Только обрывочные картинки, и я не знаю толком, что они означают,

Воспоминания это или вымыслы.

А во многих случаях исчезли и сами эти обрывки -- остались только

Слова; я еще способен рассказывать и даже слишком хорошо рассказывать разные

Истории (по части анекдотов со мной не может тягаться никто, кроме морских

офицеров и профессиональных рассказчиков), но теперь от моих историй остался

Один остов. В них идет речь о ком-то, кто проделывает то-то и то-то. Но это

Не я, у меня с ним нет ничего общего. Он скитается по разным странам, о

Которых я имею представления не больше, чем если бы никогда в них не бывал.

Иногда в своих рассказах мне случается упомянуть красивые названия, которые

Можно вычитать в Атласе, -- Аранхуэс или Кентербери. Они рождают во мне

Совершенно новые образы, как бывает с тем, кто никогда не путешествовал; мою

Фантазию будят слова -- вот и все.

Однако на сотню мертвых историй сохранялись одна-две живые. Эти я

Вызываю в памяти с осторожностью, не часто, чтобы они не износились. Выужу

Одну, передо мной воскреснет обстановка, действующие люди, их позы. И вдруг

Стоп: я почувствовал потертость -- сквозь основу чувств уже проглядывает

Слово. Я угадываю: это слово вскоре займет место многих дорогих мне образов.

Я сразу останавливаюсь, начинаю думать о другом -- не хочу перетруждать свои

Воспоминания. Но тщетно -- в следующий раз, когда я захочу их оживить,

Многие из них уже омертвеют.

Я делаю вялую попытку встать, чтобы найти фотографии Мекнеса в коробке,

Которую я задвинул под стол. Но к чему? Эти возбуждающие средства больше не

Оказывают действия на мою память. Как-то я нашел под бюваром маленькую

Выцветшую фотографию. Улыбающаяся женщина у фонтана. Я долго смотрел на нее,

не узнавая. Потом на обороте прочел: "Анни. Портсмут, 7 апреля 27 года".

Никогда еще я не испытывал с такой силой, как сегодня, ощущения, что я

Лишен потайных глубин, ограничен пределами моего тела, легковесными мыслями,

Которые пузырьками поднимаются с его поверхности. Я леплю воспоминания из

Своего настоящего. Я отброшен в настоящее, покинут в нем. Тщетно я пытаюсь

Угнаться за своим прошлым, мне не вырваться из самого себя.

Стучат. Это Самоучка: я совсем забыл о нем. Я обещал показать ему

Фотографии, привезенные из моих путешествий. Черт бы его побрал.

Он садится на стул. Напряженные ягодицы уперлись в спинку, негнущийся

Корпус подался вперед. Вспрыгнув на кровать в изножье, я зажигаю свет.

-- Зачем же, мсье? И так было очень хорошо.

-- Слишком темно, чтобы рассматривать фотографии...

Он не знает, куда девать свою шляпу, -- я беру ее у него из рук.

-- Вправду, мсье? Вы мне их покажете?

-- Конечно.

Я действую с расчетом -- я надеюсь, что, пока он их рассматривает, он

Будет молчать. Ныряю под стол, выталкиваю коробку к его лакированным

Ботинкам и кладу ему на колени охапку почтовых открыток и снимков -- Испания

И Испанское Марокко.

Но по его открытому, смеющемуся лицу вижу, что горько ошибся, надеясь

Заткнуть ему рот. Он бросает взгляд на вид Сан-Себастьяна, снятый с горы

Игуэльдо, осторожно откладывает его на стол и несколько мгновений молчит.

Потом вздыхает:

-- Ах, мсье, вам повезло. Если верить тому, что говорят люди,

Путешествия -- лучшая школа. Вы согласны, мсье?

Я делаю неопределенный жест. К счастью, он еще не договорил.

-- Наверно, это переворачивает всю душу. Если бы мне довелось однажды

Куда-нибудь поехать, мне кажется, перед отъездом я описал бы на бумаге все

Мельчайшие черточки своего характера, чтобы, вернувшись, сравнить -- каким я

Был и каким стал. Я читал, что некоторые путешественники и внешне и

Внутренне изменялись настолько, что по возвращении самые близкие

Родственники не могли их узнать.

Он рассеянно вертит в руках толстую пачку фотографий. Берет одну и, не

Глядя, откладывает на стол; потом напряженно всматривается в следующий

Снимок, на котором изображена статуя святого Иеронима с кафедры собора в

Бургосе.

-- А вы видели в Бургосе Христа в звериной шкуре! Есть очень любопытная