Июля / 3 августа 1891. Понедельник.

На судне

Весь день прекрасная погода. Путешествие морское — из лучших, ка­кие только бывают. Продолжал читать о теософизме, снабженный меха­ником судна, как видно, человеком любознательным.

Июля / 4 августа 1891. Вторник.

Хакодате

Было еще темно, когда раздалась на палубе музыка — это старик-капи­тан, природный швед, натурализованный голландец, с таким шиком проходил мимо стоящих на рейде шести английских военных судов; плохо как-то шик вышел, точно некстати сказанная лесть. Но на берегу ждало меня истинное удовольствие. О. Арсений с некоторыми встретил еще на судне, и с ним на шлюпе я поехал на берег. Каково же было мое изумление, когда увидел на берегу, должно быть, всех хакадатских хрис­тиан, собравшихся встречать,— и это в пять часов утра! Впереди же всех — дети, наперед девочки, потом мальчики, разодетые в лучшие платья, с букетами цветов в руках! Нечего делать, нужно было идти в процессе: вперед дети с цветами и дирижирующими им учителями, потом мы с о. Арсением, причем я в том же подряснике, в каком был на судне (если бы знать, надеть бы нужно рясу и панагию), за нами все множество христиан. В Церковь, где о. Петр Ямагаки ждал с крестом; я переоделся до входа в Церковь, в доме о. Арсения. После литии прочтены были два приветственных письма: одно от христиан, другое от школы. Я сказал небольшую речь, в которой главное было воспоминание, как началась Церковь в Хакодате.— После [?] с часу девяти, снимались все в фотогра­фии, группой, на дворе Миссии. Посетил всех в стане Миссии, причем бросилось в глаза следующее: молодые миссионеры (сначала о. Сергий Глебов, потом ныне о. Арсений) слишком уж заботятся об удобствах служащие. и прислуги; помещения для всех здесь (исключая разве на­чальника школы Матвея Като), можно сказать, роскошные; в Токио не имеют подобного служащие; здесь и для слуги Павла — «это вот его се­мейная, а это — большая — приемная комната».— Ремонт требуется боль­шой только малярный, как-то; покрасить крышу Церкви, ограду (чтобы не сгнила), школы снаружи и прочее.

Перед вечером сходили на кладбище: наши русские все в тени от разросшихся дерев, которые я когда-то сажал прутиками; и как мелодич­но шумят здесь листья, какую добрую меланхолию навевают! Так бы и стоял все и слушал голос своего сердца, требующего упокоения — общей участи всех... Японское — наших русских христиан — кладбище непри­ветливо совершенным отсутствием тени: только могилы, почти все бед­ные могилы и трава.

Вечером было собрание попечителей — «севаниквай». Всех здесь две­надцать членов: девять мужчин, три женщины. Председатель о. Петр; главный же из членов — кванрися — Пантелеймон Хингасиура — подал ныне в отставку, и оная принята, ибо давно уже просится он вон. И на нынешнее собрание пришел с запахом водки. Больше всех говорил Алексей Иманага, говорил также Матфей Като; все прочие молчали; из женщин отказалась, по беременности, Текуса, дочь о. Сакая. О. Петр довольно деятельным явил себя и на собрании: он предлагал темы рас­суждений, он собирал голоса и прочее. Но не совсем, однако, был при­говорен к собранию — кое-что тут же рассчитывал и разыскивал, заставляя ждать всех.— Я предложил отныне ходить с тарелкой или кошельком в Церкви для сбора денег.

Говорил ныне с матерью о. Петра Ямагаки, преследующей его жену: звал ее в Токио, ибо, здесь живя, не перестанет, по-видимому, по сварли­вости и неуживчивости своей, расстраивать семейное счастье о. Петра и производить соблазн в Церкви: ни ласки, ни строгие слова не слушает, и отсюда, говорит, не уйдет.

На собрании попечительства предложил будущей весной всем хрис- тианинам и христианкам по деревцу посадить на кладбище — тем и заме­щена будет нынешняя пустота.

Июля / 5 августа 1891. Среда.

Хакодате

Утром осмотрены здания для определения — что нужно ремонтиро­вать, и сказал сделать вызов маляров, чтобы отдать по подряду работы.

Делал посещения севанинов и всех христиан по порядку дороги. Самый богатый — Захария Яманака: дом на иностранную ногу, но пусту­ет, должно быть, наполовину, сей дом и отсутствуют в нем иностранные добрые приемы и обычаи: уселся сам на диван, а гостей — на стулья; «Знает ли приемная дочь (Вера, дочь брата Алексея, двойня к Сусанне) молитвы?» — куда он посылает ее,— «учат ли Закону Божию?» — «Свя­щенное Писание читают»,— говорит,— «есть и уроки»,— добавляет дочь. Плохое христианское воспитание и ни йоты заботы о православии! — Дочь Пантелеймона Хингасиура, Анна, воспитанница нашей Суругадай- ской школы и ныне — учительница в здешней Правительственной шко­ле, рассказала, что какая-то Анисья, наша православная, сделалась на­ложницей англичанина здесь Неппоп’а,— имеет от него двух детей, из коих старший уже ходит в школу; просил я Анну посоветовать Анисье ходить в Церковь и возобновить свое христианское сердце, пусть уже бросит стыдиться своего положения; вероятно, не собственною воле- нию она отдалась в наложницы,— и ныне уже мать детей — только закон­ного благословения не имеет, чтобы быть во всем как и другие честные женщины; получить же благословение не от нее, а от мужа зависит.

Но какие же бедные есть христиане, вроде отца ныне находящегося в Семинарии Алексея Нунокава! Советовал Церкви иметь попечение о таковых.

Павел Канеко с женой Текусой Като — хорошие, по-видимому, хрис­тиане. У них — у первых из японцев — видел на столе русский самовар, подаренный им о. Сергием Глебовым, и с удовольствием в три часа при посещении выпил чаю по-русски. Он, кажется, будет канрися в попечи­тельстве; служит он ныне в каком-то банке.

Вечером было «симбокквай» христианок; собрались в доме Женской школы; было до шестидесяти христианок, больших и малых. Говорили сначала девочки, человек восемь; потом Василиса, вдова Лазаря, мать Герасима, плотника; уморила старуха; заставила долго ждать, пока снаб­дила себя очками из огромного ящика, потом преплохо читала из Дея­ний об Анании и Сапфире, пропустила строку, так что вышло непонят­но; объяснения почти никакого не сделала, да и какого же ждать от нее! Почти усыпила.

Матрена, дочь о. Сакая, жена Кимура,— сказала очень дельно, только конец — приложение ко мне вышел лишний (о любви и людях,— и вот, мол, любовь); Марина, жена о. Петра — о звезде и волхвах, приноровив преуморительно первое ко мне, второе к себе. Угощение чаем и бискви­тами; избрание на место Текусы в Попечительство; закрытыми билети­ками избрана Матрена, сестра Текусы; прием и внос в книгу собранных денег (я дал одну ену). Собрание вышло вообще очень интересным, только было мало оживлено.