![]() Заглавная страница Избранные статьи Случайная статья Познавательные статьи Новые добавления Обратная связь КАТЕГОРИИ: ![]() ![]() ![]() ![]() ![]() ![]() ![]() ![]() ![]() ![]() ![]() ![]() ![]() ![]() ![]() ![]() ![]() ![]() ![]() ![]() ТОП 10 на сайте Приготовление дезинфицирующих растворов различной концентрацииТехника нижней прямой подачи мяча. Франко-прусская война (причины и последствия) Организация работы процедурного кабинета Смысловое и механическое запоминание, их место и роль в усвоении знаний Коммуникативные барьеры и пути их преодоления Обработка изделий медицинского назначения многократного применения Образцы текста публицистического стиля Четыре типа изменения баланса Задачи с ответами для Всероссийской олимпиады по праву ![]() Мы поможем в написании ваших работ! ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?
Влияние общества на человека
Приготовление дезинфицирующих растворов различной концентрации Практические работы по географии для 6 класса Организация работы процедурного кабинета Изменения в неживой природе осенью Уборка процедурного кабинета Сольфеджио. Все правила по сольфеджио Балочные системы. Определение реакций опор и моментов защемления |
Герцогини, дипломаты и шарлатаны
Или великолепным цугом В карете английской, златой, С собакой, шутом или другом, Или с красавицей какой…
Г.Р. Державин. «Фелица»
Ваша светлость не может и представить себе, каких высот в этой стране достигла коррупция. Сэр Джеймс Харрис – виконту Стормошу, 13 декабря 1780 г.
Летом 1777 года в Санкт‑Петербург прибыла роскошная яхта Элизабет, герцогини Кингстон, графини Бристольской. В Лондоне ее знали как бесстыжую изменницу, соблазнительницу и двоемужницу. Однако Лондон находится далеко от Петербурга, а русские зачастую не замечали шарлатанов даже среди своих соотечественников. В те времена, когда мода на все английское захватила Европу, британские герцогини редко посещали Россию. Зато купцы с туманного Альбиона так активно развернули торговлю, что заселили целую петербургскую улицу – «Английский ряд». При дворе Екатерины главным англофилом был Потёмкин. Всего единожды выехав за пределы России, Потёмкин тем не менее считал себя космополитом и, готовясь к внешнеполитическим свершениям, исправно изучал европейские языки, обычаи и политику. Среди его свиты – «basse‑cour», или «заднего двора», как их называла Екатерина [1], – были всевозможные, даже весьма сомнительные иностранцы, которых так привлекала Россия. В конце 1770‑х вошло в моду обыкновение включать российскую столицу в маршрут Гранд‑тура – путешествия, в которое отправлялись все молодые британские джентльмены, и Потёмкин стал одной из петербургских достопримечательностей. В этом качестве его открыла именно герцогиня. По приезде ее приветствовал президент Морской коллегии Иван Чернышев (Кингстон очаровала его брата Захара Чернышева, когда тот был послом в Лондоне). Он представил герцогиню Екатерине, великому князю и, разумеется, Потёмкину. Даже Екатерина и Потёмкин поразились фантастическому богатству этой знаменитой аристократки – ее яхта оказалась настоящим храмом наслаждений, набитым отборным английским антиквариатом, хитроумными механизмами и бесценными драгоценностями. Герцогиня Кингстон принадлежала к тем женщинам XVIII века, которые умудрялись извлекать выгоду в патриархальном аристократическом обществе, прибегая к самым разнообразным средствам – соблазнению, браку, обману, саморекламе и воровству. Леди Элизабет Чадли родилась в 1720 году; когда ей исполнилось двадцать четыре, она тайно вышла замуж за Огастеса Херви, который вместо бриллиантового колечка надел ей на палец кольцо от полога над кроватью. Этот наследник графа Бристольского принадлежал к семейству ушлому и ненасытному как в накоплении богатств, так и в плотских удовольствиях. Сама же Чадли считалась одной из самых желанных и распутных женщин своего времени и уже успела приобрести дешевую славу в бульварных газетенках: она искала внимания прессы, и они освещали все ее выходки, упиваясь подробностями. Поначалу она действовала в рамках закона, и апогеем этого периода ее жизни стал следующий эпизод: в 1749 году она появилась на балу венецианского посла в наряде Ифигении перед жертвенником – с всклокоченными волосами и в прозрачном газовом платье – по выражению Мэри Уортли Монтегю, дочери первого герцога Кингстона, оно было таким прозрачным, что жрец мог легко увидеть внутренности своей жертвы. Это вызывающе чувственное зрелище на многих произвело впечатление, и открытки с ее улыбающимся изображением еще долго были в ходу. По слухам, ее порочная экстравагантность покорила даже немолодого Георга Второго.
Проведя несколько лет в статусе любовницы герцога Кингстона, стареющего богача‑вига, она вышла за него замуж, при этом оставаясь женой Херви. Когда герцог умер, начались безобразные споры из‑за его наследства. Пьерпонты, родственники герцога, прознали о первом браке Элизабет и отдали ее под суд; на глазах у пяти тысяч зрителей палата лордов признала ее виновной. Ее должны были заклеймить, но Херви как раз только что унаследовал графский титул, тем самым обеспечив своей жене неприкосновенность. Она утратила герцогский титул, зато сорвала куш – и несмотря ни на что продолжала называть себя герцогиней. Преследуемая разозленными Пьерпонтами, «герцоговитая графиня», как называл ее Хорас Уолпол, сбежала в Кале и снарядила яхту с роскошной столовой, гостиной, кухней, картинной галереей и органом, украв все необходимое из Торесби Холла, особняка Кингстонов. Ее матросы ввязывались во всевозможные неприятности, в том числе участвовали в двух мятежах, так что английских моряков пришлось заменить. Наконец яхта отчалила, увозя на своем борту французский экипаж, английского капеллана (который, вероятно, неофициально служил газетным корреспондентом) и несколько вульгарных проходимцев.
Приплыв в Россию, этот бродячий цирк вызвал войну священников – явление, куда более знакомое в графствах вокруг Лондона, чем в петербургских дворцах. На яхте Кингстон состоялось «великолепное представление», о котором ее услужливый капеллан любезно поведал изданию «Джентльмен Мэгезин»: «Когда ужин был подан, оркестр из флейт, барабанов, кларнетов и валторн заиграл английские марши… После обеда прозвучало несколько концертов на органе, располагавшемся в вестибюле». Британское общество в Петербурге было шокировано дерзостью этой выскочки‑двоемужницы, которая, по свидетельству их капеллана Уильяма Тука, вызвала «всеобщее презрение». Тем не менее ее «тщеславные выходки» имели успех в русской столице. Императрица предоставила герцогине и ее свите особняк на Неве, и Кингстон стала проводить много времени с Потёмкиным – она прекрасно вписалась в его разгульный образ жизни. Потёмкин был галантен с глуховатой, нарумяненной герцогиней, которая отчаянно молодилась, но его больше интересовал ее антиквариат, а ухаживания он препоручил одному из своих офицеров, полковнику Михаилу Гарновскому. Тот исполнял обязанности солдата‑коммивояжера: он был потёмкинским шпионом, советником и торговым агентом, а теперь стал еще и жиголо. Приобретя нового любовника, герцогиня проводила «пять или шесть часов за туалетом» и представляла собой зрелище, которое можно было сравнить с «бараниной, поданной под видом ягненка». Она щедро одаривала Потёмкина и подарила Ивану Чернышеву картину Рафаэля. Ей даже вздумалось взять с собой на родину потёмкинскую племянницу Татьяну, которой тогда было 8 лет, и дать ей достойное кингстонское образование, но светлейший князь решительно отверг эту безумную идею. Кингстон была на девять лет старше Екатерины. Она надеялась очаровать весь Петербург и триумфально отплыть под звуки фанфар. Но ее замысел провалился, когда из‑за сентябрьского наводнения 1777 года яхта села на мель – к тайному злорадству людей вроде Корберона. Ее французские матросы подняли бунт и разбежались, и императрице пришлось распорядиться о поисках нового экипажа и починке яхты. В итоге герцогиня отправилась дальше сухопутным маршрутом, успев к этому времени записать Екатерину в свои «наилучшие друзья» и увлечься Потёмкиным, которого она называла «великим министром, обладателем живого ума… словом, во всех отношениях честным и галантным мужчиной». Князь и императрица вежливо пригласили ее приехать снова, хотя очень устали от ее общества. Гарновский проводил ее до границы. Два года спустя она действительно вернулась – как любая авантюристка, они принимала любое приглашение, даже высказанное без серьезных намерений. Она заказала для Потёмкина книгу в роскошном переплете, украшенном золотыми и серебряными инициалами князя, но, разумеется, подарок так и не дошел до адресата. В Петербурге она расположилась в великолепнейшем особняке; ее бывший садовник, которые раньше работал в Торесби, а теперь служил у императрицы, рассказывал, что в особняке были «алые камчатые портьеры» и «пять музыкальных люстр! Прекрасный орган, сервизы, живопись!». По свидетельству молодого англичанина Сэмюэля Бентама, она приобрела имения в Ливонии, в том числе купила земли у Потёмкина более чем за 100 000 фунтов стерлингов, и назвала одно из поместий «Чадли».
К 1780 году «Кингстонша» чрезвычайно утомила Потёмкина и Екатерину. Сэмюэль Бентам встретил эту пожилую распутную неряху у Разумовского – там она уснула во время концерта: «посмешище для всех собравшихся». Она, однако, все еще добивалась больших успехов в том, что мы сегодня называем пиаром, и сообщала в лондонские газеты лживые слухи о частной жизни императрицы. Бентам замечает, что «на публике Екатерина держится с ней вежливо, но вопреки тому, что Кингстон рассказывает прессе, они с императрицей не ведут приватных бесед». Ее дом был всегда открыт для гостей, но «у нее никто не бывал, кроме русских офицеров, которые хотели вкусно отужинать». Она предприняла тщетную попытку выйти замуж за одного из Радзивиллов, навестила свое «Чадли», а затем уехала в Кале. В 1784 году она вернулась, а в 1785‑м наконец‑то уехала насовсем – время было к ней безжалостно. Герцогиня умерла в Париже в 1788 году, и Гарновский не только получил по завещанию 50 000 рублей, но и умудрился присвоить большую часть «Чадли» и три других имения, что стало основой его будущего состояния [2]. Герцогиня оказала большое влияние на художественный вкус Потёмкина – ведь он унаследовал ее самые ценные сокровища[45]. Ее часы «Павлин» работы Джеймса Кокса прибыли в Петербург в 1788 году. Они до сих пор остаются одной из самых необычайных диковинок: это золотой павлин в натуральную величину, с сияющим хвостом, который сидит на ветвистом золотом дереве, и сова в золотой клетке высотой 12 футов, украшенной колокольчиками. Циферблат находится на шляпке гриба, а секунды вместо стрелки отсчитывает стрекоза. Когда бьют куранты, все это хитроумное устройство приходит в движение: сова кивает, павлин подает голос, царственно поднимает голову и распускает роскошный хвост[46]. Герцогиня также привезла часы‑орган, еще один предмет поразительной красоты; вероятно, именно на нем исполнялись концерты на ее яхте. Снаружи они были похожи на обычные часы с большим циферблатом, но внутри располагался настоящий орган, который звучал в точности как церковный[47]. Когда герцогиня скончалась, светлейший князь купил эти objets и приказал своим механикам установить их в его дворце [3].
Герцогиня оставила после себя еще одно, куда более вульгарное напоминание, связанное с Потёмкиным. Вернувшись в 1779 году и пока еще сохраняя расположение Потёмкина и императрицы, она привезла с собой приятного молодого англичанина, который представился офицером, экспертом в военном деле и коммерции. «Майор» Джеймс Джордж Семпл действительно сражался в британской армии против американцев и в самом деле был специалистом в торговле – но торговле несколько особого рода. (В Британском музее висит его портрет, с которого на нас надменно глядит щеголь в высокой шляпе, белой блузе с оборками и военной форме – словом, при всех атрибутах настоящего шарлатана.) К тому времени, как Семпл прибыл в Россию, он уже был известен как «самозванец с севера и король жуликов». Несколько лет спустя о нем будет написана книга «Северный герой – удивительные приключения, любовные интриги, хитроумные планы, непревзойденное лицемерие, невероятные избавления, ужасные обманы, тайные замыслы и зверские деяния». Семпл был женат на кузине герцогини, и как раз в то время, когда Кингстон планировала свою вторую поездку в Россию, он угодил в тюрьму в Кале за долги. Она внесла за него залог и пригласила отправиться с нею в Петербург. Похоже, что преступник соблазнил «герцоговитую графиню» [4]. Потёмкин был очарован. Он всегда восхищался подлинным безрассудством, а Семпл, как любой мошенник, наживался на своих лживых рассказах. Когда Потёмкин только делал первые шаги на государственной службе и впервые имел дело с европейцами, он был не слишком избирателен в своих иностранных знакомствах, но всегда предпочитал обаятельных торгашей скучным аристократам. Самозванец с севера и король жуликов присоединился к разномастному англо‑французскому сборищу при потёмкинском дворе. Среди этой компании был ирландский солдат удачи по имени Ньютон, который впоследствии угодит под нож гильотины во время революции; был там и шевалье Вомаль де Фаж, французский священник‑расстрига, в сопровождении своей любовницы [5], а также загадочный француз‑авантюрист, которого звали шевалье де ля Тессоньер – он помогал Корберону отстаивать интересы Франции [6]. Очень жаль, что величайший искатель приключений той эпохи, образованный и остроумный Казанова приезжал в Россию слишком рано, чтобы застать Потёмкина: наверняка они пришлись бы друг другу по душе.
Иностранная свита Потёмкина представляла собой гротескную миниатюрную копию дипломатического мира. Светлейший князь уделял много времени военным вопросам и делам южных губерний, но при этом начал интересоваться сферой, за которую отвечал Никита Панин, – внешней политикой. В письме мужу, написанном вскоре после того, как закончился роман Потёмкина и Екатерины, графиня Румянцева проницательно заметила: «…горячность уже прошла, та, которая была, и он совсем другую жизнь ведет; вечера у себя в карты не играет, а всегда там прослуживает… Вы бы его не узнали…» [7]
Князь был новичком в дипломатии, но по тем временам его познаний и навыков вполне хватало для того, чтобы заниматься международными делами. Дипломатический мир XVIII века часто описывают как элегантное балетное представление, где каждый танцор знает свою роль в мельчайших подробностях. Но это иллюзия: если танцевальные па были известны заранее, то к концу века музыка стала совершенно непредсказуемой. «Старый порядок» сменился при «Дипломатической революции» 1756 года. Руководящим принципом дипломатии стала бесчеловечная «государственная необходимость». Все зависело от мощи государства, определяемой количеством населения, размером территорий и армии. Баланс сил поддерживался непреходящей военной угрозой и на деле представлял собой спор за право на экспансию сильных государств в ущерб интересам слабых; зачастую это означало, что за успехи одной страны должны были заплатить другие страны, в чем смогли убедиться поляки в 1772 году. Послами обычно становились образованные аристократы, которые действовали в интересах своей короны и в зависимости от удаленности их родной державы обладали той или иной степенью независимости. Их инициативы иногда не имели ничего общего с государственным курсом: мирные договоры порой подписывали дипломаты, не признаваемые собственным правительством. Из этого следовало, что политические дела развивались медленно и трудоемко, пока гонцы несли вести туда и обратно по слякоти разбитых дорог, стараясь не столкнуться с разбойниками и ночуя на постоялых дворах, полных тараканов и крыс. Дипломатам нравилось, чтобы их считали аристократами‑любителями искусства: например, для британских и французских послов в Париже и Лондоне было обычным делом меняться слугами и особняками. В XVIII веке министерства иностранных дел были совсем невелики: в 1780‑е годы в британском штате, к примеру, состояло всего двадцать человек. Дипломатия считалась прерогативой монархов. Иногда они следовали своим тайным замыслам, которые противоречили позиции их правительства: так, из‑за неудачной антироссийской политики Людовика XV в делах Польши, получившей название «le Secret», Франция утратила последние крупицы своего влияния в Варшаве. Послы и солдаты служили не государству, а королю. Как видно на примере потёмкинской свиты, это был век космополитизма – иностранцы могли претендовать на должность при любом дворе, особенно в дипломатической и военной сферах. Наше убеждение, что человек может служить лишь своей родине, тогдашнему обществу показалось бы недалеким и ограниченным. «Мне нравится всюду быть иностранцем, – пишет вельможа‑космополит принц де Линь своей французской любовнице. – Пока у меня есть вы и где‑нибудь имеются небольшие владения». Де Линь объяснял, что «подолгу оставаясь в какой‑то стране, можно потерять к себе уважение» [8]. В посольствах и армиях были представители множества национальностей, и им удавалось добиться больших успехов: ливонские бароны, итальянские маркизы, немецкие графы и, наконец, самые вездесущие – шотландские и ирландские якобиты. Итальянцы были мастерами дипломатии, а шотландцы и ирландцы – непревзойденными военными. После якобитских восстаний 1715 и 1745 годов многие кельтские семейства, прозванные «перелетными гусями», разъехались по разным странам, в том числе прибыли и в Россию[48]. Три кельтских рода – Лэйси, Брауны и Кейты[49] – заняли ведущие военные посты в европейских державах. Джордж Кейт, изгнанный лорд‑маршал Шотландии, и его брат Джеймс стали близкими друзьями Фридриха Великого после того, как отслужили в русских войсках, сражаясь против турок. Когда во время войны генерал Джеймс Кейт повстречал османского посла, он с удивлением услышал родной акцент из уст этого шотландца‑перебежчика в турецком тюрбане, уроженца Киркалди [9]. Еще один типичный пример из истории Семилетней войны: в Цорндорфском сражении командиров русских, прусских и шведских войск звали Фермор, Кейт и Гамильтон. Беспринципные послы скрывали свое соперничество за напыщенным этикетом, на самом деле стремясь повлиять на политический курс и собрать информацию. Для этого правительства оплачивали услуги псевдоаристократов, искателей приключений, актрис‑мошенниц, дешифровщиков, стремительных гонцов, почтальонов, вскрывавших письма, горничных, соблазнительниц и дворянок. Очень часто донесения перехватывал «Черный кабинет» – «Cabinet Noir», секретное правительственное бюро, которое открывало, копировало и вновь запечатывало письма и разгадывало шифры. Русский «черный кабинет» был особенно эффективен[50]. Монархи и дипломаты извлекали выгоду из этой системы: если они хотели неофициально сообщить иностранному правительству какую‑то информацию, то не пользовались шифром – это называлось письмом «en clair» <открытым текстом> [10]. Соперничавшие посольства нанимали за немалые деньги целую шпионскую сеть, в основном состоявшую из домашних слуг, и тратили огромные суммы на «пенсионы» министрам и придворным. Финансы секретных служб уходили либо на получение информации (вспомним английские подарки для Александры Энгельгардт), либо на изменение политики (сама Екатерина в 1750‑е годы получала ссуды от англичан). Зачастую этот второй вид трат на деле не оказывал никакого влияния на политику, и масштабы взяток очень сильно преувеличивались [11]. Россию считали особенно коррумпированной страной, но, по всей вероятности, во Франции или Англии дела обстояли точно так же. За возможность влияния на российскую политику сражались Англия, Франция, Пруссия и Австрия. Теперь эти державы были готовы на все, чтобы угодить Потёмкину.
В 1778 году в Европе произошли три международных конфликта. Франция, желая взять реванш за Семилетнюю войну, обещала поддержку американским повстанцам и готовилась к войне с Англией. (Эта война началась в июне 1778 года, и на следующий год к ней присоединилась Испания, выступив на стороне французов.) Однако Россию больше тревожили две другие проблемы. Султана Османской империи не устраивали условия Кючук‑Кайнарджийского мирного договора 1774 года, особенно независимость Крыма и доступ русских торговых судов к Черному и Средиземному морям. В ноябре 1776 года Константинополь спровоцировал волнения в Крыму, и Екатерине с Потёмкиным пришлось отправить туда войска, чтобы возвести на престол своего хана – Шахина Гирея. Теперь же каганат взбунтовался против русского протеже, и две империи, Османская и Российская, вновь оказались на грани войны. Третьим очагом конфликта было соперничество Пруссии и Австрии за власть над Германией. Россия неоднократно была вынуждена выбирать между Австрией и Пруссией – оба союза имели свои преимущества. С 1726 года Россия сотрудничала с Австрией и только в 1762 году благодаря Петру III перешла на сторону Пруссии. Австрия не простила России предательства, поэтому Екатерина и Фридрих были вынуждены держаться друг друга. Министр иностранных дел Никита Панин сделал этот союз краеугольным камнем своей карьеры, но его «Северной системе» – альянсу северных стран, включавшему в себя и Британию, – так и не суждено было воплотиться в жизнь. Зато Фридрих получил такое влияние на российскую политику в отношении Польши и Османской империи, что обладал почти что правом вето. Так или иначе, Потёмкин всегда придерживался мнения, что интересы России – а также его собственные – лежат на юге, а не на севере. Австро‑прусские и англо‑французские конфликты беспокоили его лишь в той мере, в какой они сказывались на отношениях России с турками и ставили под угрозу выход к Черному морю. Победы в Русско‑турецкой войне наглядно продемонстрировали, что Фридрих двуличен, а союз с Пруссией не несет русским никакой пользы. Светлейший князь принялся изучать искусство дипломатии. «…Он нонеча учтив предо всеми. Веселым всегда и говорливым делается. Видно, что сие притворное только. Со всем тем, чего бы он ни хотел и ни просил, то, конечно, не откажут». В 1773–1774 годах Потёмкин с особенным усердием стремился угодить Никите Панину [12]. Панин был одним из самых унылых воплощений неторопливой и упрямой русской бюрократии: этот ушлый человек с поросячьими глазками и довольной улыбкой подмял под себя все международные дела, словно надутая сонная жаба. Дипломаты считали его «большим обжорой, большим игроком и большим любителем поспать», однажды он забыл официальное письмо в кармане халата, где оно и пролежало невскрытым четыре месяца. Он «проводил время с женщинами и куртизанками средней руки», демонстрируя «склонности и причуды изнеженного юноши». В ответ на отважную попытку шведского посла обсудить за обедом государственные дела он небрежно отпустил остроту: «Видно, барон, что вы не привыкли к большим делам, если отправка какой‑нибудь депеши мешает вам пообедать». Едва ли Харрис одобрял его поведение, когда сообщал своему двору: «В это трудно поверить, но из 24 часов граф Панин тратит на исполнение своих обязанностей не более получаса» [13]. Поначалу Потёмкин «лишь планировал упрочить свой фавор и не слишком увлекаться иностранными делами, в которых Панин выказывал предпочтение королю Пруссии», – писал польский король Станислав‑Август. Но теперь он начал серьезную игру. В самом начале своей дружбы с Екатериной Потёмкин, вероятно, убедил ее, что в интересах России сохранить все балтийские приобретения Петра Великого и контроль над Польшей, а затем воспользоваться союзом с Австрией, чтобы превратить Черное море в русское озеро. Екатерина никогда не симпатизировала Фридриху и не доверяла Панину, но надо признать, что эти соображения Потёмкина означали коренной поворот политического курса России в сторону Австрии. Такой поворот пришлось осуществлять постепенно, и тем не менее отношения с Паниным стали напряженными. На одном из заседаний Совета Потёмкин сообщил, что в Персии начались волнения, и высказал предположение, что Россия может извлечь из них свою выгоду. Панин, которого занимал лишь северный вопрос, ответил весьма резко, и рассерженный Потёмкин прекратил заседание [14]. Противостояние между двумя государственными деятелями и их политическими курсами становилось все более явным. Панин не собирался сдаваться без боя, и Екатерина должна была действовать осмотрительно, поскольку Потёмкин еще не успел доказать свою компетентность в международных делах. Понимая, что избавиться от Потёмкина едва ли удастся, Панин забеспокоился. По свидетельству Корберона, в июне 1777 года он сказал одному из своих приближенных: «Подождем. Так не может продолжаться вечно». Но конфликт оставался открытым, а Потёмкин тем временем обретал все большую власть. Екатерина намеренно подталкивала Потёмкина к международной политике: она попросила его обсудить насущные вопросы с прусским принцем Генрихом. Когда король Швеции Густав III, который только что совершил дворцовый переворот и получил абсолютную власть, инкогнито прибыл в Россию и назвался графом Готланда, Потёмкин встретил его и сопровождал на протяжении всей поездки. План Потёмкина состоял в том, чтобы свергнуть Панина, отказаться от «северной системы» и создать новый альянс, который поможет ему реализовать все свои замыслы в южных землях. В начале 1778 года на востоке Европы резко обострились два конфликта, в результате чего союз с Пруссией окончательно утратил смысл, и Потёмкин получил возможность развить бурную деятельность на юге. В обоих случаях Екатерина и Потёмкин согласовывали между собой и военные, и дипломатические меры. Первая проблема получила название «картофельной войны». В декабре 1777 года скончался курфюрст Баварии. Этим моментом решил воспользоваться император Иосиф II, который приобретал все большее влияние по мере того, как старела его мать Мария Терезия. Он давно планировал обменять австрийские Нидерланды на Баварию – это усилило бы его власть в немецких землях и возместило потерю отошедшей к Пруссии Силезии. В январе 1778 года Австрия заняла почти всю территорию Баварии, тем самым поставив под угрозу статус Пруссии как великой державы в составе Священной Римской империи. Поэтому Фридрих, которому уже исполнилось шестьдесят пять лет, мобилизовал немецких принцев, напуганных усилением Австрии, и в июле пересек границу габсбургской Богемии. Союзница Австрии Франция была занята войной с британцами и не могла оказать Иосифу содействие. Екатерина тоже не горела желанием помочь своему союзнику. Иосиф двинул войска навстречу Фридриху. Центральная Европа вновь оказалась перед лицом войны, однако обе стороны медлили, не решаясь дать генеральное сражение. Время от времени вступая в перестрелки, солдаты провели зиму, питаясь одной лишь мелкой богемской картошкой – отсюда и название этого конфликта. В это время в Крыму, который после Кючук‑Кайнарджи обрел независимость от Стамбула, ставленника России хана Шахина Гирея свергли с престола собственные подданные. Потёмкин отправил в Крым войска, чтобы вернуть власть хану. Турки нуждались в союзнике, чтобы противостоять русским (предпринятая ими в августе 1777 года экспедиция для свержения Шахина Гирея окончилась неудачей), но Австрия и Пруссия были заняты сбором картофеля в Богемии, а Франция собиралась присоединиться к американцам в их Войне за независимость. Потёмкин и Панин, по сути оказавшиеся лидерами проавстрийской и пропрусской партий, были согласны с Екатериной в том, что Россия, обязанная по условиям мирного договора помогать своим прусским союзникам, все‑таки совершенно не заинтересована в войне в немецких землях, которая неминуемо ослабит российские позиции в Крыму. Франция тоже предпочла бы, чтобы столкновения не превратились в полноценную войну. Ее единственной целью было помешать Британии найти себе союзников на континенте, поэтому Франция не разжигала ни одну из войн, а напротив, пыталась примирить соперников. Россия поддержала ее и предложила содействие в переговорах между Пруссией и Австрией. В знак благодарности за то, что Екатерина отказала в поддержке Пруссии, Франция согласилась стать посредником в русско‑турецком конфликте. Посредники призвали Австрию сложить оружие. Екатерина и Потёмкин трудились сообща и при этом препирались из‑за своих отношений, ее фаворитов и его племянниц. «Батя, – писала она князю, – план операции из рук Ваших с охотою прийму ‹…› Пеняю, сударь, на тебя, для чего в притчах со мною говорить изволишь» [15]. Потёмкин отправил войско под предводительством князя Репнина на запад, на помощь пруссакам. По всей вероятности, обе стороны конфликта пытались подкупить светлейшего огромными взятками. Австрийский канцлер Кауниц предложил ему «весомую сумму», а Фридрих – герцогство Курляндское. «Если бы я согласился стать герцогом Курляндии, мне бы не составило труда получить польскую корону – императрица убедила бы короля отречься в мою пользу», – якобы заявлял позднее Потёмкин [16]. На самом деле не сохранилось никаких доказательств того, что кто‑то предлагал или принимал деньги, к тому же надо учесть, что подлость Фридриха не знала границ[51]. Второго (13) мая 1779 года был подписан Тешенский мирный договор, согласно которому Россия становилась гарантом статуса кво в Священной Римской империи. Россия и Турция достигли соглашения в марте того же года, заключив Айналы‑Кавакскую конвенцию, по которой они признали независимость Крыма и утвердили на престоле хана Шахин Гирея. Эти мирные договоры придали Екатерине уверенности и повысили ее престиж в Европе. В 1778 году светлейший князь вновь встретился с принцем Генрихом в Петербурге, чтобы укрепить разваливавшийся на глазах русско‑прусский союз. Гогенцоллерн изо всех сил старался добиться расположения Потёмкина, льстиво уверяя, что он более выдающийся человек, чем два европейских императора. Генрих остался доволен «знаками внимания императрицы, дружеским отношением великого князя и вашим вниманием, мой дорогой князь» [17]. К тому времени Генрих в совершенстве изучил характер Потёмкина, но наверняка даже он был удивлен, когда тот во время беседы с императрицей спустил с поводка свою ручную обезьянку и Екатерина принялась играть с ней. Императрице его удивление доставляло удовольствие. Мы не знаем, отдавал ли Генрих себе в этом отчет, но обезьяньи выходки определенно были знаком того, что Потёмкин больше не был заинтересован в союзе с Пруссией. Светлейший князь использовал любую возможность, чтобы уязвить Панина и воплотить в жизнь свою новую стратегию.
Пятнадцатого декабря 1777 года Потёмкин обзавелся неожиданным сторонником. В качестве полномочного министра и чрезвычайного посланника Сент‑Джеймсского двора в Петербург прибыл сэр Джеймс Харрис. Он представлял собой совсем другой тип англичанина, нежели приятели Потёмкина Семпл и Кингстон, и являлся образцовым британским джентльменом, учтивым и прекрасно образованным. К тридцати двум годам он обладал репутацией, которую приобрел на своем первом посту в Мадриде самым типичным для XVIII века способом. В тот момент, когда Испания и Британия чуть не ввязались в войну, не поделив богом забытые Фолклендские острова, он уже должен был уехать на родину, но задержался в двадцати милях от Мадрида из‑за любовной интрижки. Таким образом Харрис оказался в чрезвычайно выгодном положении и смог быстро принять разумные меры, когда угроза войны отступила. С этого момента его карьера пошла в гору [18]. Британцы сражались в войне за независимость с американцами, которых поддерживали французы, поэтому граф Саффолк, государственный секретарь Северного департамента, поручил ему заключить наступательный и оборонительный союз с Россией, что обеспечило бы усиление английского флота. Сперва Харрис обратился с этим предложением к Панину, но тот не поддержал идею. Тогда, уже зная о «злостной ненависти Потёмкина к Панину», он решил попытать счастья со светлейшим князем [19]. Двадцать восьмого июня 1779 года сэр Джеймс собрал всю свою смелость и подошел к Потёмкину в передней апартаментов императрицы в надежде, что дерзость и лесть помогут ему привлечь внимание князя. «Я сказал ему, что пришла пора России стать главным игроком на европейской арене, и только он один был способен взять на себя руководство». Харрис заметил растущий интерес Потёмкина к международным отношениям и восхищался его «чрезвычайной проницательностью и безграничными амбициями». Этот разговор стал началом близкой дружбы, впрочем, свидетельствовавшей скорее о потёмкинской англомании, а не о его искренней преданности идее союза с Британией [20]. Во время своего пребывания в России сэр Джеймс Харрис, как и его французские оппоненты, предполагал, что Потёмкина и Екатерину больше занимал англо‑французский, нежели русско‑турецкий конфликт. Потёмкин извлек выгоду из устаревшего англоцентризма вига, представлявшего распадавшуюся первую Британскую империю. Поэтому соперничество западных дипломатов и тайные замыслы Потёмкина и Екатерины развивались. То немногое, что по‑настоящему объединяло Потёмкина и Харриса, – это любовь к Англии и враждебность по отношению к Панину. Светлейший князь пришел в восторг от смелого жеста Харриса и, проникшись к нему симпатией, пригласил на семейный ужин в загородный дом своего племянника. Поначалу англичанин осуждал безнравственность Екатерины и «распущенность» Потёмкина, но теперь почти влюбился в бившую через край энергию человека, которого отныне стал называть «своим другом» [21]. Харрис умолял Потёмкина снарядить военно‑морскую экспедицию для помощи Англии и сулил за это некие смутные выгоды. Эта экспедиция должна была бы восстановить равновесие сил и усилить международное влияние России. Потёмкин, по‑видимому, был удивлен и сказал: «Кому же мы можем поручить составить этот приказ и подготовить войска? У графа Панина на то нет ни желания, ни способностей… он пруссак, и не более; граф Чернышев [военный министр] – негодяй и не выполнит ни одного данного ему приказа» [22]. Корберон и новый прусский посол по имени Герц также добивались расположения Потёмкина; оба они характеризовали его как экстравагантного, веселого и капризного человека. Особенно сильное впечатление князь произвел на Герца, писавшего, что его «выдающиеся таланты… заставляют всех преклоняться перед ним». Харрис победил в этом состязании: Потёмкин согласился устроить личную ему аудиенцию с императрицей, чтобы посол смог подробно изложить свои соображения [23]. Двадцать второго июля 1779 года тогдашний фаворит Корсаков подошел к Харрису после того, как императрица закончила карточную партию на маскараде, и провел его в гардеробную Екатерины. Харрис рассказал ей о своем проекте союза, и она отреагировала доброжелательно, но сдержанно. Екатерина понимала, что из‑за «экспедиции» Харриса Россия окажется втянутой в войну Англии и Франции. Харрис спросил, следует ли, по мнению императрицы, дать Америке независимость. «Я скорее лишусь своей головы», – с негодованием ответила она. На следующий день Харрис передал Потёмкину меморандум с изложением дела [24]. Соперничество Потёмкина и Панина, очевидно, было на руку Харрису, однако ему приходилось действовать осмотрительно. Когда Совет собрался для обсуждения британского предложения, Екатерина через Потёмкина попросила Харриса составить еще один меморандум. Харрис писал, что в ходе разговора о стратегиях Панина Потёмкин ошарашил его, заявив, что «мало осведомлен о международных делах и большая часть того, что я ему сообщил, была для него неведома». Но на свете не было более способного ученика, чем Потёмкин. Светлейший князь и сэр Джеймс дни и ночи напролет беседовали, выпивали, разрабатывали план действий и играли в карты. Может быть, Потёмкин водил Харриса за нос, словно в партии в покер, но он и в самом деле симпатизировал англичанину. Создается впечатление, что, пока Харрис толковал о делах, Потёмкин приобщался к английской культуре. Между ними то и дело сновали гонцы с письмами. Опубликованная переписка Харриса свидетельствует об их дружбе, а его неопубликованные письма Потёмкину из русских архивов демонстрируют высокую степень их откровенности: в одном из них говорится о гардеробе, который один из должников Харриса отдал ему вместо 1500 гиней. «Бесспорным доказательством нашей дружбы, – пишет чрезвычайный посол, – была бы ваша попытка уговорить императрицу выкупить эти платья… Простите мою прямолинейность…» Совершила ли Екатерина эту покупку, история умалчивает, но мы знаем, что Потёмкин был щедр со своими друзьями. В мае 1780 года Харрис отправил своему отцу, уважаемому филологу‑классику, «посылку с греческими изделиями, которые мне передал для вас князь Потёмкин». Когда отец Харриса скончался, Потёмкин проявил деятельнейшее сочувствие. В недатированной записке посол благодарит его: «Мой князь, я все еще не в силах навестить вас, но ваша доброта и участие бесконечно смягчили мою печаль… Я дорожу вами, ценю вас и уважаю более, чем кто‑либо иной» [25].
|
|||||||||
Последнее изменение этой страницы: 2021-01-14; просмотров: 67; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы! infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.145.63.136 (0.033 с.) |