А. А. ЛЮБИЩЕВ (1890—1972). Генетика и этика


 

Настоящая статья являет собой размышления по поводу статьи В. П. Эфроимсона «Генетика этики», присланной мне автором «на разнос», так как мы, несмотря на очень дружественные отношения, принадлежим к разным лагерям, и Владимир Павлович во всех своих высказываниях всегда оказывался ортодоксальнейшим, можно сказать «густопсовым», дарвинистом. Задачей его работы по письму было попытаться объяснить происхождение этики путем естественного отбора, «показать, почему человек в общем и целом, в своем большинстве и в большинстве поступков, вопреки всякой логике и здравому смыслу, вопреки всему решительно все- таки порядочен». По мнению одного биолога, читавшего рукопись в первом варианте, объяснение этики естественным отбором является «последней надеждой» (для кого?).

 

Я, конечно, не рассчитывал, что рукопись Эфроимсона меня переубедит, не рассчитывал я также, что и мне удастся его переубедить, и поэтому полагал, что мой «разнос» ограничится указанием на то, что для меня кажется совершенно ошибочным. Но прочтя рукопись, которая еще далека от окончательной формы, я был несказанно удивлен и обрадован, так как в постановке проблемы была обнаружена такая широта, которая у «густопсовых» отсутствует. Для этого приведу заключение, которое дает общий обзор статьи: «Европа прожила Средневековье, черпая этику из непоколебимых религий. Затем эту веру сменила рационализированная и адаптированная религия Реформации. XVIII—XIX вв. человечество прожило верой в разум и прогресс. 1-я мировая война пошатнула эту веру. Человечество обратилось к социализму и коммунизму. Но в последней трети XX в. человечество убедилось в том, что представляет собой социализм национальный, коммунизм мао-цзедуновский, нарушения социалистической законности в СССР в известные периоды нашей жизни.

Место слепой веры в религиозные запреты и догмы, кстати, во многом соответствующие требованиям общечеловеческой этики, начиная хотя бы с десяти заповедей, заняли сначала рационализм, а затем псевдодиалектическое, по существу же софистическое отношение к этике: восторжествовал иезуитский принцип «цель оправдывает средства».

Но, избавившись от религиозных догм и от веры в вождей и руководителей, которые знают все лучше других, все же нелегко жить по смутно ощущаемым законам этики, в условности которых человечество так долго и так упорно убеждали со всех сторон и так наглядно. Слишком долго проповедовались классовость, временность, условность этих законов, их субъективность. Слишком малочисленна прослойка тех, кто, не веря в религию, освободившись от политических догм, стоически готовы жить по тем законам этики, следование которым обходится так дорого. Однако эволюционно-генетический анализ показывает, что человечество с самого начала своего развития проходило жесточайший естественный отбор на закрепление тех инстинктов и эмоций, которые мы называем альтруистическими и этическими, что оно проходило жестокий отбор на становление общечеловеческого чувства справедливости, что этот естественный отбор связал все человечество единым органом — совестью. Нельзя это чувство трактовать как следствие давних пережитков религиозного воспитания, как результат массового подавления индивидуальных стремлений к борьбе за свое место в жизни, нельзя это чувство рассматривать как признак слабости, неполноценности, как защитную психологическую реакцию по отношению к сильным захватчикам.



Наоборот, чувство справедливости, совесть вела на подвиги, звала к величайшему напряжению сил, правда, не тогда, когда это напряжение нацеливалось на угнетение других людей.

Наоборот, это чувство всегда и во все времена стремились извратить, подавить захватчики и тираны. Это естественное, природное чувство совести можно временно заглушить у части или у многих. Тот, кто его лишен, легко накупит единомышленников. Он может захватить власть и создать могучую систему массового обмана и дезинформации. Но страна, которая это допустит, обрекается на деградацию. Секрет прост. К бессовестной власти быстро присасываются бессовестные исполнители. Мир не знал империи, армии, флота более могущественных для своего времени, чем империя Филиппа II. Полстолетия власти инквизиции сбросили Испанию в такую пропасть, из которой она не может выбраться много столетий. За империей Ивана Грозного неизбежно последовало смутное время. За блестящими успехами Гитлера последовал небывалый в истории разгром».

Полностью переписанное мною заключение дает прекрасное резюме статьи и чрезвычайно широко затрагивает современные проблемы этики, связь с генетикой и теорией эволюции, политикой, религией и прочим.

Но конечно, широте и свободомыслию в постановке задачи совершенно не соответствует та попытка ее решения, которую предпринял Эфроимсон. Я попытаюсь разобрать отдельные моменты, при этом чрезвычайно удобно будет ссылаться на отдельные фразы заключения. Изложение будет, вероятно, достаточно хаотическое, что вполне понятно и из чрезвычайного разнообразия затронутых вопросов и фрагментарности изложения, а также отчасти из-за состояния моего здоровья (недавно перенес тяжкую травму).

О врожденности преступлений. Мы имеем крайних антагонистов:

1) врожденные преступники (Ломброзо);

2) все люди рождаются одинаковыми — все дело в экономике (примитивные марксисты, у нас еще сохранившие многие из своих позиций).

Синтез давно дан Аристотелем в «Этике»: большинство преступлений объясняется экономическими причинами, но самые тяжкие (к числу которых Аристотель относит тиранию) экономически не объясняются. В современной советской печати самые осторожные попытки с указанием на то, что генетика тоже играет роль в происхождении преступлений (например, М. Д. Голубовский), часто вызывают решительные окрики, что биология тут не причем. Но советская практика принимает наличие «неисправимых преступников», по отношению к которым как «временная мера» (на 100 лет, 1000 или геологический период?) применяется смертная казнь, совершенно несовместимая с социализмом. Генетики склонны думать, что, хотя склонность к преступлению, как всякий фенотипический признак, есть равнодействующая генотипа и условий среды, но по аналогии с морфологическими признаками есть практически неисправимые преступники, есть обширная категория зависящих от условий и есть, так сказать, непоколебимые праведники. Есть преступления, которые иначе как склонностью к преступлениям объяснить невозможно. Поэтому крайние представители — неискоренимые злодеи и доблестные герои различаются легко. Противоположная точка зрения — нет принципиально неискоренимых злодеев, и разница между кажущимися антиподами вовсе не так велика, если вообще существует. Эта последняя точка зрения в христианстве особенно ярко выражена у иезуитов.

Среди ярких воспоминаний моего детства фигурируют романы Жюля Верна «Дети капитана Гранта» и «Таинственный остров», связанные с личностью Айртона. В «Детях» это кошмарный бандит, совершивший много преступлений, связанных с вероломством, в «Octpcme» — герой, готовый пожертвовать своей жизнью для спасения товарищей. Большинство людей считает такую фигуру совершенно нереальной, однако есть реальные фигуры исправившихся кошмарных преступников. Я только что перечел «Братья Карамазовы» и наиболее интересное узнал из примечаний. Оказывается, прообразом Дмитрия Карамазова, невинно осужденного за отцеубийство, был подпоручик Ильинский (Достоевский Ф. М. Собр. соч. 1958. Т. 10, с. 465-467), но реальный факт был почему-то смягчен Достоевским. Из официальных документов видно, что убийцей был младший брат подпоручика, сумевший превосходно подделать улики под старшего брата. Через двенадцать лет по совершении преступления и через десять лет после заключения в острог старшего Ильинского младший не выдержал угрызений совести и решился искупить свой грех освобождением невинно осужденного и принятием на себя заслуженной кары. После нового процесса настоящий убийца был приговорен к каторге, а неповинный арестант освобожден. Преступление архикошмарное: тщательно обдуманное отцеубийство с корыстными целями и оклеветание родного брата с полным успехом этого хорошо обдуманного предприятия. Что заставило младшего Ильинского сознаться в преступлении? Только совесть; шкурные соображения, даже разум были против этого.

Из заметок Достоевского (там же, с. 466-^467), по-видимому, к другому случаю, но чрезвычайно сходному, можно построить такую схему:

1) отец-мерзавец вроде Федора Карамазова, по отношению к которому сыновние чувства неприложимы (из речи адвоката на процессе Дм. Карамазова);

2) младший сын (убийца) тайно влюблен в невесту старшего брата, кутилы и беспутного человека;

3) невеста уходит от обвиненного и, возможно, выходит замуж за убийцу;

4) когда жена узнает истину, она умоляет каторжника молчать, каторжный соглашается: «я привык», но несмотря на это убийца признается в преступлении.

Лукавый разум, свободный от всяких предрассудков в смысле совести, легко заставил бы Ильинского не признаваться:

1) убив отца, я совершил полезное для человечества дело, устранив мерзавца;

2) оклеветав брата, я тоже совершил полезное дело, так как брат кутила и погубил бы свою невесту, а я ей дал счастливую жизнь;

3) сейчас я не имею права признаваться, так как от этого пострадают на всю жизнь совершенно невинные моя жена и дети, на которых ляжет пятно отцеубийцы;

4) брат уже привык к своей доле (осужден на двадцать лет, отсидел десять, а, конечно, первые десять лет каторги много легче последних), вероятно, для его морального характера это будет полезно;

5) после окончания каторги я могу обеспечить брата и дать ему возможность насладиться свободой после тяжкого заключения;

6) уходя сам на каторгу, я не могу обеспечить ни свою семью (по запискам Достоевского, младший просит старшего быть отцом его детей), ни его самого.

Получается, что исправление преступления само выглядит преступлением.

И, однако, на все доводы лукавого разума категорический императив, совесть, отвечает: «Ты должен сознаться». У Достоевского конец почему-то смазан. Смердяков (возможно, незаконный сын Федора Карамазова), естественно озлобленный, истинный убийца почему-то признается в убийстве Ивану Карамазову. Но это признание не влияет на приговор, так как сам Смердяков кончает самоубийством и в записке не пишет, что он истинный убийца. Показания Ивана Карамазова на суде производят самое странное впечатление, и он заболевает горячкой (непонятен конец, не сказано, что Иван Карамазов умер, а если он и выздоровел, то должен был предпринять дело о реабилитации брата). Вот наличие совести у Ильинского и заставляет его считать, в конце концов, положительным типом, а не отрицательным. Но как же мог положительный тип совершить кошмарное преступление? Возобладали эмоции над совестью и использовали доводы не истинного, а лукавого разума. Тут, видимо, была любовь к невесте брата, а мы знаем, что из-за любви прекрасные по существу люди могут совершать самые тяжкие преступления. Но весьма возможно и даже вероятно, что не каждый человек, а лишь человек с повышенной (врожденной или наследственной) способностью к очень сильной влюбчивости и повышенным половым потенциалом может проявить такое сильное доминирование эмоции над совестью. В этом смысле такое преступление в известной степени генетически поощряется.

Генетически нормированные эмоции и совесть — вот два фактора поведения Ильинского. А что такое совесть? По Эфроимсону, это тоже генетически нормированный отбором фактор. Выходит, таким образом, оба периода жизни Ильинского — преступление и раскаяние связаны с генетикой. Вряд ли можно согласиться с этим в рассуждении совести. Верно, что совесть в том или ином выражении можно найти, вероятно, у всех народов, но приказы, которые дает совесть, глубоко различны. В случае Ильинского совесть диктует признаться в совершенном убийстве, в других случаях она диктует: «Убить», причем и то и другое может быть в рамках одной религии. В страшной повести Шевченко «Гайдамаки» гайдамаки кинутся истреблять всех католиков и евреев, освящают мечи, и вождь их, Гонта, сам убивает прижитых им от католички малолетних детей, воспитанных иезуитами: «Не я вас казню, а присяга». Значит, даже среди православных христиан существует такое резкое расхождение в понимании совести. Да, конечно, и это один из мощных аргументов в пользу независимости морали от религии. Разбирать эти доводы сейчас нет места, но и категорический императив Гонты подчинен своеобразно им понимаемой цели спасения человечества. Католики, по мнению запорожцев и гайдамаков, уже не христиане, и, убивая своих детей, предавая их мученической смерти, он (как и Торквемада) заботится о спасении их души. Так ли дика его аргументация? Но почитайте «Дневник писателя» Достоевского. Наш великий писатель тоже считает католицизм уже не христианством, видит всюду следы «католического заговора» и призывает, Россию на войну со всей Европой во имя торжества православия. Он понимает, что это потребует огромного кровопролития, но это кровопролитие предотвратит другое, гораздо более сильное, и потому вполне допустимо. Я не вижу большого различия идеологий Достоевского и Гонты. Но Достоевский сам никого не убил! Да, не убил, а что хуже: убийство или подстрекательство, моральное развращение, приводящее к убийствам.

В басне И. А. Крылова «Сочинитель и разбойник» разбойник в аду претерпевает менее длительные мучения, чем сочинитель, влияние развращающих писаний которого продолжается долго после его смерти. Как отравление считается более квалифицированным видом убийства, чем, например, удушение или убийство при помощи ножа и топора, так и стимулирование убийства хуже убийства. Но прекрасно сказано в драме Б. Шоу «Святая Жанна»: «Неужели Христос должен быть распинаем каждое столетие, чтобы спасти людей, у которых нет воображения?» Я охотно допускаю, что президент Трумэн не способен убить человека, но он был способен отдать приказ, чтобы сбросить атомные бомбы, убившие несколько сотен тысяч людей. Летчик, сбросивший бомбу, сошел с ума, так как он «видел» результаты бомбы, а Трумэн этого не видел. Но на стороне Трумэна было большинство американцев, ненавидевших Японию за вероломное нападение на Пирл Харбор, считавших, что атомная бомба ускорит наступление мира и спасет жизнь многих американских солдат.

Но бывают рассуждения, где нет и таких оправданий. Во время разбойничьей войны сталинской России с Финляндией один мой знакомый, несомненно, умный и гуманный в своей жизни человек, как-то выразился: «Уже соображения престижа заставляют нас закончить победоносно (до поставленной цели — полного подчинения Финляндии во главе с Отто Куусиненом) эту войну». Что это значит? Мы начали несправедливую войну и несравненно более тяжелую войну, чем думали. Но из-за соображений престижа мы должны закончить порабощение маленького героического народа, хотя такой престиж будет стоить многих тысяч жизней ни в чем неповинных людей. Наконец, возьмем случай, как говорят, не столь уж редкий во время войн. Два генерала со своими частями занимают соседние участки на фронте. Между ними лично весьма неприязненные отношения. На участке одного генерала яростные атаки врага, связанные с большими потерями и возможностью поражения. Своевременная помощь соседа облегчит положение и уменьшит потери. «Пусть его (т. е. не его, генерала, а находящихся в его подчинении ни в чем неповинных солдат) потреплют», думает его сосед. Он приходит на помощь не тогда, когда его помощь наиболее эффективна (в этом случае славу победы разделил бы и его ненавистный ему сосед), а тогда, когда неудача совершенно очевидна и вся честь падает на долю пришедшего на помощь генерала. Кажется, в «Войне и мире» такой случай описан для известного, весьма популярного генерала Ермолова, но это надо проверить. Были ли случаи, когда в конце жизни такой генерал каялся в своем страшном преступлении? Я об этом не слыхал. Значит, такой генерал хуже Ильинского или среднего разбойника, который нередко с сокрушением раскаивается в своих злодеяниях. Он, конечно, не лучше, но, вероятно, не хуже.

Все дело в моральном кодексе. «Не убий» в обычном смысле слова (т. е. нельзя без провокации убить в мирное время гражданина своей страны) прочно вошло в моральный кодекс, а до внедрения новой заповеди «Всяк ненавидящий брата своего человекоубийца есть» еще очень далеко. Война не считалась преступлением, напротив, военные считались самыми почитаемыми людьми в обществе, а для крупного командира рядовые солдаты уже не люди, а просто военный материал. Помню, в первую мировую войну в одной из газет (кажется, в «Новом времени») попалась такая фраза: «Россия может позволить себе роскошь расходования резервов, чего не могут, например, Франция или Англия». Из-за большого количества населения Россия может более беспечно идти на большие потери. Такие большие потери иногда составляли даже объект хвастовства. Мой двоюродный брат, воевавший в первую мировую и погибший в гражданскую войну, возмущался хвастовством многих офицеров: «От моей роты осталось 20—30 человек и т. п.», видевших в больших потерях проявление героизма, которым можно похвастаться. Мой кузен резонно им отвечал: «Чем хвалитесь? Большими потерями. Вы хвалитесь тем, например, что взяли определенную высоту ничтожными потерями, а не тем, что от роты почти ничего не осталось».

Недостаток воображения, когда хорошие люди говорят фразы, не представляя совершенно ясно, что за этими фразами реально кроется, создает колоссальную общественную опасность, несравненно большую, чем наличие в стране нескольких сотен или тысяч бандитов, так как такое отсутствие воображения, придание чрезмерного веса «престижу» и прочему является важным источником международных конфликтов и войн, по сравнению с которыми рядовой бандитизм является жалкой игрой.

О порядочном человеке. Поэтому на вопрос Эфроимсона: «Почему же большинство людей все-таки порядочны?» можно ответить вопросом: а что такое порядочный человек? Это, конечно, человек, пользующийся уважением сограждан, а бандит, например, таким уважением не пользуется. Неправда, бандиты и разбойники всегда пользовались и сейчас пользуются уважением основной массы населения. Возьмем «Руслана и Людмилу». Там весьма положительным «порядочным» человеком является Финн, но ведь он же старался вызвать расположение Наины, сделавшись разбойником. А Гарольд Гардрада? Когда он был просто «порядочным» человеком, дочь Ярослава Мудрого отвергла его притязания, а когда он «город Мессину в раззор разорил, разграбил поморье Царьграда, ладьи жемчугом по края нагрузил, а тканей — и мерить не надо», то Ярославна согласилась стать его женой; его, кстати, избрали норвежским королем. Но, скажут, такая высокая оценка разбойничанья — дело прошлое. На родине Гардрады и вообще в Скандинавии сейчас, видимо, разбойничий дух исчез, но в такой стране, как США, чрезвычайной популярностью пользуются «комиксы», где гангстеры изображаются с довольно привлекательной стороны.

Но зато в странах социализма этого нет! Не совсем, пожалуй, так. Какой популярностью пользуются фильмы с Фантомасом; а популярная среди молодежи песня «Бригантина поднимает паруса», о чем там речь: о флибустьерах, морских разбойниках, «веселом Роджерсе» (черный пиратский флаг с оскаленным, как бы смеющимся черепом), даже о знаменитом капитане Флинте. Не разбойничья идеология сама по себе внушает ужас и отвращение, а только там, где она касается непосредственно нас.

Но есть, бесспорно, непорядочные люди, например людоеды! Современные цивилизованные люди так отошли от этого, что даже использование мертвого человека в качестве пищи для спасения жизни рассматривается как предосудительный поступок (случай с Мальмгреном в экспедиции Нобиле). Правда, страшные рецидивы массового людоедства наблюдались недавно в нашей стране (1921 —1922 гг., коллективизация и, видимо, во время последней войны), но это объяснялось уже исключительно тяжкими экономическими условиями. Мы бесконечно далеки, казалось бы (вероятно, думают многие, и генетически), от таких явлений квалифицированного людоедства, какие описаны (я имел сведения из трех источников) в некоторых местах Центральной и Южной Америки: рождают от пленных женщин детей, их воспитывают, положим, до 10-12-летнего возраста, а потом убивают и съедают, а когда пленные женщины перестают рожать, то съедают и их. В одном из советских журналов я читал, что сейчас этот обычай вышел из употребления и вообще людоедство идет на ликвидацию, так как племена догадались, что если они будут усиленно питаться друг другом, то в конце концов взаимно друг друга поедят. Но, говорят, эти племена квалифицированного людоедства отличаются изумительной вежливостью в пределах одного племени. Они не понимают абстрактной человеческой гуманности, их гуманность сосредоточена в пределах племени, вернее, может быть, что их людоедство ограничивается определенным кругом враждебных племен.

Об этом можно кое-что прочесть у нашего выдающегося путешественника Миклухо-Маклая. Он высадился с двумя слугами в совершенно неисследованном месте Новой Гвинеи и благодаря тактичному обращению сумел войти в полное доверие туземцев. Оказывается, среди посещенных им племен были и людоеды, причем один раз он не был вполне уверен, что в поданном на ужин желе не было человеческого мяса. Один из его туземных друзей рассказывал, как один из туземцев убил как бы на правильной охоте забредшую случайно девушку чужого племени и потом ее съели всем селением. Убивший девушку туземец хотел сначала ее захватить себе в жены, но жители его села воспротивились, так как в этом случае он бы один воспользовался девушкой, а тут все попробовали по кусочку.

Отказ от всечеловеческой, космополитической морали есть страшный регресс, и чудовищные следствия такого отказа мы ощущаем в XX в. Я помню войну в начале XX в. — русско-японскую. Было торжественно объявлено: «С военнопленными, как законными защитниками своего отечества, надлежит обращаться человеколюбиво», и, как правило, имело место такое обращение. Противники уважали героев противной стороны (о подвиге Рябова, матросов «Стерегущего» и «Орла» японцы сообщили русскому командованию). Регресс начался в первую мировую войну, когда военнопленных принуждали работать на работах военного характера (Мурманская дорога и проч.), а дальше пошло как по маслу.

В «Поднятой целине» представлены три положительных героя, весьма «порядочных»: Давыдов, Нагульнов, Разметнов. Нагульнов стремился рубать беляков, это доставляло ему колоссальное удовольствие, а обычные мирные работы он часто считает «бабьим делом». Разметнов наиболее гуманный из всех и ему жаль несчастных детей «раскулаченных». Но Давыдов с негодованием вспоминает, что в свое время его сестра была вынуждена пойти на скользкий путь порока. Так при чем тут «кулаки»? Они представители эксплуатирующего класса, «нелюди», к ним человеческая жалость не относится. Может вызвать возмущение, что я сравниваю «порядочного» Давыдова с людоедом, поедающим детей, прижитых с женщинами чужого племени. Конечно, Давыдов ни одного ребенка не съел, но сколько детей съела система, проводимая Давыдовым и ему подобными?

На Украине в 1940 и 1941 гг. почти не было детей, поступавших в первый класс сельских школ: дети соответствующих возрастов были нацело «съедены» коллективизацией. Вся Украина была в сильнейшей степени охвачена голодом в то время, и, принимая во внимание ее население около 40 млн., количество рождающихся около 4% и гибель от естественных причин младенцев около 30%, мы получим, что за 2 года родилось около 3,2 млн. человек, умерло от «обычных» причин около 1 млн. и около 2 млн. детей погибло в результате коллективизации. Общее число погибших от коллективизации по разным источникам определяется в 8-10 млн. человек. Большинство из них погибли тихой, голодной смертью. А ведь все они погибли как следствие деятельности «порядочных» людей.

Порядочный человек — это тот, кто отвечает моральному среднему уровню определенного коллектива. Гражданская война возникает тогда, когда оказывается два или более коллектива в одной стране, резко различающихся по своим моральным кодексам — непримиримость моральных кодексов приводит или к исчезновению одного коллектива, или к отказу от обязательности тех особенностей кодексов, которыми отличаются кодексы разных коллективов. Вырабатывается один общий моральный кодекс и следующие ему называются порядочными людьми. Как сказано в Апокалипсисе: «Хуже, что ты не холоден и не горяч, а тепел, и я изблюю тебя из своего рта». Порядочный человек — теплый человек. Он вполне приличен в нормальное время, но «возникает какая-то идеологическая мутация», отнюдь не связанная с хромосомами, массовый психоз, один коллектив расщепляется на два с непримиримыми идеологиями, и вполне «порядочные люди» превращаются в чудовища. Вернее, для лиц иного коллектива они кажутся чудовищами, а сами они считают своих противников чудовищами, «нелюдями» и проч.

«Кто борется с чудовищем, пусть остережется, чтобы самому не сделаться чудовищем», как сказал Ницше и сам показал, что не остерегся и, критикуя многие отрицательные явления, сам создал чудовищную идеологию. Энвер, Талант и прочие младотурки, усвоив европейскую культуру, разрушили мусульманскую основу Турции и первыми (до Гитлера) осуществили геноцид на армянах. Борьба с чудовищем царизма привела к возникновению несравненно худшего чудовища — сталинизма, а сталинизм породил гитлеризм. Так может быть, остеречься невозможно и всякий борющийся с чудовищем неизбежно сделается чудовищем? К великому счастью для человечества тот же XX в. породил не только чудовищ. Борьба ненасильственными средствами, призыв к хладнокровию в разгар борьбы — все это уже дало замечательные плоды и имеет уже целую серию мучеников (Ганди, Кеннеди, М. Л. Кинг, самосожжение буддистов и квакера в США и проч.), но все это новое этическое движение никак не связано ни с хромосомами, ни с естественным отбором, а с идеологическими мутациями, если можно так выразиться, на вполне идеалистической, а не материалистической основе.

Что такое преступление? Но если определение порядочного человека относительно, то возникает вопрос, как лучше всего определить преступление. Оно уже дано как определение «греха» в известной проповеди Иоанна Златоуста: «Смерть, где твое жало? Ад, где твоя победа? Жало смерти — грех, сила же греха — закон». Там, где нет закона, нет и преступления. Могут ли быть преступления у животных? Эфроимсон приводит ряд цитат из Киплинга о «законе стаи». Так как стадность — чрезвычайно широко распространенное явление, связанное с наличием вожаков, нормами поведения членов стаи, то можно говорить о законе стаи на чисто инстинктивной основе. Мы не будем говорить сейчас о генезисе таких инстинктивных законов, большинство человеческих законов так или иначе формулируются на разумной, а не инстинктивной основе. Но и природа человеческих разумных законов чрезвычайно разнообразна. Самое широко распространенное — собрание законов в виде кодекса в каждом государстве, обязательное для всех граждан. Есть особый термин для обозначения такого права (я не могу его вспомнить, обозначим просто кодекс). Есть обычное право: совокупность неписаных законов, молчаливо принимаемых населением, и мы знаем, что и в судах с этим обычным правом считаются. Есть религиозное право — источник кодексов в государствах, признающих государственную религию, и есть, наконец, естественное право.

Естественное право исторически выводилось из религиозного, и потому марксисты склонны отрицать его необходимость. Для марксистов ближайшая цель — осуществление внеклассового общества, для достижения этой цели можно не брезговать никакими средствами, а с ликвидацией классового общества исчезнут и пережитки классового общества — преступления, право будет вовсе не нужно. Это вовсе не карикатура, а так думали все «порядочные» марксисты времен гражданской войны. Почему после смертной казни было не бессрочное или длительное заключение, а 10 лет? Через десять лет, энтузиасты верили, будет построено бесклассовое общество, незачем держать в тюрьме более длительные сроки. На самом деле марксизм тоже включал естественное право, но не на религиозной, а, как они думали, на строго научной основе.

Без опоры на естественное право нельзя оправдать не только революцию, но даже многие крупные реформы, например освобождение без вознаграждения-рабов или крепостных. Ведь священнейшим правилом всякого законодательства является: «Закон не имеет обратной силы, нельзя судить по несуществующему закону». Рабовладение в США до середины XIX в. было вполне легально, и каждый гражданин, не совершив ни малейшего преступления, мог вложить свой капитал в рабов — и вдруг все рабы освобождаются без вознаграждения, и он, не совершив никакого преступления, теряет свое имущество, его наказывают по несуществующему закону. На самом деле освобождение рабов произошло вследствие естественного права. Человек рожден свободным (декларация Руссо о независимости), тот, кто имел рабов, всегда нарушал этот естественный закон. Не введен новый закон, а восстановлен все время нарушающийся старый. Так же оправдывается поступок Вашингтона. Он — бывший офицер английской армии (а офицерство, как известно, там было добровольно), присягавший королю, участвовавший в завоевании Канады, и вдруг он идет против законного монарха. Основа — естественное право, декларированное опять Джефферсоном: правительства созданы лишь для того, чтобы заботиться о благе населения; если правительство эту обязанность нарушает, население свободно и от всяких обязательств по отношению к правительству. Присяга не действительна: это иродова клятва. «Право законного восстания», включенное в Великую хартию вольностей, здесь оправдывается естественным правом.

«Естественное право» марксизма лишено связи с идеализмом, оно покоится на теории прибавочной стоимости. Капиталисты могут сказать: мы не нарушали законов страны, как вы имеете право считать нас грабителями и отнимать законно приобретенное имущество? Марксисты отвечают: вы действовали законно лишь по кодексам ваших стран, но не согласно научно обоснованному естественному праву. Маркс доказал, что всегда вы непрерывно грабили прибавочную стоимость, и правительства, санкционировавшие такой грабеж — соучастники грабежа. «Экспроприация экспроприаторов» — не нарушение закона, а восстановление его. Логично, что все упорствующие капиталисты объявлялись преступниками, «врагами народа».3ащита капитализма может идти не ссылкой на существовавшие до революции законы, а только критикой марксистской теории прибавочной стоимости и анализом последующей политики революционных правительств.

Международное право — первые шаги по созданию сверхгосударственного кодекса. Его пока нет, и потому война не является преступлением с точки зрения существующих кодексов. Сейчас уже имеется мощное движение в пользу признания войны как таковой преступлением (с учетом, конечно, самообороны и проч.). Нюрнбергский процесс был первой крупной попыткой межгосударственного суда. Он не вызвал протеста, так как преступления Гитлера были чудовищны, но с точки зрения процессуальной сделаны два упущения:

1) не было сформулировано на основе естественного права положений, на основе которых можно судить государство, а умолчание о естественном праве дает возможность говорить противникам, что сам суд был незаконен, так как он судил на основе несуществующих кодексов;

2) судьи были только из числа победителей. И конечно, вместо популярного, но весьма ограниченного по своему значению положения: «Победителей не судят» гораздо правильнее будет сказать: «Победители не судят».

Эти два крупных процессуальных упущения дают возможность оспаривать закономерность Нюрнбергских решений, в особенности, если прибавить, что Сталин и его последователи в случае их поражения подлежали бы суду не меньше, чем Гитлер. Но «первую песенку зардевшись спеть» — и сейчас уже победители нахально выступают с решением вопросов, как будто те ли законы были приняты. Обвиняют Израиль в «агрессии», забывая, что сами-то агрессоры первого класса (война с Финляндией, захват прибалтийских республик, будапештский погром и проч.). Осуждение нацизма в принципе не мешает по примеру Сталина, дружившего с Гитлером, дружить с современным представителем гитлеризма Абдель Насером.

Прочного мира (основанного не только на страхе перед последствиями атомной войны, что имеет место сейчас), дающего возможность надеяться на постепенное разоружение, человечество может достигнуть лишь на основе новой интернациональной космополитической идеологии, заключающей в себе такие пункты:

1) создание международной организации, решающей все разногласия между государствами; этой организации должно быть передано монопольное обладание атомным оружием с контролем над всеми государствами; только таким путем можно получить моральное право препятствовать распространению атомного оружия;

2) это, конечно, связано с отказом от абсолютного суверенитета государств;

3) само собой разумеется, что должна быть полная свобода и мирное сосуществование разных идеологий;

4) должно быть создано интернациональное переселенческое управление для переселения избытка населения одних стран в другие места, где достаточно места;

5) социалистический принцип, что только труд дает право на собственность, должен быть распространен на полезные ископаемые и другие естественные богатства, не созданные человеком и потому не принадлежащие никакому человеку и никакому государству, оказавшемуся случайно обладателем данных ему природой богатств.

Все это, конечно, грандиозная задача, ее нельзя выполнить в одно-два десятилетия, но та мешанина правовых понятий, которая сейчас имеет место даже в претендующих на прогрессивность «социалистических» государствах, может привести:

1) или к страшной мировой войне,

2) или к колоссальным экономическим потрясениям, вызванным чрезмерной гонкой вооружений (чего стоит война с маленьким отсталым Вьетнамом такому экономическому гиганту, как США), перенаселением некоторых государств.

Несомненно, что само наличие атомных бомб является мощным стимулом для развития антимилитаристских идей, и так как немало крупных деятелей сейчас выступают антимилитаристски (назовем Ганди, Тейяр де Шардена, Эйнштейна, Сент-Экзюпери, Веркора и проч.), то даже тяжкодумные народы могут придти к пересмотру старых националистических и империалистических постулатов. Поэтому нельзя отчаиваться в том, что лозунги борьбы только ненасильственными средствами (осуждение всех войн и всех кровавых революций) могут сделаться убеждением господствующей части населения, и при этом без всяких генетических мутаций. Мы подошли к вопросу о естественных основах этики и поведения человечества.

Об основах морали и этики. Господствующим мнением является то, что на поведение человека влияют наследственность («природа», по Гальтону) и среда. Но это мнение нуждается в пересмотре. При наличии двух возможностей легко впасть в ошибку: если доказано, что то или иное поведение не связано со средой (воспитанием и проч.), то, значит, оно наследственно или врожденно, по современным воззрениям, так или иначе связано с генетикой, хромосомами и иными формами материальной (экстрахромосомальной) наследственности. При этом забывают (хотя все ее, конечно, знают) о наличии специфической для человека не биологической, а идеологической наследственности, обусловленной наличием у человека языка и связанной с устными традициями, книгами, религией и т. д. Эта идеологическая наследственность, совершенно не связанная с хромосомами, играет у человека колоссальную роль, в частности в выработке так называемого национального характера и длительных традиций отдельных государств.









Последнее изменение этой страницы: 2016-04-06; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su не принадлежат авторские права, размещенных материалов. Все права принадлежать их авторам. Обратная связь