Слот 5.2. Отсутствие способности к сексуальной жизни

В данном случае дается метафорическая оценка изначальной (или приобретенной без внешнего вмешательства) неспособности к естественным и необходимым действиям. Ср.:

l Если Масхадов все это делать не хочет — у него развивается политическая импотенция — то мы ему поможем (А. Архангельский); Примаков так прямо и сказал, что задуманная правительством стерилизация превратит нас в евнухов. Пришлось ему объяснить, что стерилизация — обычный экономический термин (А. Кудрин); В условиях тотальной импотенции Рушайло один из тех, кто способен на резкие действия (А. Хинштейн).

Подобные метафоры позволяют представить соответствующий объект как лишенный необходимых свойств, неполноценный, несчастный, достойный сочувствия (а в случаях самокастрации — еще и поразительно глупый).

При рассмотрении закономерностей использования сексуальной метафоры в политических текстах обнаруживается несколько типовых приемов поддержки «сексуального напряжения» текста.

Во-первых, некоторые политики и журналисты злоупотребляют двусмысленными фразами. Многозначные выражения с сексуальным подтекстом всегда считались крайне неприличными в политической речи, но, видимо, моральные нормы в последние годы стали значительно мягче.

Например, журналист так рассказывает о заседании Государственной думы:

l Депутат Шандыбин прямо из зала заорал, почему Слиска ему не дает, на что отвыкшая от молчания главная спикерша ответила, что кому хочу, тому и даю (Н. Шипицына).

Позднее некоторые депутаты требовали от Василия Шандыбина извинений, но коммунист категорически отказался признать свое поведение непристойным. Впрочем, удивляет и речевая манера вице-спикера Государственной думы Любови Слиска.

Ср. также:

l Спор Старовойтовой с Явлинским закончился фразой: «С дамой я предпочел бы заняться делом более приятным» (И. Боброва).

Во-вторых, некоторые журналисты и читатели стремятся найти сексуальный подтекст даже в тех случаях, когда автор на него, скорее всего, не рассчитывал: это относится, в частности, и к высказываниям Виктора Черномырдина: «Вечно у нас стоит не то, что нужно»; «Не кто под кем, а все мы здесь депутаты», а также к загадочному признанию саратовского губернатора Д. Аяцкова: «Я завидую Монике Левински».

Возможно, сюда же следует отнести использование в политических текстах грубо-просторечных названий некоторых частей тела. Ср.:

l Все-таки удивительно: как мы все ухитряемся привыкнуть жить в возу сена, с интересом наблюдая процесс горения серных спичек в непосредственной близости от собственной задницы (О. Романова); Доренко погрозился «надрать задницу» врагам (Н. Бокрина).

Как отмечает В. Н. Шапошников, в современной прессе «степень низости слов мало знает эстетических и этических пределов, поэтому используется все… На создавшемся фоне частичные отточия и укороченные буквенные комплексы (зас-цы, ж…, чернож…, поср…ть) глядятся как акты целомудрия» [1998, с. 224].

Рассмотренные материалы показывают, что сексуальная метафора в последние годы действительно превратилась в одну из ярких примет русской политической речи. Все более детальной становится структурированность исходной понятийной сферы: особенно это относится к фреймам «Сексуальные извращения», «Сексуальное насилие», «Продажная любовь», «Неспособность к полноценной сексуальной жизни».

Вполне возможно, что здесь действует рассмотренная Ст. Ульманном закономерность: источниками метафорической экспансии обычно становятся обозначения реалий, которые очень актуальны для общества, хорошо известны людям и вызывают их повышенный интерес. Наблюдения показывают, что сексуальные метафоры в современной политической речи, как правило, имеют пейоративную эмотивную нагрузку и одновременно помогают выразить отношение к моральной распущенности, противоестественности существующего положения дел, к забвению фундаментальных для русского народа нравственных ценностей. Вместе с тем злоупотребление сексуальными метафорами часто демонстрирует пренебрежение авторов к существующим в национальном сознании моральным преградам, традициям и правилам культуры речи. Отечественные СМИ в течение многих десятилетий обходились без сексуальной метафоры, и это надо отнести к одному из немногих достоинств существования цензуры. К сожалению, отмена внешнего надзора над журналистами не обеспечила повышения внутренней культуры работников СМИ, не способствовала формированию у них чувства ответственности за каждое свое слово перед читателями, слушателями и зрителями. Остается надеяться, что новое поколение носителей русской культуры найдет другие источники метафорической экспансии.

 

* * *

Подводя общие итоги рассмотрения антропоморфной метафоры, отметим прежде всего «разные судьбы» исследованных моделей в современной политической речи. Наибольшее развитие получили модели (и их отдельные фреймы, слоты) с концептуальными векторами тревожности, агрессивности, отклонения от естественного порядка вещей (болезнь, сексуальные извращения и др.). Как уже было сказано, самой продуктивной и востребованной оказалась морбиальная метафора, а практически не встречавшаяся ранее в официальных текстах сексуальная метафора превратилась в заметное явление. Несколько увеличилось количество образов, связанных с метафорическим использованием наименований частей человеческого тела, его органов и физиологических действий. С другой стороны, заметно, сократилось использование метафоры родства: видимо, типичные прагматические смыслы подобной метафоры (душевная близость, взаимопомощь и др.) мало созвучны современной политической сфере.

Глава 3
”
Субсфера «Социум»
как источник политической метафоры

В настоящей главе рассматриваются четыре основные метафорические модели, основанные на понятийных сферах социальной субсферы, — криминальная метафора, военная метафора, театральная метафора (точнее — метафора сферы зрелищных искусств), метафора игры и спорта. За пределами специального рассмотрения остались экономическая метафора, образы, восходящие к изобразительному искусству, и ряд других моделей, мало характерных для современной политической речи. Высокая употребительность и широкие возможности в развертывании рассматриваемых метафорических моделей, видимо, связаны с тем, что в современном российском национальном сознании политическая деятельность часто понимается, структурируется и осуществляется (в политике Слово — это и есть Дело) на основе концептов «преступность», «война», «театр», «цирк», «игра», «спорт». Вероятно, существуют в российском политическом дискурсе какие-то концептуальные векторы, которые определяют востребованность именно такой метафоры. С другой стороны, отражаясь в метафорическом зеркале, эти векторы оказывают обратное воздействие на социальную оценку политической ситуации, еще более усиливая пессимистические настроения.

]3.1. Криминальная метафора

Базисная метафора СОВРЕМЕННАЯ РОССИЯ — это ПРЕСТУПНОЕ СООБЩЕСТВО стала одной из доминантных моделей политической речи последнего десятилетия. Криминальная метафора — представление современной российской действительности как преступного мира, где нет места гуманистическим отношениям. Ее существование связано, в частности, с тем, что вместо прежних социальных заблуждений об отмирании преступности в мире побеждающего социализма в нашем обществе все шире распространяется миф о всемогуществе преступного мира, о преступлении как о единственном средстве добиться справедливости и даже просто выжить, о России как стране преступников.

Специалисты отмечают, что в российской ментальности сформировалось совершенно недоступное пониманию иностранцев отношение к справедливости, закону и его нарушителям [ Вежбицка, 1996, с. 37; Левонтина, Шмелев, 2000, с. 282; Степанов, 1997, с. 432—433; Рябцева, 2000 и др.]. Многие граждане проявляют удивительную снисходительность к преступникам, ищут и находят для них всевозможные оправдания, искренне считают, что в «этой стране» невозможно жить в гармонии с законами, поскольку, как известно, строгость российских законов компенсируется необязательностью их исполнения.

Показательно, что иностранцы иногда просто не в силах осмыслить привычные для наших граждан выражения. Так, один из известных английских юристов на семинаре в Екатеринбурге никак не мог понять выражения «вор в законе» и долго объяснял собравшимся его полную абсурдность: «Вор — это гражданин “вне закона”, а не “в законе”: нарушение статей уголовного кодекса не может быть законным».

Следует отметить, что криминальная метафора достаточно традиционна для российской политической речи: например, в советской прессе политических противников правящей элиты (троцкистов, зиновьевцев, позднее — диссидентов) постоянно называли уголовниками, бандитами, гнусной шайкой. Однако в современной России криминальная метафора стала настолько распространенной, что иногда создается впечатление, что сейчас ни один стремящийся к успеху политический деятель или журналист уже не может обойтись без уголовной метафоры или хотя бы без уголовного жаргона. Даже президент России позволяет себе на встрече с лидером Великобритании цитировать высказывание одного из полевых командиров о «козлах» и говорит о необходимости «мочить» террористов «в сортире».

При детальном рассмотрении метафорической модели «Россия — это преступное сообщество» легко выделяются следующие фреймы.