Только жалкую лужицу вокруг своей подставки. Гашу лампу, снова встаю. На

Стене зияет белая дыра -- зеркало. Это ловушка. И я знаю, что попадусь в

Нее. Так и есть. В зеркале появилось нечто серое. Подхожу, гляжу и отойти

Уже не могу.

Это отражение моего лица. В такие гиблые дни я часто его рассматриваю.

Ничего я не понимаю в этом лице. Лица других людей наделены смыслом. Мое --

Нет. Я даже не знаю, красивое оно или уродливое. Думаю, что уродливое --

Поскольку мне это говорили. Но меня это не волнует. По сути, меня возмущает,

Что лицу вообще можно приписывать такого рода свойства -- это все равно что

Назвать красавцем или уродом горсть земли или кусок скалы.

Впрочем, есть одна вещь, которая радует глаз: повыше вялого

Пространства щек, повыше лба мой череп золотит прекрасное рыжее пламя -- мои

Волосы. Вот на них смотреть приятно. По крайней мере, это совершенно

Определенный цвет, и я доволен, что я рыжий. В зеркале это особенно

бросается в глаза --- волосы лучатся. Все-таки мне повезло: если бы мой лоб

Украшала тусклая шевелюра, из тех, что никак не могут решиться, пристать им

К блондинам или к шатенам, лицо мое расплылось бы мутным пятном, и меня

Воротило бы от него.

Мой взгляд медленно и неохотно скользит вниз -- на лоб, на щеки: ничего

Устойчивого, все зыбко. Само собой, нос, глаза и рот на месте, но все это

Лишено смысла, лишено даже человеческого выражения. Однако Анни и Велин

Находили, что у меня живая физиономия, -- может, я к ней просто слишком

привык. В детстве моя тетка Бижуа говорила мне: "Будешь слишком долго

глядеться в зеркало, увидишь в нем обезьяну". Но должно быть, я гляделся еще

Дольше -- то, что я вижу в зеркале, куда ниже обезьяны, это нечто на грани

Растительного мира, на уровне полипов. Я не отрицаю, это нечто живое, но не

Об этой жизни говорила Анни; я вижу какие-то легкие подергивания, вижу, как

Трепещет обильная, блеклая плоть. С такого близкого расстояния в особенности

Отвратительны глаза. Нечто стеклянистое, податливое, слепое, обведенное

Красным -- ну в точности рыбья чешуя.

Всей тяжестью навалившись на фаянсовую раму, я приближаю свое лицо к

Стеклу, пока оно не упирается в него вплотную. Глаза, нос, рот исчезают --

Не остается ничего человеческого. Коричневатые морщины по обе стороны

Горячечно вспухших губ, трещины, бугорки. Широкие покатости щек покрыты

Светлым шелковистым пушком, из ноздрей торчат два волоска: ну прямо

Рельефная карта горных пород. И несмотря ни на что, этот призрачный мир мне

Знаком. Я не то чтобы УЗНАЮ его подробности. Но все вместе вызывает у меня

ощущение "уже виденного", от этого я тупею и меня потихоньку клонит в сон.

Мне хочется встряхнуться -- живое, резкое ощущение помогло бы мне. Я

Прижимаю левую ладонь к щеке и оттягиваю кожу -- в зеркале гримаса. Половина

Моего лица съехала в сторону, левая часть рта скривилась, вздулась, обнажив

Зуб: в расселине показалась белая выпуклость и розовая кровоточащая плоть.

Не к этому я стремился -- опять ничего нового, ничего твердого, все мягкое,

податливое, уже виденное! Засыпаю с открытыми глазами, и вот уже мое лицо в

Зеркале растет, растет, это огромный бледный, плавающий в солнечном свете

ореол...

Просыпаюсь я оттого, что едва не потерял равновесия. Я сижу верхом на

Стуле, все еще одурелый. Неужели другие тоже так мучаются, изучая свое лицо?

Мне кажется, я воспринимаю свое лицо так же, как ощущаю свое тело, --

Каким-то подспудным органическим чувством. Ну, а другие как? Маркиз де

Рольбон, например? Неужели его тоже клонило в сон, когда он видел в зеркалах

то, о чем мадам Жанлис говорит: "Его опрятное морщинистое личико, все

Изрытое оспинами, на котором было написано выражение какого-то особенного

Плутовства, бросавшееся в глаза, несмотря на все старания маркиза его

Скрыть. Он очень заботился о своей прическе, -- добавляет мадам Жанлис. -- Я

Ни разу не видела его без парика. Но щеки у него были сизые, едва ли не с