Тела погибших вернулись домой: человеческие жизни, заплаченные за катастрофу «Далу Эйр»


 

Памятник жертвам катастрофы «Далу Эйр» будет открыт только на следующий день, а фотографы уже бродят вокруг этого места. Автобусы привезли команды муниципальных работников, которые должны оцепить территорию вокруг наспех сооруженного памятного монумента – зловещего вида черной стеклянной пирамиды, которая была бы больше к месту в каком‑нибудь второразрядном научно‑фантастическом фильме. Почему пирамида? Хороший вопрос, однако, несмотря на целый ряд редакционных статей в газетах, осуждающих своеобразный выбор дизайна этой конструкции, ни один человек из тех, с кем я говорил об этом, включая члена городского совета Кейптауна Равви Мудли, который заказывал его, и даже самого скульптора, художницы Морны ван дер Мерве, похоже, не готов ответить на него прямо.

Вокруг этого места также роятся работники правоохранительных органов, мужчины и женщины, которые сразу заметны по стереотипным черным костюмам и наушникам в ухе. Они поглядывают на меня и других представителей прессы со смешанным чувством презрения и отвращения. Среди известных и хорошо подготовившихся к завтрашней церемонии личностей – Андисва Лусо, которого выбрали новым лидером Молодежной лиги Конгресса африканских наций, и Джон Диоби, высокопоставленный нигерийский проповедник, а по совместительству шишка в большом бизнесе, у которого, как поговаривают, есть связи с рядом мегацерквей США, включая церкви, находящиеся под крылом доктора Лунда, попавшего на первые полосы газет всего мира благодаря своей теории о том, что Трое являются предвестниками Апокалипсиса. Ходят слухи, что это Диоби и его соратники установили денежную награду тому, кто найдет Кеннета Одуа, пассажира «Далу Эйр», считающегося, вероятнее всего, четвертым всадником. Хотя Комитет гражданской авиации Южной Африки и Национальный комитет по вопросам безопасности транспорта настаивают, что ни один человек рейса 467 компании «Далу Эйр» не мог выжить, это вознаграждение уже инициировало истеричную охоту на человека, в которой с готовностью принимают участие как местные жители, так и туристы. И тот факт, что имя Кеннета выгравировано на мемориальной плите, несмотря на отсутствие его останков или следов ДНК, которые так и не были обнаружены, привело в ярость ряд нигерийских групп христиан‑евангелистов – еще одна причина для принятия повышенных мер безопасности.

Но я здесь не для того, чтобы враждовать со службой безопасности или вымаливать интервью у VIP‑персон. Сегодня меня интересуют вовсе не они.

У входа в здание местной общины Мью Уэй меня встречает Леви Банда (21), родом из Блантира, Малави. Три недели назад он отправился в Кейптаун, чтобы разыскать останки своего брата Элиаса, который, как он считает, стал одной из случайных жертв, погибших, когда фюзеляж упавшего самолета прорезал смертельную борозду по району города. Элиас работал садовником в Кейптауне, чтобы поддерживать свою многочисленную семью в Малави, и Леви заподозрил неладное, когда тот целую неделю не выходил на связь со своими близкими.



– Он каждый день посылал нам СМС, и каждую неделю от него приходили деньги. У меня не было другого выхода, как поехать сюда и попытаться его разыскать.

Элиаса нет в списке погибших, но при таком количестве неидентифицированных останков – большинство из которых, как считается, принадлежат нелегальным иммигрантам, – которые дожидаются процедуры официального опознания по образцу ДНК, это ни о чем не говорит.

Во многих африканских культурах, включая и мою собственную – кхоса, очень важно, чтобы тела погибших вернулись на родину их племени, чтобы воссоединиться там с душами предков. Считается, что, если этого не сделать, душа погибшего останется неприкаянной и будет приносить горе живущим. А доставка тела домой может быть делом дорогим. Перевозка тела по воздуху в Малави или Зимбабве может стоить до 14 000 рэндов, и без чьей‑то поддержки такое для среднего гражданина просто недоступно. Для семей беженцев транспортировка мертвого тела на две тысячи километров по автодорогам – перспектива пугающая и ужасная. Когда‑то я слыхал истории о том, как распорядители похорон сговаривались с семьями умерших оформлять трупы как мануфактурные товары, чтобы сэкономить на транспортных расходах.

После катастрофы Каелитша гремела голосами громкоговорителей, когда родственники жертв умоляли общественность помочь, чем может, чтобы тела погибших могли быть доставлены на родину. Нередко бывает, что скорбящие получают вдвое больше денег, чем им требовалось; многие люди из Восточно‑Капской провинции мигрируют в Кейптаун в поисках работы, и никто не знает, когда они сами будут нуждаться в такой помощи. А во всяких комитетах и организациях беженцев ситуация такая же.

– Община здесь была очень щедрой, – говорит Дэвид Аман (52), опрятный и учтивый зимбабвиец из Чипинге, который также согласился побеседовать со мной.

Как и Леви, он находится в Кейптауне в ожидании, когда власти дадут добро на то, чтобы он забрал домой останки своего кузена, Лавемора, также ставшего жертвой авиакатастрофы на земле. Но еще до отъезда из Зимбабве Дэвид получил то, чего не было у родственников Леви, – уверенность в том, что близкий ему человек мертв. И узнали они это не от патологоанатома, работавшего на месте происшествия.

– Когда мы перестали получать вести от Лавемора, мы сначала не знали, жив ли он, – рассказал мне Дэвид. – Моя семья обратилась к знахарю (сангома ), который провел ритуал и поговорил с предками моего кузена. Они подтвердили, что тот связался с ними, и после этого мы уже точно знали, что он умер.

В конце концов тело Лавемора было идентифицировано по ДНК, и Дэвид надеется, что уже скоро привезет его останки обратно в Чипинге.

Но что делать, если нет тела, которое можно было бы похоронить?

Если у Леви не будет останков, которые он сможет привезти родным, у него не будет другого выхода, кроме как собрать немного пепла и земли на месте трагедии и похоронить их, когда он вернется домой. На этом месте его история переходит в разряд ночных кошмаров (или фарсов). Когда он пытался набрать немного земли в небольшой мешочек, на него налетел какой‑то сверхбдительный коп, который обвинил его в том, что он ворует сувениры, чтобы продавать их неразборчивым туристам и «охотникам за Кеннетом Одуа». Несмотря на все протесты, Леви арестовали и посадили в камеру предварительного заключения, где он, постоянно опасаясь за свою жизнь, томился весь уик‑энд. К счастью, узнав о его бедственном положении, за него вступились несколько неправительственных организаций, а также посольство Малави, и в итоге Леви был освобожден относительно целым и невредимым. У него взяли образец ДНК, и теперь он ждет подтверждения, что Элиас находится среди жертв.

– Они сказали, что на это не уйдет много времени, – говорит он. – А люди здесь были добры ко мне. Но я не могу приехать домой без того, чтобы не вернуть в семью хотя бы какую‑то частичку брата.

Когда я уже уходил с места грядущего события, то получил сообщение от своего редактора, где говорилось, что для участия в завтрашней церемонии в Кейптаун прилетела тетя неуловимого Кеннета, Вероника Одуа, однако сразу же отказалась общаться с прессой. Могу только догадываться, что она сейчас чувствует. Как и Леви, она пребывает в состоянии мучительной неопределенности, надеясь, что каким‑то образом ее племянник все‑таки избежал участи погибших.

 

 

 

Суперинтендант Рэнделл Арендсе работает диспетчером в полицейском участке в Каелитше, Кейптаун. Мы беседовали с ним в апреле 2012 года.

 

Какой там, на фиг, четвертый всадник! Каждый божий день к нам в участок тянут очередного нового «Кеннета Одуа». Обычно это какой‑то уличный мальчишка, которому посулили пару монет за то, чтобы он сказал, что он Кеннет. И такое творится не только у нас. На ушах стоят все полицейские участки в Кейптауне. Эти придурки из Америки не понимают, что они затеяли. Двести штук баксов? Это же почти два миллиона рэндов, что намного больше, чем большинство южноафриканцев видят за всю свою жизнь. У нас есть фотография этого мальчика, но, честно говоря, мы не видим смысла сравнивать ее с теми проходимцами, которые приходят к нам. Большинство моих ребят были там, на месте, в тот день и видели все эти разрушения. Никто с того самолета никак не мог остаться в живых, каким бы ушлым всадником Апокалипсиса он ни был.

Поначалу это были только местные жители, решившие попытать счастья, но потом начали приходить и иностранцы. Сначала их было немного, а потом повалили. Наши жулики довольно быстро смекнули, что к чему. Некоторые из самых сообразительных даже предлагали свои услуги через Интернет. Вскоре появились целые синдикаты, организовывавшие туры практически по всем районам города. Ни у кого из них не было официального разрешения на такую деятельность. Но это не останавливало жертв мошенников. Да что там говорить, некоторые даже платили вперед. Это была легкая охота, похожая на стрельбу по рыбе, плавающей в бочке, и я скажу вам – только не для записи! – что не удивлюсь, если в этом участвовали и некоторые полицейские.

Я вам описать не могу, сколько простофиль застряло в аэропорту в ожидании того, что кто‑то должен приехать за ними и забрать в соответствии с проплаченным пакетом услуг «все включено». Сюда поприезжали профессиональные «охотники за головами», бывшие копы и даже несколько этих чертовых охотников на большую дичь. Некоторые из них погнались за деньгами, и им было в высшей степени плевать, правда это или нет, но немало прибывших действительно верили в бред, который нес этот проповедник. Но Кейптаун – место непростое. Тут нельзя просто поехать в Гугсе или Кейп‑Флэтс или Каелитши на модном, взятом напрокат автомобиле и начать задавать вопросы – и не важно, сколько львов или гепардов вы подстрелили в буше. Очень многие выяснили это тяжким способом, когда их так или иначе обобрали, лишив всего самого ценного.

Никогда не забуду двух больших американских парней, заявившихся к нам в участок однажды к ночи. Бритые головы, мускулы на мускулах. Оба бывшие маршалы из Штатов, а до этого служили в морской пехоте. Думали, что они очень крутые, рассказывали нам потом, что за вознаграждение ловили в Америке самых разыскиваемых преступников. Но когда я увидел их в первый раз, они тряслись, как перепуганные маленькие девочки. Они зацепились со своим так называемым гидом в аэропорту, и тот отвез их туда, куда они и хотели, – в центр Каелитши. Когда они прибыли на место назначения, «гид» отобрал у них «глоки», все наличные, кредитки, паспорта, обувь и одежду, оставив в одних трусах. Да еще и поиздевался над ними. Заставил босиком зайти в старый, невыносимо вонючий уличный сортир, связал их и сказал, что, если они вздумают кричать и звать на помощь, пристрелит их. Когда они наконец освободились, было уже темно, от них воняло дерьмом, а того мерзавца давно и след простыл. Пара местных жителей сжалилась над ними и отвела в участок. Мои ребята еще долго ржали над этими двоими. Пришлось везти их в американское посольство в одном нижнем белье. Ничего из запасной одежды, которая была у нас в участке, на них просто не налазило.

На самом деле народ у нас жесткий, большинство из них каждый день борются просто за то, чтобы выжить, и они, если смогут, воспользуются любым шансом. Не все, конечно, но жить здесь трудно. Тут нужен опыт такой жизни. Людей здесь необходимо уважать, иначе они трахнут вас по полной программе. Как вы думаете, вот я помчался бы в центр Лос‑Анджелеса или еще куда, чтобы вести себя так, будто я там хозяин?

Клянусь, все эти приезжающие сюда мухус могли бы с таким же успехом отдать все ценные вещи парням из иммиграционной службы прямо на въезде, чтобы исключить промежуточное звено. В конце концов нам пришлось вешать таблички в аэропорту, чтобы предупреждать людей. Это напомнило мне фильм «Чарли и шоколадная фабрика». Та же охота за счастливым билетом, где надуют всех.

Я хочу сказать, что это была большая головная боль для нас, полицейских, и всех остальных, хотя для индустрии туризма это было классно. Отели переполнены, экскурсионные автобусы забиты – на этом зарабатывали все, от уличных мальчишек до владельцев гостиниц. Причем уличные мальчишки – особенно. Понимаете, в какой‑то момент поползли слухи, что Кеннет живет где‑то на улицах города. Чему только люди не верят, если перед ними замаячил хоть мизерный шанс, верно?

Мне только было жалко тетю Кеннета. Она, похоже, славная женщина. Мой двоюродный брат Джемми входил в ее вооруженную охрану, когда открывали тот памятник погибшим, и для этого она прилетела из Лагоса. Он рассказывал мне, что она была в полном замешательстве, все время повторяла, что если те детки каким‑то чудом спаслись, то почему не мог остаться в живых и Кеннет?

Эти хреновы фундаменталисты подарили ей несбыточную надежду. Да уж, именно так. Ложную надежду.

Никому и в голову не пришло остановиться и подумать, что они поступают с людьми жестоко.

 

 

 

Реба Луис Нейлсон

 

Все это становилось уже слишком для меня. Я чувствовала, что пастор Лен все больше поворачивается спиной к своему подлинному внутреннему кругу в пользу таких людей, как этот Монти. Я уже рассказывала вам о нем, Элспет? Не могу припомнить. Короче, он был одним из первых ротозеев, кто решил тут остаться, – он приехал в округ Саннах вскоре после того, как пастор Лен вернулся с конференции в Хьюстоне. Через несколько дней он уже повсюду таскался за пастором Леном, преданно глядя на него, словно бродячая собачка, которую только что покормили. Мне он с самого начала не понравился, и я это сейчас говорю не из‑за того, что он сделал с бедным Бобби. Было в нем что‑то такое, хитрость какая‑то, и это было не только мое мнение.

– У этого парня такой вид, что его не помешало бы хорошенько поскрести, – все время говорила Стефани.

У него руки были все в татуировках – причем некоторые из них казались мне не совсем христианскими, – да и волосы давно нужно было подстричь. Он выглядел наподобие одного из сатанистов, как их иногда показывает «Инквайерер».

После того как приехал Монти, Джим, похоже, оказался не в фаворе у пастора Лена. Конечно, пастор Лен иногда вытаскивал его в церковь по воскресеньям, и я знаю, что он не отказался от мысли организовывать платные экскурсии в дом Пэм, но большую часть времени Джим просто сидел дома и пил до одури.

Пастор Лен попросил кузена Стефани, Билли, оценить кое‑какие строительные работы, которые он наметил, чтобы привести ранчо в порядок, и Билли рассказал нам, что складывается впечатление, будто люди приезжают туда постоянно. Если не знать, сказал он, то с виду можно подумать, что там обосновалась одна из коммун хиппи.

За эти недели, Элспет, у меня было много бессонных ночей. Не могу вам передать, как я страдала. То, что пастор Лен говорил обо всех этих знаках… это казалось таким правдоподобным, и все же… У меня просто в голове не укладывалось, чтобы Памэла, эта вечно неряшливо одетая старая Памэла, была пророком.

Я все уши прожужжала Лорну об этом.

– Реба, – сказал он мне, – ты сама знаешь, что ты добропорядочная христианка и Иисус спасет тебя, что бы ни случилось. Если ты не хочешь больше ходить в церковь к пастору Лену, то, может, сам Господь подсказывает тебе не делать этого.

Стефани чувствовала то же самое, что и я, но отделиться было не так просто. По крайней мере, в такой общине, как наша. Думаю, можно сказать, что я просто ждала удобного момента.

Мы со Стефани переживали, что Кендра будет не способна совладать со всеми вновь прибывающими ротозеями, поэтому решили, что, хотя сами мы и не согласны со всем тем, что пастор Лен делает в последнее время, все равно будет правильно, если мы поедем туда и посмотрим, как она там справляется. Мы планировали сделать это на уик‑энд, однако в пятницу всплыла эта история насчет любовницы пастора Лена. Стефани, как только узнала об этом, сразу пришла ко мне и принесла с собой выпуск «Инквайерер». Все это было прямо на первой странице: «Грязные любовные похождения проповедника конца света». На фотографиях была крупная женщина в красных брюках и плотно облегающем топе, но изображение было настолько крупнозернистым, что было невозможно понять, загорелая она, чернокожая или одна из этих латиносок. Сначала я не поверила во всю эту историю. Я была твердо убеждена, что, даже после того как он впустил в себя дьявола, где‑то в нем все равно должен оставаться настоящий пастор Лен – хороший человек, который пятнадцать лет стоял во главе нашей церкви. Я отказывалась верить тому, что всех нас столько лет водили за нос. К тому же, как я сразу сказала Стефани, где, скажите, он мог находить время для того, чтобы путаться с падшими женщинами? За всеми занятиями у него времени едва хватало на сон.

В общем, когда мы со Стефани уже заканчивали разговор, на дорожке к дому появился не кто иной, как пастор Лен собственной персоной. Сердце у меня оборвалось, когда я увидела вместе с ним этого Монти.

– Реба, – первым делом сказал пастор Лен, как только вошел через нашу обтянутую сеткой дверь, – Кендра у вас?

Я ответила, что не видела ее.

Монти уселся прямо на стол и, не спрашивая разрешения, налил себе стакан чая со льдом. Глаза Стефани возмущенно сузились, но он не обращал на нее никакого внимания.

– Пропали все вещи Кендры, – сказал пастор Лен. – И собака тоже. Она вам ничего не говорила, Реба? Насчет того, куда она могла поехать? Я связался с ее братом из Остина, но он сказал, что не видел ее.

Я сказала ему, что у меня даже догадок нет, куда она могла поехать, и Стефани повторила то же самое. Хотелось мне еще добавить, что лично я не виню ее за то, что она сбежала, после того как все эти посторонние люди оккупировали ее дом.

– Возможно, это даже к лучшему, – сказал он. – Мы с Кендрой… у нас были определенные разногласия относительно роли Иисуса в нашей жизни.

– Аминь, – сказал Монти, хотя мне это показалось совершенно неуместным.

Стефани попыталась спрятать номер «Инквайерер», который держала в руках, но пастор Лен заметил это.

– Не слушайте обо мне всякую ложь, – сказал он. – Я никогда не делал чего‑то аморального. И все, что мне нужно в жизни, – это Иисус.

И я поверила ему, Элспет. Этот человек действительно умел убеждать, когда хотел, и я видела, что в этот момент он не врет.

Я приготовила кувшин свежего чая со льдом, а затем решила озвучить то, что крутилось у меня в голове.

– Как вы собираетесь кормить весь тот народ, что уже приехал к вам, пастор Лен?

Мне не стыдно сказать, что, задавая этот вопрос, я смотрела прямо на Монти.

– Господь даст нам пищу. И об этих добрых людях хорошо позаботятся.

Ну, по мне, так они вовсе не выглядели добрыми людьми. Особенно такие, вроде Монти. Я сказала что‑то о том, что люди пользуются его добрым характером, и пастор Лен по‑настоящему рассердился на меня.

– Реба, – сказал он, – что Иисус говорил насчет того, чтобы судить людей? Вам как доброй христианке следовало бы знать это в первую очередь.

А потом они с этим Монти ушли.

Я была расстроена этим препирательством, нет, правда расстроена, и впервые за много лет, когда наступил воскресный день, не пошла в церковь. Стефани потом рассказывала мне, что там было полно новых ротозеев и многие из нашего внутреннего круга тоже не пришли туда.

В общем, прошло дня два, что‑то около этого. Я занималась своими делами, хотела закончить консервирование на этой неделе (к тому времени, Элспет, у нас уже был запас консервированных фруктов на добрых два года, но все равно сделать оставалось еще немало). Мы с Лорном говорили о том, чтобы заказать немного дров и сложить их на заднем дворе на случай, если выйдет из строя электричество, когда услышали, как перед крыльцом со скрежетом остановился пикап. Я выглянула в окно и увидела за рулем сползшего вниз по сиденью Джима. Я не видела его с тех пор, как относила пирог. На стук в дверь он тогда не откликнулся, и, как ни больно мне признаваться в этом, я оставила пирог на ступеньке крыльца.

Он едва не вывалился из машины, а когда мы с Лорном подбежали, чтобы подхватить его, сказал:

– Мне позвонила Джоани, Реба.

Пахло от него кошмарно, жуткая смесь перегара и пота. И выглядел он так, будто не брился несколько недель. Я подумала, что дочка позвонила, чтобы сообщить ему, что прах Пэм наконец будет доставлен домой, поэтому он так расстроился.

Я усадила его на кухне, и он сказал:

– Ты не могла бы позвонить пастору Лену? Чтобы он прямо сейчас приехал?

– А почему ты сразу не поехал к нему на ранчо? – спросила я.

Хотя на самом деле никуда ему ехать не следовало бы. Алкоголем от него пахло за километр. У меня от этого даже глаза начали слезиться. Если бы шериф Бомонт увидел его в таком состоянии, то точно бы запер у себя для надежности, от греха подальше. Я налила Джиму колы, чтобы ему полегчало. После размолвки, которая произошла у нас с пастором Леном, я не особенно горела желанием звонить ему, но все равно позвонила. Не ожидала, что пастор ответит, но он ответил. И сказал, что сейчас приедет.

Пока мы ждали пастора Лена, Джим больше молчал, хотя мы с Лорном и пытались разговорить его. А из того немногого, что он все‑таки произнес, мы мало что поняли. Через пятнадцать минут появился пастор Лен. Как обычно, со своим псом Монти на поводке.

Джим начал прямо в лоб:

– Джоани ездила встретиться с тем мальчиком, Лен. Ну, с тем, из Японии.

Пастор Лен застыл на месте. Прежде чем их дорожки разошлись, пастор Лен всегда рассказывал о том, как уже мучительно долго доктор Лунд пытается поговорить с кем‑нибудь из этих детей. Взгляд Джима забегал.

– Джоани сказала, что этот японский мальчик… сказала, что она говорила с мальчиком, но не совсем с ним.

Никто из нас, во имя Иисуса, не понял, о чем он говорит.

– Я что‑то не пойму вас, Джим, – сказал пастор Лен.

– Она сказала, что он разговаривает через андроида. Через робота, который выглядит в точности как он.

– Робот? – удивилась я. – Он говорил с ней через робота? Вроде тех, которых показывают в YouTube? Боже милостивый!

– Что все это значит, пастор Лен? – спросил Монти.

Пастор Лен ничего не ответил, он молчал минимум минуту.

– Думаю, мне следует позвонить Тедди.

Так пастор Лен назвал доктора Лунда. Просто Тедди, как будто они с ним друзья‑приятели, хотя все мы знали, что в отношениях с доктором Лундом у него были большие проблемы. Потом Лорн сказал мне, что, по его мнению, пастор Лен надеялся, что эта история как‑то загладит его вину за ложь с той проституткой, как‑то компенсирует нанесенный вред.

А затем наступил неожиданный поворот событий. Джим сказал, что он уже сообщил обо всем газетчикам и рассказал им, что Джоани ездила повидать того японского ребенка и разговаривала с роботом, выглядевшим в точности как этот мальчик.

Пастор Лен стал бордовым, как вареная свекла.

– Джим, – сказал он, – почему вы не рассказали это мне, прежде чем идти к газетчикам?

На лице Джима появилось упрямое выражение.

– Пэм была моей женой. Они предложили мне денег. Я не мог отказаться. Мне нужно на что‑то жить.

Это было слабое оправдание, потому что по страховке Джиму полагалась за Пэм целая тонна денег. Лорн потом заявил, что ему все ясно как день: пастор Лен психовал, потому что хотел использовать эту информацию в своих целях.

Джим грохнул кулаком по столу.

– И люди должны знать, что мальчишка этот – воплощение зла. Как могло так получиться, что он выжил, а Пэм – нет, а, пастор Лен? Это несправедливо. Неправильно. Пэм была хорошей женщиной. Хорошей женщиной.

Джим начал плакать, приговаривая, что все эти дети были убийцами. Что это они убили всех людей в тех самолетах и он удивляется, что никто, кроме него, этого не видит.

Пастор Лен сказал, что отвезет его домой, а Монти поехал сзади в пикапе Джима. Им пришлось немало потрудиться, чтобы усадить Джима в новый внедорожник пастора Лена. Джим уже рыдал так, что слезы текли ручьем, его всего трясло. Его нельзя было оставлять одного. Было очевидно, что с рассудком у него не все в порядке. Но он был упрям, и в глубине души я была уверена, что он бы обязательно отказался, если бы я предложила ему остаться у нас.

 

 

 

Эта книга уже была готова к печати, когда мне наконец‑то удалось взять интервью у Кендры Ворхис, жены пастора Лена, проживающей отдельно. Беседа наша состоялась в современной, оборудованной по последнему слову техники психиатрической лечебнице, где она пребывает в настоящий момент (я согласилась не разглашать ее местонахождение).

 

В палату Кендры, просторную солнечную комнату, меня провожает санитарка с безупречным маникюром. Кендра сидит за письменным столом, перед ней – открытая книга (позже я рассмотрела, что это последнее издание из серии «Ушедшие» Гибкого Сэнди). При моем приближении сидящая у нее на коленях собачка, Снуки, без особого энтузиазма виляет хвостом, но сама Кендра, похоже, не замечает моего присутствия. Когда же она в конце концов поднимает глаза, взгляд у нее ясный, а выражение лица намного более осмысленное, чем я ожидала. Она такая худая, что видна каждая вена под полупрозрачной кожей. В речи ее чувствуется техасская неспешность, и говорит она очень аккуратно – возможно, это как‑то связано с лекарствами, которые она принимает.

Она жестом приглашает меня в кресло напротив письменного стола и не возражает, когда я устанавливаю перед ней диктофон.

Я спрашиваю у Кендры, почему она решила поговорить именно со мной, а не с кем‑то из других журналистов, которые тоже очень хотели бы взять у нее интервью.

 

КЕНДРА ВОРХИС: Я читала вашу книгу. Ту, в которой вы берете интервью у детей, которые случайно застрелили своих братьев или сестер из маминого 38‑го калибра. Необычно. Или когда вы спрашиваете, кто вбил им в головы убить своих одноклассников из папиной полуавтоматической игрушки. Лен чуть с ума не сошел, когда увидел, что я ее читаю. Ну еще бы, он ведь большой специалист по этой бредовой Второй поправке насчет разрешения носить оружие.

Но вы не должны думать, что я пытаюсь отомстить за то, что Лен связался с проституткой. Шалавы – кажется, так их называют. Если хотите знать, она мне даже понравилась. Она была до приятного откровенна, что в наши дни большая редкость. Я надеюсь, что она получит свои пятнадцать минут славы и воспользуется этим. Извлечет выгоду и потратит на что‑нибудь стоящее.

 

Я спрашиваю, не через нее ли просочилась в прессу информация о неблаговидном поведении пастора Лена. Она вздыхает, нервно поглаживает Снуки, а затем коротко кивает. Я спрашиваю, почему она разгласила эту историю, если не из мести.

 

КВ: Потому что правда освободит вас!

 

Она смеется отрывисто и невесело.

 

КВ: Кстати, когда будете это писать, можете говорить все, что придет в голову. Все что вздумается. Но если вам на самом деле хочется узнать правду, то я сделала это, чтобы навсегда увести Лена от доктора Лунда. Лен был убит горем, когда «большие мальчики» пинком под зад вышвырнули его из клуба, когда он выставил себя на посмешище на радиошоу, но я знала, что с него станется тут же приползти обратно, стоит только доктору Лунду щелкнуть пальцами. Я думала, что делаю это на благо Лена, ведь все видят, что доктор Лунд манипулирует людьми. А доктор Лунд не захочет иметь рядом с собой помощника, замешанного в сексуальном скандале, чтобы не замарать кристальную репутацию при своих политических устремлениях. Оказывается, это было самое худшее, что я только могла сделать. У меня по тысяче раз в день в голове проносится мысль: а что было бы, если бы я в тот день не пошла за Леном? Что, если бы оставила все так, как есть? Я все думаю: если бы Лен каким‑то образом опять оказался в милости у доктора Лунда, может быть, это сыграло бы свою роль и все вышло бы по‑другому? Может, это остановило бы его и он не стал бы слушать безумные речи Джима Доналда? Сейчас все говорят о том, что Лен «впустил в душу дьявола», но не все так просто. В действительности на самый край Лена подтолкнуло разочарование. Разбитое сердце поступает с людьми и так.

 

Я открыла было рот, чтобы отреагировать на эти слова, но она продолжала.

 

КВ: Я не сумасшедшая. Не помешанная. Не душевнобольная. Меня так изматывает притворство. Нельзя же всю жизнь играть какую‑то роль, верно? Они говорят, что у меня депрессия. Клинический случай. Может быть, даже биполярная, но кто знает толком, что это означает? Место это не из дешевых. Я заставляю платить по счету своего бездельника‑братца. Он дорвался до папиных денег, получил львиную долю, так что пришла пора ему раскошелиться. А кого еще мне просить? Я думала о том, чтобы обратиться лично к доктору Лунду. Даже на той жутко неприятной конференции было видно, что он считает меня обузой. Я точно знаю, что в тот раз он не хотел, чтобы Лен появился на его шоу вместе со мной. Его жене я также не понравилась. Это у нас с ней было взаимно. Вы бы только видели ее физиономию, когда я отказалась присоединиться к Лиге женщин‑христианок. «Мы обязаны поставить этих феминисток и убийц детей на место, Кендра».

 

Она подозрительно смотрит на меня, прищурив глаза.

 

КВ: Вижу, что вы, скорее всего, как раз одна из этих феминисток, я не ошиблась?

 

Я отвечаю, что да, она права.

 

КВ: Тогда это взбесит доктора Лунда еще больше, когда он прочтет то, что я собираюсь сказать. Я не такая. В смысле, не феминистка. Я вообще никакая. Нет на мне никаких ярлыков, никаких пристрастий. О, я знаю, что эти странные женщины в том жутком месте думают обо мне. Я прожила там пятнадцать лет. Они думали, что я заносчивая, что‑то соображали насчет моего социального положения на основании того, откуда я туда попала. Думали также, что я слабая, слабая и кроткая. Но «блаженны кроткие, ибо они наследуют землю». Лен, конечно, мог заставить их сердца трепетать. Я удивляюсь, как он не закрутил с одной из них. Но, думаю, я должна быть благодарна, что он все‑таки решил не пачкать у себя на заднем дворе.

Что за жизнь! Застрять в каком‑то захолустном округе с проповедником в качестве мужа. Не этого хотел для меня мой папа. Да и сама я тоже вряд ли стремилась к такому. У меня были свои амбиции, хоть и немного. Я задумывалась над тем, чтобы стать учителем. Знаете, я ведь закончила колледж. А те женщины пытались заинтересовать меня всей этой чушью с подготовкой к концу света. В случае вспышки на солнце или ядерной войны даже тысяча банок консервированной репы все равно не спасет, правда ведь? Памэла была самой лучшей из всей этой компании. В другой жизни мы могли бы быть с ней подругами. Ну, может быть, не подругами, но она была все‑таки не такой скучной, как все остальные. Не была занудливой, не сплетничала. Я даже сочувствовала тому, что она живет с таким мужем. Этот Джим убогий, как приблудный пес. А Джоани, ее дочку, я любила. Я радовалась за нее, ликовала в душе, когда она решила положить этому конец и отправилась посмотреть мир.

 

Она снова возится со Снуки.

 

КВ: Мне нравится думать, что Пэм, по крайней мере, была бы спокойна, зная, что о ее Снуки заботятся.

 

Я спрашиваю, где она познакомилась с пастором Леном.

 

КВ: Где же еще? На митинге верующих. Это было в Теннеси, я там училась в колледже. Мы с ним познакомились в забитой людьми палатке.

 

Она невесело усмехается.

 

КВ: Это была любовь с первого взгляда – для меня, по крайней мере. Только через много лет до меня дошло, что Лен нашел меня привлекательной из‑за денег, которые у меня были. Все, что он хотел, – это иметь собственную церковь.

– Ради этого я и был послан на землю, – любил говорить он. – Проповедовать слово Божие и спасать человеческие души.

Тогда он был баптистом, как и я. Он поздно поступил в колледж, а до этого напряженно работал на Юге. Переполняемый огнем и верой в Христа, он работал почасово дьяконом у доктора Сэмюеля Келлера. Вряд ли вы его помните. Не тот уровень, но тогда казалось, что он на коне, что это будет новый Джон Хаги, пока его в девяностых не застукали со спущенными штанами. Дерьмо – штука липкая, с этим не поспоришь, как говорил мой папа, и, после того как Келлера застали ласкающим мальчика в публичном туалете, Лен обнаружил, что найти другое место работы ему будет нелегко, по крайней мере пока весь этот шумный скандал не уляжется. Единственным вариантом для него было начать свое дело с нуля, самостоятельно. Он много ездил, подыскивал правильное место. А затем приехал в округ Саннах. Мой папа только что умер, оставив мне наследство, и на эти деньги мы купили здесь ранчо. Я думала, что у Лена были какие‑то планы насчет того, чтобы заняться фермерством, но что он мог знать о сельском хозяйстве?

С виду он был красивым мужчиной. И до сих пор, я думаю, таким является. И знал преимущества хорошего обхождения. Папа был не в восторге, когда я привела его в наш дом.

– Помяни мои слова, этот мальчик еще разобьет тебе сердце, – сказал он тогда.

Папа ошибся. Лен не разбил мне сердце, но старался изо всех сил – это точно.

 

По щекам ее бегут слезы, но она, кажется, не замечает этого. Я протягиваю ей салфетку, и она рассеянно вытирает глаза.

 

КВ: Не обращайте внимания. Я не всегда была такой. Я на самом деле верила, ох, как я верила! Нет, я потеряла веру тогда, когда Бог счел нужным не давать мне детей. Это было все, чего я хотела. Все могло бы сложиться по‑другому, если бы мне было дано это. Я ведь не так много просила. А Лен даже не рассматривал вариант с усыновлением ребенка: «Дети не входят в планы Иисуса относительно нас, Кендра».

Но теперь‑то у меня появился ребеночек, верно? О да! Ребеночек, которому я нужна. Которому нужно, чтобы его любили. Который заслуживает, чтобы его любили.

 

Она снова гладит Снуки, хотя та практически не реагирует на это.

 

КВ: Лен – не злой человек. Нет. Я этого никогда не скажу. Он человек разочарованный, отравленный разрушительными амбициями. Он не был достаточно умен и достаточно харизматичен – до тех пор пока в его глазах не появился адский огонь, пока та женщина не упомянула его в своем послании.

Как это все горько звучит, да?

Я не держу зла на Памэлу. На самом деле я не виню ее. Как я уже говорила, она была хорошей женщиной. Мы с Леном… Думаю, в наших отношениях наступил застой, затянувшийся на долгие годы, и что‑то должно было измениться. У него было свое радиошоу, свои группы по исцелению и изучению Святого Писания, он много лет потратил, стараясь, чтобы «большие мальчики» заметили его. И я никогда не видела его в таком возбуждении, как тогда, когда его пригласили на ту проклятую конференцию. Была во мне какая‑то часть – часть, еще не умершая к тому времени, – которая думала, что, может быть, это станет для нас процессом нового становления. Но он позволил всему этому захватить свои мысли. И он действительно верил в то послание. Он и сейчас по‑настоящему верит в него. Люди называют его шарлатаном, говорят, что он ничем не лучше помешанных на пришельцах или ненормальных лидеров разных культов, но в этой части, по крайней мере, они не правы.

Я не могла вынести, когда все эти люди начали съезжаться на ранчо. Они пугали Снуки. Я убеждена, Лен думал, что сколотит состояние из всех тех пожертвований, церковных десятин, которые они привнесут. Это должно было доказать доктору Лунду, что у него тоже могут быть преданные последователи. Но ни один из приехавших не привез с собой денег. И прежде всего – этот Монти. Я иногда чувствовала, как он следит за мной. Было что‑то порочное в том, как у этого человека устроены мозги. Я много времени проводила у себя в комнате, смотрела сериалы и шоу. Лен пытался вытащить меня в церковь по воскресеньям, но к тому моменту я уже не могла смотреть на это. В другое время мы бы со Снуки просто сели в машину и уехали куда глаза глядят, не заботясь о том, что это за дорога.

Это неминуемо должно было окончиться плохо. Я говорила Лену не участвовать в шоу с тем нахальным шутником из Нью‑Йорка. Но Лен и









Последнее изменение этой страницы: 2016-04-07; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su не принадлежат авторские права, размещенных материалов. Все права принадлежать их авторам. Обратная связь