И голос поет и не может умолкнуть, и тело бредет, и есть сознание всего

этого, и сознание -- увы! -- сознает, что сознает. Но того, кто страдал бы,

Кто заламывал бы руки и пожалел бы самого себя, нет. Никого нет. Это

Страдание перекрестков в его чистом виде, сознание, которое забыто, которое

не может забыться. И голос говорит: "А вот и "Приют путейцев" -- и в

сознании возникает "я", это я, Антуан Рокантен, через два часа я уезжаю в

Париж, я пришел попрощаться с хозяйкой.

-- Я пришел попрощаться.

-- Вы уезжаете, мсье Антуан?

-- Хочу для разнообразия пожить в Париже.

-- Счастливчик!

Как я мог прижиматься губами к этому широкому лицу? Ее тело мне больше

Не принадлежит. Еще вчера я угадывал его формы под черным шерстяным платьем.

Сегодня платье непроницаемо. Может, мне приснилось это тело с

Просвечивающими сквозь кожу голубыми жилками?

-- Мы будем скучать о вас, -- говорит хозяйка. -- Хотите чего-нибудь

Выпить? Я угощаю.

Садимся за столик, чокаемся. Она слегка понижает голос.

-- Я так к вам привыкла, -- говорит она с вежливым сожалением, -- мы с

Вами ладили.

-- Я как-нибудь приеду вас навестить.

-- Непременно, мсье Антуан. Будете проездом в Бувиле, загляните к нам.

Скажите себе: "Загляну-ка я к мадам Жанне, она будет рада!" Ведь и вправду

Хочется знать, как человеку живется. Да и вообще к нам люди всегда

Возвращаются. Клиенты у нас, сами знаете, -- матросы, служащие

Трансатлантической, бывает, их по два года не увидишь, они то в Бразилии, то

В Нью-Йорке, а то в Бордо на транспортных судах служат. И вдруг в один

прекрасный день глядишь -- они тут как тут. "Здрасьте, мадам Жанна". Ну и

Разопьем вместе по стаканчику. Хотите верьте. хотите нет, я помню, что они

привыкли пить, и это после двух-то лет отлучки! Бывало, скажу Мадлене:

"Сухого вермута мсье Пьеру, а мсье Леону чинзано "Нуалли". Они мне: "Как вы

это все помните, хозяйка?" А я им: "Такое у меня ремесло".

В глубине зала сидит толстяк, который с недавних пор с ней спит.

-- Хозяюшка, -- подзывает он ее.

Она встает:

-- Извините, мсье Антуан.

Ко мне подходит официантка.

-- Что ж это, уезжаете от нас?

-- Перебираюсь в Париж.

-- Я жила в Париже, -- с гордостью говорит она. -- Целых два года. У

Симеона работала. Но скучала по нашим местам.

Она медлит в нерешительности, потом видит, что больше ей сказать мне

нечего:

-- Ладно, мсье Антуан, до свиданья.

Вытерев руку о передник, она протягивает ее мне.

-- До свиданья, Мадлена.

Она уходит. Я придвигаю к себе "Бувильскую газету", потом отбрасываю --

Только что в библиотеке я прочел ее от корки до корки.

Хозяйка не возвращается, она отдала свои пухлые руки в распоряжение

Своего друга, и он страстно тискает их. Поезд отходит через сорок пять

Минут.

Чтобы заполнить время, делаю подсчеты. Тысяча двести франков в месяц --

Это не слишком жирно. И все же, если поприжаться, этого должно хватить. За

Комнату триста франков, пятнадцать франков в день на еду; на стирку, мелкие

Расходы и кино, остается четыреста пятьдесят. Новое белье и одежду

Понадобится покупать не скоро. Оба мои костюма пока опрятны, хотя и

Залоснились на локтях; если я буду аккуратен, они послужат мне еще годика

Три-четыре.

Боже мой! Стало быть, Я собираюсь прозябать этаким грибом? Что я буду

Делать целыми днями? Гулять. Посиживать на железном кресле в саду Тюильри

Или нет, пожалуй, на скамейке -- это дешевле. Ходить в библиотеку читать

Книги? А еще? Раз в неделю кино. А еще? Может, по воскресеньям позволю себе

Выкурить сигару? Может, буду играть в крокет с пенсионерами в Люксембургском

саду? В тридцать лет! Мне жалко самого себя. Минутами мне приходит мысль: а

Не лучше ли спустить за год все триста тысяч франков, что у меня остались, а

потом... Но что мне это даст? Новую одежду? Женщин? Путешествия? Все уже

Было, а теперь конец -- больше не хочется: какой от всего этого прок? Через

Год я окажусь таким же опустошенным, как сегодня, мне даже вспомнить будет