Судьба поворачивается лицом к деревне

 

Из «Динамо» я шел в весьма путаном настроении духа. Впоследствии я убедился в том, что в «Динамо» ББК ОПТУ, среди заваленных трупами болот, девятнадцатых кварталов и беспризорных колоний, можно было действительно вести, так сказать, курортный образ жизни, – но в тот момент я этого еще не знал. Юра, выслушав мой доклад, сказал мне поучительно и весело: ну вот видишь, а ты не хотел идти, я ведь тебе говорю, что когда очень туго – должен появиться Шпигель…

– Да, оно, конечно, повезло… И, главное, вовремя. Хотя… Если бы опасность со стороны начальника лагпункта обрисовалась несколько раньше – я бы и раньше пошел в «Динамо: в данном положении идти больше было некуда. А почему бы «Динамо» могло бы не взять меня на работу?

На другой день мы с Медоваром пошли в третий отдел «оформлять» мое назначение. «А, это пустяки, – говорил Медовар, – одна формальность. Гольман, наш секретарь, подпишет – и все в шляпе»…

– Какой Гольман? Из Высшего совета физкультуры?

– Ну да. Какой же еще?

Розовые перспективы стали блекнуть. Гольман был одним из тех активистов, которые делали карьеру на политизации физкультуры, я был одним из немногих, кто с этой политизацией боролся, и единственный, который из этой борьбы выскочил целиком. Гольман же, после одной из моих перепалок с ним, спросил кого‑то из присутствующих:

– Какой это Солоневич? Тот, что в Соловках сидел?

– Нет, это брат его сидел.

– Ага… Так передайте ему, что он тоже сядет.

Мне, конечно, передали.

Гольман, увы, оказался пророком. Не знаю, примирит ли его это ощущение с проектом моей работы в «Динамо». Однако Гольман встретил меня весьма корректно, даже несколько церемонно. Долго и въедчиво расспрашивал, за что я, собственно, сел, и потом сказал, что он против моего назначения ничего не имеет, но что он надеется на мою безусловную лояльность:

– Вы понимаете, мы вам оказываем исключительное доверие, и если вы его не оправдаете…

Это было ясно и без его намеков, хотя никакого «доверия», а тем паче исключительного, Гольман мне не оказывал.

– Приказ по линии «Динамо» подпишу я. А по лагерной линии Медовар получит бумажку от Радецкого о вашем переводе и устройстве. Ну пока…

Я пошел в «Динамо» поговорить с Батюшковым: как дошел он до жизни такой. Ход оказался очень простым, с тем только осложнением, что по поводу этой политизации Батюшков получил не пять лет, как остальные, а десять лет, как бывший офицер. Пять лет он уже отсидел, часть из них на Соловках. Жизнь его оказалась не столь уже курортной, как он описывал: на воле осталась жена с ребенком…

Через часа два с расстроенным видом пришел Медовар.

– Эх, ничего с вашим назначением не вышло. Стопроцентный провал. Вот чорт бы его подрал…

Стало очень беспокойно. В чем дело?…

– А я знаю? Там, в третьем отделе, оказывается, на вас какое‑то дело лежит. Какие‑то там бумаги вы в Подпорожском отделении украли. Я говорю Гольману, вы же должны понимать, зачем Солоневичу какие‑то там бумаги красть, разве он такой человек… Гольман говорит, что он знать ничего не знает… Раз Солоневич такими делами и в лагере занимается…

Я соображаю, что это тот самый стародубцевский донос, который я считал давно ликвидированным. Я пошел к Гольману. Гольман отнесся ко мне по‑прежнему корректно, но весьма сухо. Я повторил свой старый довод: если бы я стал красть бумаги с целью, так сказать, саботажа, я украл бы какие угодно, но только не те, по которым семьдесят человек должны были освобождаться. Гольман пожал плечами:

– Мы не можем вдаваться в психологические изыскания. Дело имеется, и вопрос полностью исчерпан.

Я решаю ухватиться за последнюю соломинку, за Якименко – ненадежная соломинка, но чем я рискую?

– Начальник УРО, тов. Якименко, вполне в курсе этого дела. По его приказу это дело в Подпорожском отделении было прекращено.

– А вы откуда это знаете?

– Да он сам мне сказал.

– Ах так? Ну посмотрим, – Гольман снял телефонную трубку.

– Кабинет начальника УРО. Тов. Якименко? Говорит начальник оперативной группы Гольман… Здесь у нас в производстве имеется дело по обвинению некоего Солоневича в краже документов подпорожского УРЧ… Ага? Так, так… Ну хорошо. Пустим на прекращение. Да, здесь. Здесь, у меня в кабинете, – Гольман протягивает мне трубку.

– Вы, оказывается, здесь, – слышу голос Якименки. – А сын ваш? Великолепно! Где работаете?

Я сказал, что вот собираюсь устраиваться по старой специальности

– по спорту…

– Ага, ну желаю вам успеха. Если что‑нибудь будет нужно – обращайтесь ко мне.

И тон, и предложения Якименки оставляют во мне недоумение. Я так был уверен, что Якименко знает всю историю с бамовскими списками и что мне было бы лучше ему и на глаза не показываться, – и вот…

– Значит, вопрос урегулирован. Очень рад. Я знаю, что вы можете работать, если захотите. Но, тов. Солоневич, никаких прений! Абсолютная дисциплина!

– Мне сейчас не до прений.

– Давно бы так – не сидели бы здесь. Сейчас я занесу Радецкому для подписи бумажку насчет вас. Посидите в приемной, подождите…

…Я сижу в приемной. Здесь – центр ББКовского ГПУ. Из кабинетов выходят и входят какие‑то личности пинкертоновского типа… Тащат каких‑то арестованных. Рядом со мною, под охраной двух оперативников, сидит какой‑то старик, судя по внешнему виду – священник. Он прямо, не мигая, смотрит куда‑то вдаль, за стенки третьего отдела, и как будто подсчитывает оставшиеся ему дни его земной жизни… Напротив – какой‑то неопределенного вида парень с лицом, изможденным до полного сходства с лицом скелета… Какая‑то женщина беззвучно плачет, уткнувшись лицом в свои колени… Это, видимо, люди, ждущие расстрела,

– мелкоту сюда не вызывают… Меня охватывает чувство какого‑то гнусного, липкого отвращения – в том числе и к самому себе: почему я здесь сижу не в качестве арестованного, хотя и я ведь заключенный… Нет, нужно выкарабкиваться и бежать, бежать, бежать…

Приходит Гольман с бумажкой в руке.

– Вот это – для перевода вас на первый лагпункт и прочее, подписано Радецким… – Гольман недоуменно и как будто чуть‑чуть недовольно пожимает плечами… – Радецкий вызывает вас к себе с сыном… Как будто он вас знает… Завтра в девять утра…

О Радецком я не знаю решительно ничего, кроме того, что он, так сказать, Дзержинский или Ягода – в карельском и ББКовском масштабе. Какого чорта ему от меня нужно? Да еще и с Юрой? Опять в голову лезут десятки беспокойных вопросов…