Георг гегель. Лекции по эстетике

 

[Искусство и другие формы сознания]

 

Так как искусство занимается истинным как абсолютным предметом сознания, то и оно также принадлежит к абсолютной сфере духа и стоит по своему содержанию на одной и той же почве как с религией в специальном смысле слова, так и с философией. [...]

При такой тождественности их содержания три царства абсолютного духа отличаются друг от друга лишь теми формами, в которых они осознают свой объект, абсолютное.

[...] Первой формой этого постижения является непосредственное и потому чувственное знание, знание в форме и образе самого чувственного и объективного, в котором абсолютное становится предметом созерцания и чувствования. Второй формой является представляющее сознание и, наконец, третьей формой — свободное мышление абсолютного духа.

Форма чувственного созерцания свойственна искусству. Именно искусство доводит до сознания истину в виде чувственного образа, и притом такого чувственного образа, который в самом своем явлении имеет высший, более глубокий смысл и значение. Искусство, однако, не стремится постичь посредством этого чувственного воплощения понятие как таковое, понятие в его всеобщности, ибо как раз единство этого понятия с индивидуальным явлением и составляет сущность прекрасного в его художественного воспроизведения. Правда, это единство порождается в искусстве и в особенности в поэзии также и в элементе представления, а не только чувственной внешней предметности. Однако даже в поэзии, этом наиболее духовном искусстве, имеется налицо, хотя бы только для представляющего сознания, единство значения и его индивидуального воплощения, и каждое содержание схватывается и делается предметом представления непосредственным образом. [...]

Если мы отводим искусству это абсолютное место, то этим мы явно и без оговорок устраняем упомянутое выше представление, согласно которому искусство может быть использовано для выражения многих других содержаний и достижения чуждых ему интересов. Правда, религия довольно часто пользуется искусством, чтобы заставить нас лучше почувствовать религиозную истину или сделать ее доступной фантазии, выразив ее в образах, и в таком случае искусство несомненно стоит на службе у отличной от него области. Однако там, где искусство достигает высшего совершенства, оно именно в своей образности находит наиболее соответственный и существенный для содержания истинный способ изложения. Так, например, у древних греков искусство было высшей формой, в которой народ представлял богов и осознавал истину. Поэтому поэты и художники стали для греков творцами их богов, то есть художники дали нации определенное представление о делах, жизни и воздействии божественного, дали ей, следовательно, определенное содержание религии. И это не следует понимать так, что эти представления и учения уже раньше абстрактно существовали в сознании как всеобщие религиозные положения и определения мышления, а затем художники лишь облекли их в образную форму и окружили внешними украшениями вымысла. Художественное творчество именно в том и состояло, что эти поэты могли выразить бродившее в них содержание только в этой форме искусства и поэзии. На других ступенях религиозного сознания, где оно оказывается менее доступным художественному воплощению, искусство получает в этом отношении меньше простора.

Таково изначальное, истинное положение искусства как представляющего собой высший интерес духа.

Подобно тому как искусство имеет в лице природы и конечных областей жизни предшествующую ему ступень, так оно имеет и последующую ступень, то есть сферу, которая в свою очередь выходит за пределы его способа понимания и изображения абсолютного. Ибо искусство в самом себе имеет ограничивающий его предел и пере ходит поэтому в высшие формы сознания. Это ограничение определяет также и место, которое мы привыкли теперь отводить искусству в нашей современной жизни. Мы не считаем больше искусство той высшей формой, в которой осуществляет себя истина.

Гегель, Сочинения, т. XII, М., 1938, стр. 105— 107. Перевод Б. Г. Столпнера. Новая редакция перевода Ю. Н. Попова по изд.: G. W. F. H e g e l, Ästhetik, Berl, 1955.

 

У Гегеля эстетика сужает свой предмет до «обширного царства прекрасного», строже говоря, до «искусства и притом не всякого, а именно изящного искусства». А свое назначение эстетика видит в определении места искусства в общей системе мирового духа

 

В грандиозной и цельной гегелевской системе художественный процесс — часть мирового процесса, представляющего собой самодвижение абсолютной идеи и делящегося на стадии в зависимости от типа взаимоотношения духа и материи.

Первой стадии мирового развития, когда материя преобладает над духом, форма над содержанием, соответствует символический этап развития искусства (искусство Древней Индии, Древнего Египта). Наиболее ярко особенности этого этапа выражают архитектура — как вид искусства, в котором материальное преобладает над духовным, а также комическое — как эстетическая категория с таким же соотношением духа и материи.

На втором — классическом — этапе саморазвития абсолютной идеи наступает гармоническое равновесие духа и материи, содержания и формы. Этой гармонией характеризуется классическое искусство древней Греции, в котором высшего расцвета достигают скульптура и живопись. Ведущей эстетической категорией становится прекрасное — воплощение гармонии духа и материи. Однако классическое искусство подобно прекрасной и быстро облетающей розе: равновесие духа и материи исторически недолговечно, оно нарушается дальнейшим движением духа, переполняющего материальную форму.

Третий этап развития искусства — романтический: содержание преобладает над формой. Главные роли в искусстве на этом этапе призваны играть музыка и литература, в эстетике — категория возвышенного.

Но движение абсолютной идеи не прекращается. Возникнув из общемирового развития, художественное развитие в конце концов уничтожается им. Идея (содержание) прорывается в царство чистой духовности и освобождается от материи (формы).

 

 

 

Новалис. Фрагменты

Поэзия на деле есть абсолютно-реальное. Это средоточие моей философии.

Чем больше поэзии, тем ближе к действительности.

 

Поэзия - героиня философии. Философия поднимает поэзию до значения

основного принципа. Она помогает нам познать ценность поэзии. Философия есть

теория поэзии. Она показывает нам, что есть поэзия, - поэзия есть все и вся.

 

Разобщение поэта и мыслителя - только видимость, и оно в ущерб обоим.

Это знак болезни и болезненных обстоятельств.

 

Придет прекрасная пора, и люди ничего читать другого не будут, как

только прекрасные произведения, создания художественной литературы. Все

остальные книги суть только средства, и их забывают, лишь только они уже

более не являются пригодными средствами - а в этом качестве книги

сохраняются недолго.

 

Поэт постигает природу лучше, нежели разум ученого.

 

Поэт и жрец были вначале одно, и лишь последующие времена разделили их.

Однако истинный поэт всегда оставался жрецом, так же как истинный жрец -

поэтом. И не должно ли грядущее снова привести к старому состоянию вещей?

 

Мир человеческий есть всеобщий орган богов - поэзия соединяет их так

же, как она соединяет нас.

 

Чувство поэзии имеет много общего с чувством мистического. Это чувство

особенного, личностного, неизведанного, сокровенного, должного раскрыться,

необходимо-случайного. Оно представляет непредставимое, зрит незримое,

чувствует неощутимое и т. д. Критика поэзии есть вещь невозможная. Трудно

уже бывает решить, - а это единственно и поддается установлению, - является

ли что-либо поэтическим или нет. Поэт воистину творит в беспамятстве, оттого

все в нем мыслимо. Он представляет собою в самом действительном смысле

тождество субъекта и объекта, души и внешнего мира. Отсюда смысл

бесконечности прекрасной поэмы - вечность. Чувство поэзии в близком родстве

с чувством пророческим и с религиозным чувством провиденья вообще. Поэт

упорядочивает, связывает, выбирает, измышляет, и для него самого

непостижимо, почему именно так, а не иначе.

 

Не должны ли основные законы воображения быть противоположными (не

обратными) законами логики?

 

Абсолютизация, придание универсального смысла, классификация

индивидуального момента, индивидуальной ситуации и т. д. составляют существо

всякого претворения в романтизм (см. "Мейстер" {2}, сказка).

 

Это в высшей степени понятно, почему к концу все претворяется в поэзию.

Разве и мир к концу не претворяется в душевность?

 

Только индивидуум интересен, отсюда все классическое не индивидуально.

 

Поэзия растворяет чужое бытие в своем собственном.

 

В истинных поэмах нет другого единства, кроме единства душевного

настроения.

 

    

Не слишком верьте тому, что античность и все совершенное созданы. В

такой же мере они созданы, как условленный знак милого друга в ночи создает

образ возлюбленной, как искра создается прикосновением к проводу или же как

звезда создается движением в нашем глазу.

 

С каждой чертою свершения создание отделяется от мастера - на

расстояние пространственно неизмеримое. С последнею чертою художник видит,

что мнимое его создание оторвалось от него, между ними мысленная пропасть,

через которую может перенестись только воображение, эта тень гиганта -

нашего самосознания. В ту самую минуту, когда оно всецело должно было стать

собственным его достоянием, оно стало чем-то более значительным, нежели он

сам, его создатель. Художник превратился в бессознательное орудие, в

бессознательную принадлежность высшей силы. Художник принадлежит своему

произведению, произведение же не принадлежит художнику.

 

     Сфера поэта есть мир, собранный в фокус современности. Пусть замыслы и

их выполнение будут поэтическими - в этом и заключается природа поэта. Все

может оказаться ему на пользу, он должен лишь смешать все со стихией духа,

он должен создать целостный образ. Он должен изображать и общее и частности

- всяческий образ, по сути, составлен из противоположностей. Свобода

связываний и сочетаний снимает с поэта ограниченность. Всякая поэтическая

природа есть природа в обычном смысле. Все свойства, присущие обыкновенной

природе, подобают поэзии. Как бы ни была она индивидуальна, все же общий

интерес сохраняется за ней. К чему нам описания, невнятные ни сердцу, ни

уму, неживые описания неживых вещей. Если они и не вызывают игры душевных

сил, то по меньшей мере пусть будут они символичны, как символична сама

природа. Либо природа должна нести в себе идею, либо душа должна нести в

себе природу. И закон этот пусть будет действителен и в целом и частях.

Никак поэт не должен быть эгоистом. Сам себя он должен рассматривать как

явление. Поэт через представления пророчествует о природе, в то время как

философ через природу пророчествует о представлениях. Для одного весь смысл

в объективном, для другого в субъективном. Тот есть голос вселенной, этот -

голос простейших элементов, принципа - пение и простая разговорная речь. В

одном случае из различий выступает бесконечное, другом из многообразия

выступают только конечные вещи. [...]

 

 

 

Назначение єстетики В.Г. Белинский, Н.А. Добролюбов обоснование — критического реализма,

 

И. Герцена, В. Г. Белинского, Н. Г. Чернышевского, Н. А. Добролюбова — стал принцип художественной правды как фактора социального преобразования жизни народа. Категории эстетики предстают как эстетические свойства реальности, все эстетическое богатство которой и должно отразиться в правдивом искусстве.

 

Н.Г. Чернышевский рассматривал эстетическое отношение человека к действительности.

 

Ленин, Троцкий, Сталин, Жданов, Мао в своих эстетических высказываниях стремились мобилизовать искусство на выполнение политических задач, поставленных партией.

 

 

И. Тэн (XIX в.), напротив, считал, что эстетика должна регистрировать факты искусства.