Переход от обожания к критике Ленина

Я, как и миллионы моих сограждан, вырос в атмосфере культа Ленина. Чуть ли не с молоком матери я воспринял Ленина умом и сердцем как самого родного, самого близкого человека, считал его величайшим среди русских. Я был вполне согласен с характеристикой Ленина, данной А. В. Луначарским. Вот что писал последний:

 

“... это был человек, в котором историческое величие гармонировало с необычайным личным обаянием, в котором моральная и умственная стороны натуры существовали в необычайной гармонии. Это был человек столь свободный, столь преданный великому делу, столь внутренне незлобивый, такой чистый идейно, такой прекрасный в каждом мельчайшем своем проявлении, что иногда думаешь: а были у него хоть какие-нибудь недостатки, а вспомни что-нибудь — ну, может быть, признак какого-нибудь тщеславия, самодовольства, какую-нибудь враждебную выходку по отношению к кому-нибудь, какую-нибудь слабость, какое-нибудь желание личного удовольствия, за счет дела, которое он должен был делать? Нигде, ничего, никак не припомнишь.

Говорят, всегда бывают мертвенны “чисто положительные типы” в романах и драмах. А вот это был в жизни чисто положительный тип. Золотой человек умом, сердцем, каждым своим движением, человек из цельного чистого, беспримесного золота наилучшей чеканки. И говоришь себе: да, это был первый коммунист. Это не только первый коммунист по подвигам, которые он совершил, это первый образчик того, чем может быть человек”.

 

 

Постепенно, однако, освобождаясь от детского и юношеского обожания Ленина, я стал все критичнее и критичнее относиться к нему, к отдельным его высказываниям, мыслям, идеям. Это вызвано было прежде всего естественным чувством критицизма, которое никогда меня не покидало. Затем, я всегда старался придерживаться декартовского методологического принципа сомнения и древнего девиза “подвергай все сомнению”.

Критическое отношение к Ленину нарастало вместе с ростом чувства протеста против абсолютно некритического отношения к Ленину со стороны руководителей страны, официальных идеологов, философов.

Полностью свое отношение к Ленину я пересмотрел в последние три-пять лет (1985-1990 гг). Я пришел к выводу, что Ленин был утопистом, который попытался в масштабах целой страны осуществить свои утопические идеи. Откровенно говоря, я перестал уважать его как мыслителя, реформатора, политического и государственного деятеля.

Этому пересмотру способствовали два обстоятельства.

Первое — мои философские занятия, увенчавшиеся написанием в 1985-1988 годах большой работы под названием “Категориальная картина мира. (Основы категориальной логики)”[7]. В процессе написания работы я пришел к выводу, что основные идеи Маркса, а Ленин был его верным учеником, базировались на платонизме. От Платона с его абсолютизацией общего, целого, законосообразного, упорядоченного тянется нить к социалистическим и коммунистическим утопиям Нового времени, с одной стороны, и к гегелевскому холистско-тоталитаристскому мышлению, с другой. Марксизм воспринял оба эти направления. Кроме того, в марксизме, особенно в его ленинско-сталинском варианте, чувствуется сильное влияние традиций лапласовского механистического детерминизма, представлявшего порядок в мире наподобие порядка в часовом механизме.

Второе обстоятельство — гласность эпохи перестройки, позволившая увидеть Ленина с иной стороны, с той, которая всегда у нас затушевывалась, замалчивалась и просто скрывалась. Получив первые сигналы о негативной стороне деятельности Ленина, я вновь просмотрел тома его Полного собрания сочинений, относящиеся к послеоктябрьскому периоду. Этот просмотр произвел переворот в моем сознании. Я понял, что Сталин — всего лишь продолжение Ленина, а идеология классового подхода преступна по своей сути, антигуманна как антигуманны расизм, шовинизм, религиозный фанатизм и тому подобные идеологии, умонастроения, оценивающие людей по признаку их принадлежности к той или иной социальной группе, общности[8].

В статье “Как организовать соревнование” (январь 1918 г.), которую нельзя читать сейчас без содрогания, Ленин целую категорию людей, миллионы и миллионы зачислил в разряд “вредных насекомых”, “блох”, “клопов” и просто “вредных людей”:

 

“Тысячи форм и способов практического учета и контроля за богатыми, жуликами и тунеядцами должны быть выработаны и испытаны на практике самими коммунами, мелкими ячейками в деревне и в городе. Разнообразие здесь есть ручательство жизненности, порука успеха в достижении общей единой цели: очистки земли российской от всяких вредных насекомых, от блох — жуликов, от клопов — богатых и пр. и пр. В одном месте посадят в тюрьму десяток богачей, дюжину жуликов, полдюжины рабочих, отлынивающих от работы (так же хулигански, как отлынивают от работы многие наборщики в Питере, особенно в партийных типографиях). В другом — поставят их чистить сортиры. В третьем — народ, до их исправления, надзирал за ними, как за вредными людьми. В четвертом — расстреляют на месте одного из десяти, виновных в тунеядстве. В пятом — придумают комбинации разных средств”[9].

 

 

Гуманистически ориентированный человек никогда не позволит себе такие оценки людей, а тем более способы избавления (“очистки”) от них. (Рядом см. плакат того времени.)

Дело не только в оценках, но и в действиях. В то же время, когда была написана вышеуказанная статья, был издан приказ Совнаркома (21 января 1918 г.), по которому представители буржуазного класса, мужчины и женщины, направлялись под конвоем красногвардейцев на принудительные работы. Всех сопротивлявшихся предписывалось расстреливать на месте. Представители буржуазного класса — это в основном люди умственного труда, интеллигенция. Они совершенно не приспособлены к физическому труду. Заставлять их выполнять физическую работу — это значит обрекать их на нездоровье и смерть. А принуждение и угроза расстрела — это нанесение им серьезной моральной-психологической травмы.