Как мы, благодаря семье лифке, устроились на жительство в узбекистане.

Город Ташкент, столица Узбекистана, расположен в южной части Средней Азии. Благодаря жаркому климату и обилию воды в Ташкенте растёт всё, и особенно много там разнообразных фруктов.

Этот благодатный край уже с 1880-х годов стал притягивать немцев. Первыми переселенцами стали в прошлом веке немцы-меннониты с Украины (см. предисловие). Позднее, в начале 1900-х годов, в Ташкент переселились и наши земляки. Это были десять семей из Старой Самары, в том числе и семья папиных хороших знакомых Лифке из соседней с нами деревни Николаевки. Переезжали они в Ташкент на лошадях, ехали единой колонной, держались всё время вместе, а в пути пробыли два месяца и преодолели расстояние без малого в четыре тысячи километров.

Лифке обосновались в пригороде Ташкента. Там они купили у узбеков крупный участок земли, построили два солидных дома и заложили фруктовый сад. Семья у них была большая, трудолюбивая, и в течение 28-30 лет они разбогатели.

Однако в начале 30-х годов длинные щупальца коммунистов дотянулись и до далёкого Узбекистана. Лифке подвергли раскулачиванию, всё имущество у них отобрали, а им оставили, как многосемейным, один дом.(Всё же местная беднота - декхане - не так свирепствовали, как люмпенпролетариат в центральной России.)

Именно к Лифке уехала в своё время сестра Гольда, и они ей помогли.

Теперь на их помощь рассчитывали папа и Мария.

 

На вокзале в Ташкенте папу и Марию встретила Гольда.

Папа первым делом нашёл в городе недорогую квартиру, потом устроился на работу на макаронную фабрику. Марию вначале работать никуда не брали, потому что она не имела паспорта. Тут помогла Гольда: она устроила сестру служанкой к богатому еврею Шварцкопфу, у которого сама долго служила по прибытии в Ташкент. Тогда у Гольды тоже не было паспорта и получить этот документ ей помог Шварцкопф, но только после двух лет службы у него. Обещал он помочь с паспортом и Марии.

Когда папа немного освоился на новом месте, он вызвал к себе маму и младших детей: меня и Лили. Зимой 1936 года мы втроём выехали в тёплые края.

Квартира у папы оказалась маленькая: две комнаты и кухня. И всё же другую искать мы не стали, так как собирались весной перебираться в другие места. По этой же причине папа не стал устраивать меня в школу. Таким образом, я оказался не у дел. Но родители мне вменили в обязанность регулярно доставлять домой из магазина хлеб, а это дело тогда было сложным и отнимало много времени.

В Ташкенте с хлебом было плохо. В ближайший от нашей квартиры магазин хлеб привозили два раза в день: в 8 утра и 13 дня - и только по одному конному фургону. На руки давали по две буханки. Я всегда вставал в пол- шестого утра, быстро завтракал и бежал занимать очередь. Два часа приходилось ждать приезда хлебного фургона, потом ещё часа полтора-два проходило, пока до меня дойдёт очередь. Так что раньше 10 утра я домой возвращался редко. Если утром мне хлеба не доставалось, приходилось после обеда стоять снова.

Ранним утром всегда было холодно, и люди из очереди бегали греться через дорогу от магазина в вестибюль какого-то учреждения. Однажды, когда я и ещё человек 20-25 там грелись, привезли хлеб, и все гурьбой ринулись на выход. Вдруг раздался женский крик: «Девочку машиной задавили!» Смотрю - против магазина стоит грузовик, а на дороге лежит вся в крови девочка лет 10-11 в красной шапочке. Когда к ней подбежали, она была без сознания, но слабо дышала. Я её сразу узнал: она вместе с нами грелась в вестибюле. Тут толпа заволновалась, закричала, что надо её скорее в больницу. Шофёр-узбек открыл задний борт, поднял девочку в кузов, закрыл борт и молча уехал. Кто-то догадался позвонить в милицию и сообщить подробности происшествия вплоть до номера грузовика. Милиция догнала виновника на выезде из города. Грузовик стоял на обочине, около моста через бурную речку. Шофёр находился в кузове: заворачивал девочку, уже мёртвую, в мешковину. Его заставили вернуться на место происшествия, где при свидетелях составили протокол. Выяснилось, что шофёр собирался выбросить труп в речку, чтобы замести следы преступления. Вот такому случаю мне пришлось быть свидетелем в связи с добычей хлеба.

 

Весной стали готовиться к переезду в Луначарск - пригородный район Ташкента, где жили Лифке. В один из весенних дней мама и папа, взяв с собой Лили, поехали туда навестить Лифке и посмотреть, что и как. Меня оставили дома квартиру караулить. Я хныкал, просился с ними, говорил, что, мол, что же я один буду дома целый день делать. Тогда папа достал Библию в кожаном переплёте и положил на стол со словами: «Вот читай! Тебе скучно не будет! Вечером ты мне расскажешь, что читал и что понял». Мама мне показала, как зажигать примус, чтобы я мог вскипятить себе чай, - и родители уехали. Поездка эта была удачной. Через две недели после неё папа уволился с работы и мы переехали в Луначарск.

 

Обосновались мы на окраине Луначарска, в живописном месте, где находился правительственный санаторий. Все наши устроились работать туда: Гольда - официанткой в санаторской столовой, мама - кажется, уборщицей в номерах, а папа - работником  в сад. Санаторий был мест на 150, при нём имелся большой фруктовый сад в несколько га, за садом - маленький аэродром и посадочная площадка для двухместных самолётов. Вся эта территория была огорожена железобетонным забором высотой в два метра. У въезда, закрытого железными воротами, стояла сторожка, а в ней сидели узбеки -охранники, вооружённые наганами.

От санатория нам дали квартиру в Луначарске, в двухэтажном восьмиквартирном доме. Квартира состояла из двух комнат. Кухня, туалет, ванная были общими для 2-х семей. Мне здесь понравилось. Удобно было и то, что совсем рядом жили папины друзья. Наш дом стоял на центральной улице, второй от угла, а по поперечной улице второй от угла стоял дом Лифке: наши сады сходились углами. Через этот угол постоянно я и младший сын Лифке Коля - мой ровесник - ходили друга к другу в гости. Родители целыми днями были на работе, Лили - в детском саду (одно время она долго лежала в больнице - болела тифом), а я был предоставлен сам себе и чаще всего находился у Лифке. Меня привлекал находившийся у них в саду хаус (так узбеки называют водоём), в котором мы с Колькой купались и возле которого потом загорали на кушетках. У Кольки был живой уж. Он его дрессировал и, надо сказать, успешно. Наматывал его себе на руку, на шею, сажал за пазуху на голое тело, плавал с ним вместе в хаусе-бассейне. Хотя уж был небольшой - чуть длиннее метра, - Колька пугал им соседских пацанов. А мне давал его подержать, но я боялся, или, вернее сказать, брезговал.

 

 

Глава Х V1.