Повествование Терамена Тезеюо смерти Ипполита из «Федры» Расиновой

 

Лишь выступили мы за град из стен трезенских,

Печальные стражú вокруг его текли,

И горесть так, как он, в молчании влекли.

Микенский путь его наполнен был тоскою.

Вождями правил он коней своей рукою,

Коней строптивых сих, что были иногда,

Взыванию его послушны завсегда.

Склоненная глава и очи возмущенны

С плачевной мыслью быть являлись соглашенны.

Тогда ужасный вопль изшел на нас из волн,

Весь воздух возмутил, и воздух стал им полн:

Земля из чресл своих подобно восклицала

И гласу глубины, стоная, отвечала.

Злой трепет застужал в нас кровь во злы часы;

От страха конских грив вздымалися власы.

Воздвиглась на хребте текущия долины

Кипящая гора из водныя средины.

Вал ближится, биет, разит, ломаясь, в брег,

И в пене на брега чудовище изверг.

Широкое чело рогами воруженно,

И желтой коркою всё тело покровенно.

Дичайший был то вол, прегрозный был то змей,

Он хвост виющийся, вияся, влек землей.

Дрожали берега его пречудным ревом,

И небо на него, гнушаясь, зрело с гневом.

Земля пугалась им, испорчен воздух стал,

И вал, что нес его, со страхом утекал.

Бесплодну храбрость все в час оный оставляли

И в храме близком тут убежища искали.

Лишь пребыл Ипполит, достойный сын твой, смел:

Хватает лук, сдержав коней, и ищет стрел.

Стрелил в него, рука не сделала обману,

И учинил ему в боку глубоку рану.

В свирепстве боль его беспамятна бросал,

Бросаясь, он взревел и пред конями пал.

Валяясь, пламенну гортань им разверзает,

Их кровью и огнем и дымом покрывает.

Их трепет поразил, летят во оный час,

Как необузданны, невнятен стал им глас.

Кровавы в их устах железо мочат пены,

И тщетну подают сдержать их силу члены.

Вещают, что еще был видим некий бог,

И гнал коней, чтоб князь сдержати их не мог.

На камни набежав, они низверглись с страхом,

Ось преломилася великим сим размахом,

И колесница вся летела по кускам.

Смятенный Ипполит падет тут в вожди сам.

Не гневайся! сей вид, вина мне мук сердечных.

Мне будет, государь, источником слез вечных.

Я зрел, увы, я зрел, что он от тех коней,

Которых сам питал, влачим в беде был сей.

Взывает их; но глас его их устрашает.

Бегут. Влачение всё тело изъязвляет,

Весь дол наш скорбный вопль в отзывах разглашал;

Впоследок яростный скок конский утихал.

Вблизи старинных сих гробов остановились,

Где праотцев его тела царей сокрылись.

Я бег, стеня, к нему, и стража вся туды.

Его дражайша кровь казала нам следы.

Стал камень ею мокр, игольными кустами

Удержан, кровный знак в них зрим был со власами.

Прибег, воззвал его, он руку подает,

Отворит лишь глаза, опять скрывает свет:

«Отъемлет, говорит, мой небо век безвредный;

О друг мой, не оставь ты Арисúи бедной!

Когда родитель мой узнает, что я прав,

И будет сожалеть, ложь правдой почитав;

Смягчить пролиту кровь, тень жалобы гласящу,

Скажи, чтоб он имел к ней мысль уже немстящу

И возвратил бы ей…» Сим словом век скончал.

Я тело лишь его беззрачно удержал,

Плачевный вид, чем гнев богов явлен жестоко,

И что уж и твое узнать не может око.

 

И. С. Барков

 

Федр

 

 

Плывущая собака через реку

 

           Кто гнаться за чужим охоч, свое теряет,               

           Как подлинно о том нас басня уверяет.               

 

Собака мяса часть через реку несла,

И, тень свою узрев в воде, когда плыла,

Подумала, что пес такую ж мчит находку,

И, чтобы вырвать, вдруг хотела взять за глотку.

Завистливый кобель как рак на мель попал,

Свой упустил кусок, другого не достал.

 

 

Треснувшая лягушка и бык

 

           Не должен никогда равняться с сильным бедный;               

           В противном случае конец получит вредный.               

 

Увидев Жаба, что гуляет в поле Бык,

Позарилась, что он пред ней чресчур велик,

И дулась с зависти, чтоб морщевата кожа

Была величиной во всем с бычачьей схожа.

А как потом она спросила у детей:

Уже ли более Быка? сказали ей:

«Нет, матушка, еще ты меньше, как зверина».

Пошире раздалась у Жабы кожурина,

Затем, что дулася всей силою она.

Чья больше, вопросив опять, величина?

«Бык более», – на то ответствовали детки.

Досадней сей ответ был Жабе горькой редьки,

И напыщалась столь, что крепче не могла,

Доколе дрожжи все на месте пролила.

 

<1764>

 

Дионисий Катон