Ранние переводы с греческого

 

Великий ранний исследователь Людольф — пер­вый, кто считал, что эфиопская версия Ветхого За­вета была переведена с греческой Септуагинты. Бо­лее поздние исследователи подтвердили его право­ту. Также принято считать, что Новый Завет тоже был взят из греческого варианта текста, а именно с текста, используемого сирийскими христианами в антиохийском патриархате, и, возможно, сверялся непосредственно с сирийским вариантом. Известно, что сирийские монофиситы прибыли в Эфиопию в качестве беженцев, спасающихся от византийского преследования в V и VI столетиях, среди них на­ходились и девять святых, сыгравших значитель­ную роль в деле сплочения и распространения абис­синского христианства. В составе этих эмигрантов вполне могли находиться ученые люди, посвятив­шие себя величайшей работе перевода священных писаний. И Ветхий и Новый Заветы были значи­тельно позднее пересмотрены и исправлены, под влиянием христианского арабского текста, принято­го коптской церковью, которой абиссинская цер­ковь всегда выражала свою преданность.

Некоторые другие писания, полученные абиссин­цами из греческих источников, всегда считались подлинными в Эфиопии, однако, как на Западе, их отвергают как неканонические. Ими являются: Кни­га Юбилеев, Апокалипсис Ездры, Вознесение Исайи и Книга Еноха (для большинства из которых эфиоп­ский текст — единственный известный из уцелев­ших). В дополнение к этим имеются жития отцов-пустынников, святого Антония и святого Павла-отшельника, есть также и Правила святого Пахомия — фундаментальный для эфиопского монаше­ства трактат. Среди теологических работ важным яв­ляется Керлос (святой Кирилл); кроме фрагментов из собственных писаний святых он содержит цита­ты из других греческих отцов церкви. Эта работа — полемическая, поддерживающая монофизитские взгляды против ошибок несторианства. Другая кни­га — Физиологус, переведенная в этот ранний пе­риод, — знаменитая работа по естественной исто­рии, призванная скорее наставлять, чем обучать, в ней почти каждое растение или животное становит­ся символом, а каждая история — моралью.

На протяжении пяти или шести столетий, следу­ющих за эрой греческо-эфиопских переводов, абис­синцы, несмотря на политические волнения, про­должали поддерживать, хотя и с перерывами, кон­такты с их материнской церковью в Египте. Так как в это время коптская литература находилась в пе­риоде своего расцвета, можно было бы полагать, что имеются эфиопские переводы непосредственно с коптского, но доказательств существования хотя бы одного такого текста нет. Факт, что эфиопская литература — хотя полного разрыва с традициями и не наблюдалось — находилась в состоянии стагна­ции, и как раз в тот период, когда коптская лите­ратурная активность была наиболее плодотворной. Когда же, после сотен лет, абиссинцы наконец под­готовились вобрать в себя все новые творения их литературы, коптский язык заменили арабским — языком египетских христиан — и все писания ста­ли доступны в арабских вариантах.

 

РАСЦВЕТ ЭФИОПСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ: XIV И XV ВЕКА

 

Великое литературное возрождение началось в XIV и продолжилось в XV столетии, благодаря по­ощрению со стороны двух выдающихся монархов: Амдэ-Цыйона I (1314—1344) и Зара-Якоба (1434— 1468). Появилось много новых эфиопских перево­дов с христианских арабских версий текстов, быв­ших в употреблении у коптской церкви, а также и несколько оригинальных работ. Этот значительный литературный всплеск включал в себя как прозу, так и поэзию. Среди трудов более ранней литера­туры следует отметить впечатляющее преобладание религиозных работ, особенно жизней и деяний апостолов, святых и мучеников. Сенодос — книга из канона коптской церкви — также выпущен в это время.

Наиболее значительным из всего был великий Соrpus праведных знаний, известный как Синаксариум (сенкесар), — календарь святых с текстами для чте­ния в церквях на каждый день года. Он обычно имел четыре огромных тома-манускрипта, каждый из ко­торых посвящен трем месяцам года. Хотя это и был первоначально коптский Синаксариум, книга претер­пела постепенную «акклиматизацию» в абиссинских скрипториях, они все больше и больше обогащали его житиями и деяниями местных святых, вносили многочисленные примечания к праздникам, спе­цифичным для абиссинской церкви. Книга впервые появилась в своей эфиопской версии ближе к кон­цу XIV столетия; она стала чрезвычайно популярной и стимулировала написание различных книг, посвя­щенных местным святым в следующем столетии.

Примером явно оригинальной композиции по­зднего XIV столетия мы можем назвать «Книгу чу­дес неба и земли», показывающую практику рели­гиозного мистицизма, небезызвестного в Абисси­нии, хотя, вне всякого сомнения, замыкающегося в пределах немногих редких illuminati. Эта выдающа­яся работа описывает откровения ангела, сообщен­ные автору — монаху Йесхаку (Исаак). Он был под­готовлен к этой работе такими пассажами из Писа­ния, как 2-е послание Коринфянам 12, 1—4. Мечта­ния Йесхаку выражаются в сложном и загадочном символизме, доступном для понимания только посвященным. В отрывке, цитируемом Черулли, мы читаем о «белых птицах — всех женского пола и оплодотворенных солнцем, которые погружаются в глубины океана и там дают жизнь первоначально своему собственному потомству, затем различному числу жемчужин и, наконец, единственной жемчу­жине невиданной красоты». (Символ жемчужины весьма популярен в восточно-христианской литера­туре, взявшей его из Физиологуса, но мистическое значение жемчужины в абиссинской трактовке пе­ренесено со Спасителя на Деву Марию.)

Некоторые религиозные работы, включая «Кни­гу Света» и «Книгу Рождения», приписываются выда­ющемуся монарху, самому Зара-Якобу, хотя кажется более правдоподобным то, что эти книги написаны священнослужителями двора под царским руковод­ством. Эти книги, полные увещеваний и страшных предостережений, предназначались для усиления ав­торитета суверена и борьбы с имевшейся в то время тенденцией к ереси и языческим практикам. Они та­ким образом демонстрируют личное вмешательство царя в церковные дела и интересы. Помимо этого они любопытны как труды, принадлежащие к сравнитель­но небольшому классу религиозной прозы исконно абиссинского происхождения.

 

АГИОГРАФИЯ XV ВЕКА

 

В XV столетии впервые увидел свет огромный пласт агиографической литературы, как оригиналь­ной, так и переводной. Некоторые из этих работ, хотя и вдохновленные, без сомнения, действитель­ным почтением к великим местным и заимствован­ным святым государства, также отражали происхо­дившие конфликты между монастырями и двором или между одним большим монастырским центром и другим. Это было неизбежным потому, что мо­нарх, двор которого перемещался с места на место и который имел приставленного к нему иностран­ца Абуну, не испытывал особой симпатии к крупным монастырям, так как именно последние были единственными постоянными центрами образова­ния и искусства в стране и настоящим домом эфи­опской ортодоксии.

Еще более усложняло дело то, что отдельные импе­раторы не отказывали себе в нарушении некоторых норм, например, были замечены в полигамии или в таких публичных проступках, как симония, или вы­могательство. Монахи иногда яростно и бесстраш­но атаковали подобное поведение. Так, например, Филипп, третий настоятель Дэбрэ-Либанос, осудил неправедные поступки царя Амдэ-Цыйона в словах громкой инвективы. Эти высказывания сохранены и надлежащим образом повторены в Деяниях святого настоятеля, написанных около 1425 года; таким обра­зом он снискал себе местную репутацию святости, в которую его смелые атаки на императора внесли свой весомый вклад. Но монахи Дэбрэ-Либанос считали неправильным то, что слава Филиппа может затмить собой славу основателя монастыря. В соответствии с этим Жизнь и Деяния Текле-Хайманота были состав­лены позднее. Разные их версии различаются доста­точно значительно, так как многочисленные редакто­ры и копиисты, не раздумывая особенно, добавляли новые чудеса и легенды в изначальный текст, некото­рые из них полностью брались из Деяний других свя­тых — чего только не сделаешь, чтобы возвеличить память о своем основателе и небесном заступнике. Эти работы, по-видимому, сочетают в себе жизни двух святых, имеющих одно и то же имя — с одной стороны, раннего аскета, часто изображаемого в про­изведениях эфиопского искусства, и с другой — важ­ного исторического деятеля, ставшего первым насто­ятелем Дэбрэ-Либанос около 1260 года.

Растущая популярность деяний Текле-Хайма­нота встревожила монахов северных монастырей, основанных в значительно более ранние времена самими девятью святыми. Таким образом были со­ставлены биографии этих полулегендарных основа­телей и, как это полагается, улучшены переписы­вающими друг у друга писцами, становясь творе­ниями чистой (если не сказать нелепой) фантазии, содержащими в себе лишь далекое эхо древней ис­тины. Они включают в себя жизни Абба-Либанос, Абба-Гарима, Абба-Панталеоне и За-Микаэль Арагави, основателя Дэбрэ-Дамо.

Шоа, в свою очередь, не собирался пребывать в те­ни северных монастырей, и в позднем XV столетии были составлены вымышленные Жития шоанских святых, предшественников Текле-Хайманота. Один из них — Йоханнес Мисракави (Иоанн Восточный), апостол Менза — исторической области Северного Шоа, другой — Абуна Габра Манфас Киддус («Слуга Святого Духа»), основатель монастыря в Зуквале, и до сих пор существующего в виде маленького монастыр­ского поселения, на краю кратера Зуквалы — вул­канической горы, видимой из современной Аддис-Абебы. Он традиционно считался основанным в древ­ности и на протяжении столетий являлся форпостом христианства на тогдашних южных границах царства. Его легендарного основателя — отшельника египет­ской пустыни — чудесно перенесли вместе со льва­ми и леопардами, его друзьями, на землю Абиссинии. Здесь он окончательно прижился в качестве местно­го святого, а его имя сократили до популярного Або (образ святого) (фото 87). Легко узнаваемый из-за не­изменного присутствия его зверей-компаньонов, по­стоянно появляется в живописи абиссинских церквей позднего периода, причем почти всегда в сопровож­дении Текле-Хайманота.

Другим иностранным святым, нашедшим в кон­це концов новый дом и огромную и по сей день не убывающую популярность в Эфиопии, был святой Георгий. Его Деяния, Чудеса и Восхваления получе­ны от греков и через арабские христианские версии ближе к концу XV столетия переведены на эфиоп­ский. В произведениях искусства он изображается часто неподалеку от упомянутых выше святых, си­дящим верхом на белом коне и разящим пикой дра­кона (рис. 33).

Из всех этих книг, посвященных жизни и чуде­сам святых, ни одна не является столь характерной для страны и ни одна не иллюстрирует лучше эфи­опский гений в восприятии и преобразовании чу­жеземных новшеств, чем Таамра-Марьям — Чудеса Девы Марии (фото 91, 92). Черулли, который де­тально исследовал эту очаровательную работу, про­слеживает ее корни в средневековой Европе, где собрания этих чудес составлялись начиная с сере­дины XII столетия и далее такими авторами, как Уильям Измальзбери и Готье де Коинчи. Они бы­ли основаны на легендах и чудесах, связанных с некоторыми величайшими европейскими центрами паломничества, как Рим, Толедо, Сантьяго-де-Ком-постела, Лаон, Шартр, Рокамадур, гора Сент-Ми-шель. Книга Чудес впервые появилась во Франции и англо-норманнском королевстве, но со временем были сделаны ее переводы практически на каждый европейский разговорный язык, даже в столь дале­ком уголке, как Исландия. Новые издания, как в стихах, так и в прозе, расширенные и дополнен­ные, в соответствии с местной изобретательностью и местным вкусом, стали, не переставая, появлять­ся вплоть до XIV столетия и продолжали далее вдохновлять поэтов и художников.

С нашей точки зрения, решающим поворотным пунктом в этой литературной саге был перевод Чудес (где-то в XII столетии, предположительно с французской версии текста) на арабский. Этот пе­ревод проник через Палестину в Сирию и к коптам в Египет, собирая все время по дороге новый ма­териал. Потом эту уже разношерстную коллекцию текстов перевели на эфиопский и к самому концу XIV столетия, вне всякого сомнения, она претерпе­ла новые добавления, основанные на реальных ме­стных событиях. Эфиопские версии обычно вклю­чают в себя «канон» из 33 официально признавае­мых чудес вместе с меняющимся числом — вплоть аж до 283 — дополнительных, родившихся на пло­дородной почве фантазий следующих друг за другом редакторов.

Начиная с XV столетия и далее Чудеса регулярно читаются в церквях во все многочисленные празд­ничные дни, посвященные Деве Марии. В довер­чивых глазах христианского сообщества они стали считаться равными по значимости и подлинности с самим Евангелием. Многие копии этой книги вклю­чают в себя предварительную главу «Завета мило­сердия», вдохновленную апокрифическими повест­вованиями Псевдо-Мелито. Она хорошо сюда под­ходит, так как размышления, следующие за этими Чудесами, непостижимы для разума, если только он не утвержден в непререкаемой вере в «Завет», в ко­тором Христос обещал своей матери: «Каждая душа, воззвавшая к имени Твоему, да не будет осрамлена, и да найдет милосердие и утешение, помощь и уве­ренность». Дева Мария, следовательно, стала счи­таться главной среди небесных защитников всех грешных душ. Влияние этой веры видно из эфиоп­ского предопределения судьбы добрых и злых душ, записанных Уолкером в Абиссинцах дома:

«Когда человек умирает, Михаил подхватывает его за правую руку, а дьявол за левую, и так они поднимаются на небеса. Там эти двое спорят перед Господом, как на судебном процессе, и дьявол вскрикнет: «Эта душа моя! Она постоянно соверша­ла грех и зло!» А Михаил отвечает: «Она не твоя, а моя!» — и вместе с Марией воскликнет: «Принеси же весы! Давай взвесим душу!» Возможно, человек ел и пил месяцами с табала и тадика Михаили во славу его или нищий протягивал ему свою руку для милостыни, говоря: «Ради Девы Марии!» А мертвец давал ему серебро. И они могут положить душу на весы, взвешивая ее, и, если хотя бы тень Марии упа­дет на душу, она будет столь же тяжелой, сколь зо­лото, и чаша опустится. И дьявол удалится, выпус­кая душу, и она войдет в Ганнат, который есть рай. Но душа того, который делал зло на земле, направ­ляется вместе с дьяволом, который, разжевав ее, бросает в огонь Гахханаб, где забавляется с ней — погружая ее то в огонь, то в ледяную воду, застав­ляя таким образом ее кожу сжиматься, или заточая ее в совершенной темноте. Ибо останется в памяти тот, кто подает милостыню заключенным и бедным у церковных врат, благоговея и трепеща перед свя­тыней. Ибо скажет он: «Да защитит святыня мою душу, и да исцелит ее, и да не сделает ее как у тех».