Дворец Конгрессов, август 1998 г.

Когда репетиции подошли к концу, рука нашего Гренгуара стала некой невидимой волшебной палочкой. Он приобрел элегантность и изящество балерины! Но когда звучат первые барабанные удары «Праздника Дураков», его взгляд опускается, его руки простираются к публике, рассчитанные движения становятся неистовыми - почти рискуя вывихнуть руки ради того, чтобы позволить безумию наполнить себя…

 

Тот, которому изначально была отведена роль простого поэта, обладающего оперным голосом, становится в процессе репетиций настоящим насмешником-хамелеоном. Он придает некую двусмысленность своему персонажу, некую тень, некий надлом, который придает ему глубины. Брюно поражает нас своей требовательностью. Этот парень с красивым, немного отстраненным лицом и икрами велосипедиста (ничего не могу поделать, он все время в шортах!) учит меня, по-своему, моей профессии… В нем чувствуется профессионализм, который мы для себя классифицируем как «американский»… Эта требовательность к себе в работе – именно то, чего нам частенько не хватает!
Когда он репетирует – он умеет забыть о том, что и так обладает талантом. Он не сосредотачивается ни на чем, кроме работы. Возможно, именно благодаря ему я осознала, что именно благодаря напряженному труду возможно обрести то самое пресловутое мгновение свободы, когда раскрывается все волшебство таланта артиста.
Люк – он тоже сосредоточен, но совершенно по-другому. Он светел, как настоящее солнце. В нем не чувствуется ни тоски, ни особенных заморочек. Он – классный, вполне в духе постера Боба Марли, висящего в его гримерной. Ритм у него в крови. Он перевоплощается в Клопена, даже не надев костюм. Это – наиболее современный персонаж «Собора Парижской Богоматери», защитник вдов и сирот, немного потрепанный жизнью. Возможно, роль, наиболее близкая к жизни самого Люка… Возможно, этот вагон счастья часто бывал сбит с рельсов жизни до «Собора..», я не знаю… В любом случае, невозможно петь так, как он, по чистой случайности, я уверена!
Он, Люк, настолько одарен, что каждый раз, когда он репетирует, я прихожу смотреть. Для меня это пир духа. Его роль в «Соборе..» требует недюжинной физической подготовки. В одной из ключевых сцен – во Дворе Чудес – он даже упражняется на балке, подвешенной в воздухе.

 

Расскажу небольшую историю: именно благодаря этой знаменитой балке и благодаря мне у Люка появилось прозвище, которое и по сей день заставляет нас долго смеяться. Я этого не хотела, но так получилось. В первый раз, когда шла репетиция упомянутой сцены, я была в зале. Гигантская балка спускалась с потолка, и на ней - мой Люк. Он казался очень довольным: как рыба в воде! У меня перехватило дыхание… И вот вместо традиционного изумленного «оххх..» с моих губ сорвались слова, которые мозг не успел даже осознать. И вот она я, полюбуйтесь, прямо в центре зала Дворца Конгрессов, задрав голову, ору во весь голос: «Эй, моя большая черная палка, ты разобьешься!» В тот момент, когда я слышу собственные слова и осознаю, что именно только что сказала, мир делает скачок вокруг меня. Вся красная от смущения, я бормочу нечто вроде «не надо, нет тут никакого намёка… просто…ну.. он же, посмотрите, он держится за.. большую.. черную.. балку…» - стараюсь выкрутиться, но безуспешно, общий дикий смех только усиливается. Я клянусь, это не было похотливым намёком на то, что постоянно мерещится по вечерам недоразвитым подросткам! Короче, в тот день я допустила ОГРОМНЫЙ ляп, весть о котором во мгновение ока облетела весь Дворец Конгрессов, и кличка прочно приклеилась к несчастному Люку!
Во время репетиций балка болтается невысоко над сценой, и Люк балансирует на ней с легкостью канатоходца. Без сетки. Я вижу, как он осваивается, в эти долгие августовские дни: он поёт, танцует, прыгает, растягивается, цепляется. Добавляет рискованных элементов в свои движения. Но очень скоро его «игровая площадка» перемещается выше, и встает вопрос о страховочном тросе для артиста… Что меня беспокоит – это то, что сейчас, во время репетиций, никакого дублера не предусмотрено! Люк, в свою очередь, там, на высоте, не заморачивается. Он не собирается подчиняться правилам. Он – глава Двора Чудес, и, как я думаю, ради сохранения аутентичности, «канатоходец» хочет остаться «на канате», перестать терять равновесие и цепляться, перелетая с места на место, как настоящий Клопен. Кошмар для всех страховых компаний!
Это – один из тех редкий случаев, едва ли не единственный, когда он не получит своего. Триста представлений во Дворце Конгрессов – и каждый вечер я бежала на левый край от сцены, чтобы посмотреть на него, парящего в воздухе, с почти невидимыми привязями за спиной. Он был неподражаем, мой высоколетящий Люк. Я тоже хотела быть Клопеном!

Посреди изнуряющей августовской жары, между мной и Даниэлем Лавуа по-прежнему царит лютый канадский холод. Ничего не могу с этим поделать, едва он открывает рот, я опускаю глаза. Таков для меня эффект его присутствия. Чем ближе мы к премьере, тем меньше я его понимаю. С губ этого великана слова слетают в час по чайной ложке. Мсье Даниэль неутомимо бродит по пустому зрительному залу Дворца, с книгой в руке, чтобы проникнуться своей ролью – одержимого священника. И в конце концов он становится им, сумасшедшим Фролло! Его черты заостряются, кожа лица приобретает восковой оттенок, спина горбится. В коридорах Дворца Конгрессов его шаги, всё более медленные и тяжелые, меня пугают.
Забавно вспоминать сейчас, что в тот момент Даниэль единственный из нас понимал, что то, что вот-вот произойдет – очень важное событие, и в наших руках – необработанный брильянт. В «Ты уничтожишь меня» (Tu vas me détruire) я вижу его титаническую борьбу: «Публика должна почувствовать корнелевскую* дилемму этого священника: его больное, неудержимое желание обладать Эсмеральдой и верность клятве Богу, которой он связан».

 

Даниэль хочет представить Фролло не извращенцем, а просто человеком, упершимся в стену. И вот Даниэль – там, между двумя каменными блоками, которые пытаются его раздавить. Он поёт, как псалом, углубившись в себя: «Ты разрушишь меня – и я навсегда прокляну тебя… Я воспламеняюсь и уничтожаю сам себя…» Он отталкивает стены, собираясь с силами и изнемогая, так истерзала его страсть к прекрасной Цыганке. Иногда Фролло берет верх над самим Даниэлем, сводя его с ума. Он так старается постичь свой персонаж, извилистые тропы и глубины его личности, что временами ему становится трудно петь. И пока Даниэль не нащупает почву под ногами, он не обратит на нас ни единого взгляда. Я украдкой наблюдаю за ним. Пока мы еще не осознали, какой золотой слиток держим в руках, - Даниэль уже начал этот слиток плавить, и вскоре сделает из него себе перчатки.

*Интрига трагедии Корнеля «Сид» – выбор между двумя сильными чувствами, любовью и местью. По аналогии трагедия Фролло – выбор между страстью и религией.