Гейнц Ландвойгт едет на войну

 

«Мальбрук едет на войну.

Не знает, когда вернегся

Может на пасху, а может…»

(французская песенка XVII в.)

 

 

Я беседовал с людьми, которые своими глазами видели, что произошло, когда герр Кайзер послал «Ганса» (или Гейнца Ландвойгта) с заданием привезти из Польши в Западный Берлин агента «ОДТ-738», несомненно, обремененного ценными шпионскими сведениями.

— Это была чудесная сентябрьская ночь, теп­лая и спокойная. Время от времени рыба в Одере выскакивала на поверхность и резвилась... В та­кую ночь только взять девушку под руку и долго молча гулять по берегу реки... — рассказывает сотрудник органов госбезопасности, который при­нимал участие в операции на берегу Одера, когда было решено с почетом встретить геленовского «экспедитора».

В состав этой группы, кроме указанного офи­цера, входили: второй сотрудник Щецинского управления безопасности, который должен был изображать Махуру, затем следователь КПО и два пограничника с автоматами. Дело происхо­дило в ночь на 5 октября, прямо напротив Кенитц — местечка, находящегося на территории Германской Демократической Республики. Там был рыбачий порт, что отнюдь не безразлично для предстоящего дела.

Технику переправы через Одер в Берлине раз­работали детально: «Гансу» (Ландвойгту) следо­вало под покровом ночи переплыть реку на маленькой рыбачьей лодке, разумеется, Махура не мог разгуливать по берегу в ожидании пере­возчика — ему надлежало спуститься к воде в последнюю минуту, когда «Ганс» причалит к ука­занному месту. Следовательно, необходимо было еще со стороны ГДР просигналить, что переправа началась и что Махура должен быть готов. В рыбачьем порту в Кёнитце стоят прицепленные к мосткам лодки. Чтобы их не зацепил плывущий ночью буксир, на носу самой дальней лодки укре­плен зажженный фонарь.

«Ганс» условился с Махурой, как тот заявил на допросе, что подплывет к лодке, на которой укреплен фонарь, и так раскачает ее, чтобы спря­тавшийся в кустах на польской стороне Махура заметил этот мигающий на реке огонек. Тогда агент спускается вниз и ждет на каменной плите, находящейся прямо напротив Кёнитц.

Нам уже известно, как Ландвойгт добирался до Кёнитца: ему всегда помогал Купш на своем такси и владелец лесопилки Эдгар Зоммерфельд. И на этот раз «путешествие» Ландвойгта тоже прошло благополучно. Поэтому оставим его на немецком берегу и вернемся к действиям на польской сто­роне.

Сотрудники органов безопасности и КПО при­были на место в сумерки. Патрули, обычно конт­ролирующие этот участок 6epeia, были в эту ночь оттянуты, чтобы своим присутствием не вспуг­нуть поджидаемого перевозчика из разведки Ге­лена. Поляки разговаривали шепотом и нетерпе­ливо ждали двадцати двух часов, когда должно было состояться «свидание» агента с посланником Кайзера. К этому времени стих даже шепот, и все заняли заранее предназначенные каждому места. Несколько человек упорно всматривалось в маленький огонек, мерно колыхающийся на спо­койной волне Одера.

Стрелки часов показывали уже 22.13, когда огонек вдруг так быстро замигал, что порой про­сто исчезал из виду. Начинается! Несомненно, Ландвойгт подплыл к крайней лодке и раскачал ее. Итак, все идет по плану! Теперь сотрудник контрразведки, который играл роль Махуры, мед­ленно спускается к воде. На нем пальто агента, который спокойно (или беспокойно) спит в камере. Проходит минута, вторая, третья... Два погра­ничника уже держат автоматы. Они готовы от­сечь вражескую руку, которая поднялась на сво­бодный польский народ... И снова идут минуты, а лодки все еще не видно. Возможно, течение да­леко отнесло геленовского посланца? А может быть, в самый последний момент его задержала на том берегу народная полиция ГДР?..

Прошел еще час. Огонек в рыбачьем порту мерно покачивается на легкой одринской волне. Река по-прежнему невозмутимо несет свои воды в Балтику. Почему же не явился «Ганс»? Кто-ни­будь, кому неизвестна суть дела, мог бы поду­мать, глядя на озабоченные лица польских погра­ничников и сотрудников безопасности, что они ждут самого закадычного друга, который причи­нил им столько забот, не явившись на встречу. В 3.30 утра засада снимается. Все возвращаются на заставу. Никто не может понять: почему «Ганс» не явился к польскому берегу? Трудно — такова уж борьба на бесшумном фронте! Здесь почти невозможно с абсолютной точностью пред­видеть всего. Жизнь по-своему вносит поправки в самые тщательным образом составленные рас­четы и предположения.

Только позже, значительно позже, когда Ланд­войгт уже причалил к польскому берегу (и к тю­ремной камере), стало ясно, почему в ту ночь на­прасно ждали его на польской земле. Всему ви­ной было... широкое распространение культуры, а точнее — сельское кино!

Это придется объяснить. Так уж случилось, что именно тогда, когда Ландвойгт хотел отплыть, в Кёнитце закончился киносеанс. По вечерней росе звук разносится далеко. А перед кинотеат­ром — как вы сами знаете — всегда шумно и ве­село. Люди делятся впечатлениями, смеются. Услышав далекий гул голосов, «Ганс» немедленно вернулся. Как он рассказал позднее, ему показа­лось, что население преследует его. Вернулся в Берлин. «В конце концов, — думал Ландвойгт, — ничего не случилось. Ведь у меня еще есть дого­воренный запасной срок — следующая ночь».

Несмотря на эти утешительные мысли, Ланд­войгт явился домой на рассвете явно расстроен­ным. Гильда в одном халате открывает дверь. Она нервно хлопочет в кухне, приготовляя мужу завтрак. Наконец оба садятся в столовой Гейнц ест молча. Гильда с тревогой смотрит на усталое лицо мужа, на его заросший щетинкой подборо­док. Голосом, в котором чувствуется боль и бес­покойство, она говорит мужу, употребляя нежное, известное только им обоим имя, родившееся в ка­кую-то минуту любви:

— Мюлли, дорогой мой, не мучай меня больше!.. Скажи, когда всё это кончится? Когда ты бросишь эту опасную работу?..

— Не вмешивайся, не твое дело!

— Не говори так со мной, Мюлли!.. Я имею право на тебя, имею право знать, что будет со мной, если ты... Я даже думать не хочу о том, что станется со мной, если ты не вернешься... Поду­май только, куда и зачем ты идешь?.. Разве тебе не хватает чего-нибудь? Лучше или хуже, но мы живем спокойно... Мюлли, дорогой, разве мало ты навоевался за эти годы? Ты был тогда один, а теперь у тебя семья...

— Прекрати истерику! Не притворяйся, что не знаешь, для чего я работаю! Разве до последнего пфеннига я не отдал тебе те восемьсот пятьдесят марок, которые получил за услугу, оказанную одному молокососу? Ведь ты помнишь?.. Теперь тот пацан хочет вернуться. Наши общие знакомые просили заняться этим делом. Что я мало ездил в Польшу? Великое дело!.. И снова получу восемь­сот пятьдесят марок... Ты хорошо знаешь, что та­кого случая, как тот магазин, что мы смотрели, не скоро дождешься... Если бы Шульце не ехал к дочке в Испанию и его въездная виза не имела бы такой малый срок, этот сквалыга ни за что не продал бы так дешево свой магазин, да еще в та­ком удобном пункте. Два магазина, и мы можем жить!..

— Не говори об этих магазинах! О Мюлли!.. Я должна знать, почему ты такой расстроенный! Я имею право требовать, чтобы ты был около меня...

Гейнц Ландвойгт молча встает и идет в ван­ную. Старательно бреется, принимает горячий душ. Сквозь закрытую дверь до Гейнца доносится приглушенное рыдание жены. Нервное напряже­ние минувшей тревожной ночи постепенно прохо­дит — его отгоняет тепло родного дома. И тут впервые Гейни Ландвойгт начинает задумываться над тем, что стало бы, если бы он действительно не вернулся оттуда? Он смотрит в окно на улицу, где ему знаком каждый закоулок и почти каждый житель, думает об удобствах уютной квар­тиры... Надевает чистое белье, вынимает из ящика новый галстук. Слышно, как жена начи­нает убирать со стола: тихонько звенят стаканы и тарелки. Ландвойгт хочет обдумать вопрос о при­обретении второго магазина, но как-то не может заставить себя перейти к этим мыслям. Восемьсот пятьдесят марок и вся история с приобретением второго магазина кажутся ему какими-то дале­кими и несущественными. Собственно говоря, он уже вдоволь навоевался... и во время войны, и сейчас. Надо будет прямо сказать об этом Кай­зеру. Ну, может быть, и не так в лоб, а как-нибудь шуткой, чтобы он не взбесился И не сжи­гать за собою мостов... «Новобранец тысяча девятьсот двадцать третьего года, мол, достаточно нанюхался пороху, герр Кайзер. Самая пора моло­дым заменить нас и тоже немножко поработать». Вот так и сказать... В конце концов сам Кайзер когда-то говорил, что в Берлине есть много мо­лодых и смелых парней, которые хотят зарабо­тать побольше...

Ландвойгт ждет, когда жена уйдет на кухню, затем выскакивает из комнаты, хватает пальто, шапку и захлопывает за собой входную дверь. Быстро сбегает по ступенькам и выходит на улицу, но из окна уже слышен голос Гильды:

— Гейнц, Гейнц! Подожди меня... Я иду с то­бой!

— Не трудись! Через час вернусь!

В окне мелькает ее вспыхнувшее радостью лицо. Ландвойгт останавливает проезжающее мимо такси, называет адрес Кайзера и едет к нему. Тот немедленно принимает его.

— Только явились? А где он?,

— Наверное, в Польше...

— Функмат Ландвойгт! Тут не место для шу­ток! Даже на флоте не существует слово «навер­ное», когда отдается рапорт.

— Я не мог переправиться через Одер. Народ­ная полиция о чем-то пронюхала...

— Откуда такая уверенность? У меня были все основания направить вас туда. На маевку я ни­кого в Польшу не посылаю, функмат Ландвойгт, и не плачу за это по восемьсот пятьдесят марок! Сдается мне, что легкие заработки деморализо­вали вас и вы забываете о долге солдата, забы­ваете о присяге, данной вами вашей великогерманской отчизне...

— Герр Кайзер, я... я как раз пришел сказать вам, что я...

—...что вы приносите извинения за трусость и немедленно возвращаетесь в Польшу? Что вы привезете оттуда вашего товарища по оружию, который — запомните это! — рискует там своей жизнью каждую минуту, так? Наверное, голод­ный и иззябший, он теперь скрывается в зарос­лях и напрасно высматривает господина Ланд­войгта, который утром выпил кофейку и сейчас думает о том, как ему лучше провести такое пре­красное утро...

— Герр Кайзер! Вы не имеете права так гово­рить! Вы тут сидите себе спокойно в своей кон­торе, а нас посылаете туда, где нас ждет...

—...хороший заработок и сознание исполнен­ного долга! Философия господина Ландвойгта ве­дет его в дебри.

— Герр Кайзер, я пришел сюда, чтобы сказать вам, что новобранец 1923 года уже навоевался и...

— Молчать! Может быть, ты еще, оденешь голубую блузу ФДЮ[12]и вместе с другими комму­нистами будешь маршировать по Сталин-аллее?! А может быть, запишешься в это их движение сто­ронников мира?

— Вы хорошо знаете, что я ненавижу комму­низм. Вам известно, что я не был, не состою и не буду в ФДЮ... Но у меня уже все нервы измо­таны на этой работе, понимаете? Я не могу больше! Когда я вчера ехал из Эркнера, неожи­данно открылись двери и в купе вошел какой-то человек в форме... Он тронул меня за плечо. Я закричал от ужаса... А он... Он посмотрел на меня, как на сумасшедшего... Это был кондуктор, который проверял билеты, и ему показалось, что я задремал... Мне же померещился полицейский. И если бы это действительно было так — мне ко­нец! Нормальный человек так орать не будет...

— Не стройте из себя шального! Впрочем, я сам вижу, что вы измучены... Кто знает, может быть, действительно стоит подумать о вашем от­дыхе. Я имею достаточный опыт и знаю, что наша работа быстро изматывает людей... Но вы же не оставите вашего товарища, Гейнц? Он мо­жет попасть в руки поляков! Немножко вообра­жения, функмат Ландвойгт! Перенесемся мыс­ленно на одни сутки вперед. И вот завтра, в эту самую пору, вы ложитесь на свою мягкую по­стельку, чтобы как следует выспаться. А ваш то­варищ уже здесь и рассказывает нам массу инте­ресных вещей. К вам у него лишь благодарность До гроба. А вы имеете, кроме поздравлений с хо­рошо выполненным заданием, восемьсот пятьде­сят марок. Подумайте только — восемь сотенных и одна полусотка!.. Потом вы едете на месяц или на два в отпуск, весело проводите время и после возвращения сами будете смеяться над нашим сегодняшним разговором...

— Но мы с женой пришли к выводу, что в конце концов можно и подождать с одним при­обретением, которое мы планировали....

— А, опять о доме, функмат Ландвойгт? Же­нушка запретила муженьку работать? «Мне на­доело спать одной», — сказала она. Конечно, раз жена так говорит, то надо плюнуть на все зара­ботки, обязанности, присяги и оставить товарища на верную смерть. Но у него, функмат Ланд­войгт, могут быть тоже жена и дети. Они тоже могут ждать его... Конечно, об этом можно и не думать. Просто скажем вдове и сиротам: ваш папа больше не вернется, ибо господин Ланд­войгт как раз в этот вечер захотел пойти в кино со своей женой. Если вы хотите узнать подробно­сти, то обратитесь к господину Ландвойгту, и он охотно расскажет вам об этом По вечерам он всегда в своем уютном доме в Веддинге, на Герихтштрассе, двадцать пять. Но вы дети до­рогие, помните, когда мы наведем генеральный порядок в своем государстве, то всем этим тру­сам и предателям будет крышка... Ба, да мы мо­жем и не ждать так долго! Вы, наверно, знаете, что трагические случаи бывают не только во время переправы через Одер, но и во француз­ском секторе, в районе Веддинга...

Часом позже Гейнц Ландвойгт снова у себя дома. Веселая и довольная Гильда нетерпеливо ждет его.

— Мюлли, недобрый ты человек, может быть, ты вечером пригласишь меня в ресторан? За­кроем магазин пораньше и пойдем куда-нибудь развлечься, а?.. О, Мюлли, умоляю тебя, не смотри на меня так! Не хочешь же ты сказать мне, что...

— Я еще должен идти сегодня, Гильда.,.

— Гейнц? Останься со мной, с нами! Зачем нам второй магазин? Мы оба молоды, у нас есть неплохие четыре руки для работы... А может быть, мы не будем так богаты, зато будем вместе и всегда спокойны друг за друга... Гейнц! Не мо­жешь ты просто так уйти отсюда...

— Послушай, Гильда! Сегодня я иду в по­следний раз... Мне самому уже по горло надоело все это. Почему ты думаешь, что именно сегодня что-то должно случиться? Столько раз ходил, столько раз удачно переправлялся, знаю каждый камешек на Одере... Сегодня иду в последний раз! Клянусь тебе — никогда больше. Конечно, они еще будут меня соблазнять, будут грозить, но я не пойду... Дорогая, завтра в эту пору я...

Через два часа Гейнц Ландвойгт с трудом от­вел руки жены, судорожно охватившие его за шею, и отправился в путь.

— В последний раз! — громко сказал он са­мому себе.— В последний...

Приближалась вторая ночь — запасной срок Для переброски Махуры. На польском берегу люди уже сидят в засаде. Приедет «Ганс» или не приедет? Медленно тянется время до 22.00. Наконец стрелки часов отметили назначенный срок. Руки пограничников снова сжимают спуски автоматов: вдали начинает прыгать призрачный огонек, который в старинных народных сказках заводит заблудившихся путников в топкие бо­лота...

Наконец на светлых волнах Одера появляется какая-то черная точка. Она растет, прибли­жается, и вот уже в ночи вырисовываются рас­плывчатые очертания небольшой рыбачьей лодки и склонившегося в ней человека. Еще минута, и уже можно различить, что он гребет одной рукой, делая короткие сильные взмахи. В другой руке порой матово поблескивает какой-то предмет. Теперь лодка не дальше чем в пяти метрах от бе­рега. Слышен шепот:

— Мор, Мор! Во бист ду?![13]

Лодка находится в центре небольшого водово­рота и не подплывает к берегу, а почти на одном месте колышется на волне. После повторного оклика сотрудник безопасности, изображающий Махуру, сходит к самой воде и показывается перевозчику.

— Я тут! — вполголоса говорит он по-немецки.

— Боюсь подъезжать ближе... Влезай в воду, она теплая... — говорит перевозчик. Видно, что он не собирается подплывать.

 

Глава пятнадцатая