ТОП 10:

Из воспоминаний зам. начальника 2-го УНКВД СССР Д. Н. Шадрина об организации временного бомбоубежища для И. Сталина и его окружения



“...До девяти часов (22 июня) никаких распоряжений не было. Потом звонок: “Давай к Сталину!” Приехал я туда вместе с Серовым. Там были уже Берия и Молотов. Сталин говорит:

— Надо подобрать такое место, где можно было бы укрыться от бомбежки и работать. Берия отвечает:

— Вот товарищ Шадрин знает всю Москву, он найдет. Мы с Серовым ушли. Тот спрашивает:

— Куда поедем?

— На улицу Кирова: там штаб — большое здание, а рядом особняк.

Прошли мы внутрь, все посмотрели. Потом пошли с Серовым в штаб. А я знал — там у них был прорыт подземный туннель с выходом прямо на перрон станции метро “Кировская”. Но мы еле-еле по нему прошли. Говорю заместителю начальника штаба:

— Давай, к 16.00 чтобы все очистить! Чтоб весь проход был свободным!

К четырем часам все было очищено! Я звоню Берии: “Лаврентий Павлович, можно смотреть — все подготовлено”. А метро там уже не останавливалось: сразу, как я туда приехал, тут же прекратили мы остановку поездов.

Берии понравилось: “Замечательно, близко! И хорошее укрытие, и хорошую работу можно организовать”. Тут же он начал командовать:

— Вот здесь, между столбами (а там, когда спустишься на станцию “Кировская”, в конце — две колонны с одной стороны были, две — с другой) — сделать кабинет Сталина и приемную.

Пошли опять вверх, в особняк. Берия приказал:

— Вот здесь — кабинет Сталину. Здесь — кабинет Молото-ву, здесь — мне, а здесь, по коридору, — приемную человек на пятьдесят, столы поставишь. Срок тебе — четыре дня!

— Лаврентий Павлович, ну как же можно — за четыре дня? Сегодня уже день прошел, три дня осталось. Как можно сделать? Столько работы!

Через четыре дня Берия звонит Сталину: .

— Иосиф Виссарионович, можно посмотреть. Тот спросил: “Где?” Сказали, что охрана знает. Сталин приехал. Осмотрел. Остался доволен. Работал здесь во время налетов немецкой авиации.

Потом, уже к концу 1941 г., начали делать для Сталина убежище в Кремле. Хорошее сделали, большое — никакая бомба не возьмет! После этого он на “Кировской” уже не работал”.

Я привел регистрацию посетителей и воспоминания Шадрина не случайно. Сделаем простой арифметический подсчет. Указание о подготовке бомбоубежища Шадрин получил после 9 часов 22 июня. Четыре дня шла подготовка убежища. Все эти дни (и позже) Сталин работал, согласно регистрации дежурного, в своем кабинете в Кремле. Через четыре дня Сталин приехал и осмотрел новое рабочее место. Как же воспринимать приведенные выше заявления Берии и Хрущева о растерянности Сталина, его “бегстве” на Кунцевскую дачу?

Мне кажется, воспринимать их измышления следует, как и всякую грязную клевету, с брезгливым презрением.

* * *

В первый день войны Православная Церковь позвала и благословила народ на борьбу с захватчиками.

ОБРАЩЕНИЕ МИТРОПОЛИТА МОСКОВСКОГО И КОЛОМЕНСКОГО, ГЛАВЫ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ В РОССИИ СЕРГИЯ К “ПАСТЫРЯМ И ПАСОМЫМ ХРИСТОВОЙ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ”

22 июня 1941 г.

В последние годы мы, жители России, утешали себя надеждой, что военный пожар, охвативший едва не весь мир, не коснется нашей страны. Но фашизм, признающий законом только голую силу и привыкший глумиться над высокими требованиями чести и морали, оказался и на этот раз верным себе. Фашиствующие разбойники напали на нашу родину. Попирая всякие договоры и обещания, они внезапно обрушились на нас, и вот кровь мирных граждан уже орошает родную землю. Повторяются времена Батыя, немецких рыцарей, Карла шведского, Наполеона. Жалкие потомки врагов православного христианства хотят еще раз попытаться поставить народ наш на колени пред неправдой, голым насилием принудить его пожертвовать благом и целостью родины, кровными заветами любви к своему отечеству.

Но не первый раз приходится русскому народу выдерживать такие испытания. С Божею помощью и на сей раз он развеет в прах фашистскую вражескую силу. Наши предки не падали духом и при худшем положении, потому что помнили не о личных опасностях и выгодах, а о священном своем долге пред родиной и верой и выходили победителями.

Не посрамим же их славного имени и мы — православные, родные им и по плоти, и по вере. Отечество защищается оружием и общим народным подвигом, общей готовностью послужить отечеству в тяжкий час испытания всем, чем каждый может. Тут есть дело рабочим, крестьянам, ученым, женщинам и мужчинам, юношам и старикам. Всякий может и должен внести в общий подвиг свою долю труда, заботы и искусства.

Вспомним святых вождей русского народа, например Александра Невского, Димитрия Донского, полагавших свои души за народ и родину. Да и не только вожди это делали. Вспомним неисчислимые тысячи простых православных воинов, безвестные имена которых русский народ увековечил в своей славной легенде о богатырях Илье Муромце, Добрыне Никитиче и Алеше Поповиче, разбивших наголову Соловья-разбойника.

Православная наша Церковь всегда разделяла судьбу народа. Вместе с ним она и испытания несла, и утешалась его успехами. Не оставит она народа своего и теперь. Благословляет она небесным благословением и предстоящий всенародный подвиг.

Нам, пастырям Церкви, в такое время, когда отечество призывает всех на подвиг, недостойно будет лишь молчаливо посматривать на то, что кругом делается, малодушного не ободрить, огорченного не утешить, колеблющемуся не напомнить о долге и о воле Божией. Положим же души своя вместе с нашей паствой. Путем самоотвержения шли неисчислимые тысячи наших православных воинов, полагавших жизнь свою за родину и веру во все времена нашествий врагов на нашу родину. Они умирали, не думая о славе, они думали только о том, что родине нужна жертва с их стороны, и смиренно жертвовали всем и самой жизнью своей.

Церковь Христова благословляет всех православных на защиту священных границ нашей родины.

Господь нам дарует победу.

Патриарший местоблюститель смиренный Сергий, митрополит Московский и Коломенский

Первые дни

Запустив огромную машину войны и убедившись, что танковые армады и полевые войска, следующие за ними, начали перемалывать все на своем пути, верховное командование Германии во главе с Гитлером переехало из Берлина в новую ставку. Эта ставка была построена специально для руководства операциями против Советского Союза. Она находилась в Восточной Пруссии, недалеко от города Растенбург, рядом с системой Мазурских озер. Гитлеровское командование стремилось к тому, чтобы находиться вне воздействия английской авиации, которая в эти дни интенсивно бомбила города Германии. Строительство ставки началось еще в 1940 году. Был выбран огромный лесной массив, в котором проложили дороги, построили служебные и жилые помещения, подземный мощный узел связи, неуязвимый для бомбардировки с воздуха. Во время строительства к этому лесному массиву никто из жителей не рисковал подходить, потому что понимали — там строится какой-то военный объект, но какой именно, никто не знал. Да и жили вокруг, в своих имениях помещики, бюргеры, люди дисциплинированные, осторожные и приученные не совать нос не в свое дело.

В ставке было несколько зон. Все эти зоны обнесли общим проволочным заграждением и минными полями. В ставку можно было проехать только по определенным дорогам, пройдя проверку на нескольких контрольных пунктах. В лес была проведена и железнодорожная ветка, по которой приходили поезда специального назначения. Это были небольшие эшелоны с персональными салон-вагонами или же служебными вагонами тоже специального назначения.

В северной части лесного массива, неподалеку от штаба верховного командования, находилась небольшая, но самая главная, самая секретная личная зона Гитлера. В ней, кроме Гитлера, жили только наиболее приближенные государственные деятели — Геринг, Гиммлер. Из военных тут жили лишь Кейтель и Йодль. Бетонный бункер Гитлера имел стены шестиметровой толщины. На поверхности были построены длинные помещения с залами для совещаний, небольшое казино, и здесь же находился узел связи.

Вся эта зона, и особенно личная зона Гитлера, охранялась отборнейшими эсэсовцами лейбштандарта — батальона личной охраны фюрера. Командир этого батальона был и комендантом лагеря, он руководил всей системой контрольно-пропускных пунктов и целой системой постов, которые выставлялись днем и ночью во многих местах.

Под густыми кронами деревьев дома, покрашенные в серо-зеленый цвет немецких мундиров, выглядели в этой тихой, отгороженной от всего мира зоне довольно мрачно. Сам Гитлер назвал это место “Волчьим логовом” — “Вольфшанце”. Наверное, никто другой не посмел бы так назвать сердце руководства войной, но поскольку такое наименование дал сам фюрер и оно действительно соответствовало и внешнему виду и своему назначению, то название привилось и осталось за этим местом навсегда.

Надо сказать, что в течение всей войны никто (за исключением очень немногих лиц, работа которых была связана с верховным командованием) не знал о существовании “Волчьего логова”. Немцы умели хранить тайну. В течение всей войны немецкие и народ, и армия, и все учреждения были убеждены, что Гитлер и верховное военное командование руководят войной, находясь в столице, в Берлине, или неподалеку от него в Цоссене, где действительно располагались управления генерального штаба сухопутных войск. В “Волчьем логове” находились только самое высшее руководство и те, кто был необходим для повседневной работы.

Прибыв в новую ставку, Гитлер заслушал доклад Кейтеля об обстановке на Западном фронте, в северной Африке, на Балканах и в районах Средиземного моря. Затем ему было доложено о ходе боевых действий против Советского Союза. Вечером того же дня Гитлеру были доложены все изменения, происшедшие в течение дня, поговорили о возможных перспективах на следующие сутки. Такой распорядок (утренний и вечерний доклад), установленный с первого дня, не менялся в течение всей войны, исполнялся с немецкой педантичностью. Узел связи работал четко, руководство располагало полными и точными сведениями, они поступали со всех фронтов, из всех районов боевых действий Европы, Африки и Азии.

Что же докладывали Гитлеру представители высшего военного руководства на второй день войны? Мы можем точно установить это по дневнику начальника генерального штаба сухопутных войск генерала Гальдера.

Хочу сказать читателям о том, что Гальдер вел дневник, занося туда только самые важные события минувшего дня, очень коротко, конспективно, но все же с четкостью и пунктуальностью генштабиста высокого класса. Этот дневник можно принимать за достоверный документ, потому что Гальдер не собирался его публиковать. А если и думал когда-либо писать мемуары и воспоминания, то он бы использовал этот дневник только как материалы. Поэтому все записанное было его личным реальным мнением и не имеет, на мой взгляд, каких-либо пропагандистских или конъюнктурных наслоений. Разумеется, в дневнике есть переоценка или недооценка каких-то эпизодов войны и действий сторон, это естественно для любого человека в соответствии с его взглядами и убеждениями, но, повторяю, записи в дневнике Гальдера вполне искренни и достоверны. Я буду часто ссылаться на них.

Вот несколько абзацев, в которых Гальдер характеризует свои впечатления, следовательно, и то, что докладывалось Гитлеру на совещаниях в “Волчьем логове”:

Общая картина первого дня наступления представляется следующей. Наступление германских войск застало противника врасплох. Боевые порядки противника в тактическом отношении не были приспособлены к обороне. Его войска в пограничной полосе были разбросаны на обширной территории и привязаны к районам своего расквартирования. Охрана самой границы была в общем слабой.

Тактическая внезапность привела к тому, что сопротивление противника в пограничной зоне оказалось слабым и неорганизованным, в результате чего нам всюду легко удалось захватить мосты через водные преграды и прорвать пограничную полосу укреплений на всю глубину (укрепления полевого типа).

После первоначального “столбняка”, вызванного внезапностью нападения, противник перешел к активным действиям. Без сомнения, на стороне противника имели место случаи тактического отхода, хотя и беспорядочного. Признаков же оперативного отхода нет и следа. Вполне вероятно, что возможность организации такого отхода была просто исключена. Ряд командных инстанций противника, как, например, в Белостоке (штаб 10-й армии), полностью не знал обстановки, поэтому на ряде участков фронта почти отсутствовало руководство действиями войск со стороны высших штабов.

Но даже независимо от этого, учитывая влияние “столбняка”, едва ли можно ожидать, что русское командование уже в течение первого дня боев смогло составить себе настолько ясную картину обстановки, чтобы оказаться в состоянии принять радикальное решение.

Представляется, что русское командование благодаря своей неповоротливости в ближайшее время вообще не в состоянии организовать оперативное противодействие нашему наступлению. Русские вынуждены принять бой в той группировке, в которой они находились к началу нашего наступления”.

Дальше Гальдер излагает положение по участкам групп армий — “Северной”, “Центр”, “Юг” и делает такое заключение: “Задачи групп армий остаются прежними. Нет никаких оснований для внесения каких-либо изменений в план операции. Главному командованию сухопутных войск не приходится даже отдавать каких-либо дополнительных распоряжений”.

Вот так — у нас хаос и неразбериха, а у нашего противника даже нет малейшей потребности вносить какие-либо коррективы. При всей обидности для нас такой оценки действий наших войск и командования, она объективно отражает то, что происходило на фронте и в штабах. Опровергать нечего, наоборот, хочу обратить внимание на точность формулировок и четкое изложение общей картины.

В записи за первый день войны есть у Гальдера и такие слова: “Командование ВВС сообщило, что за сегодняшний день уничтожило 850 самолетов противника...” Я привожу эту цитату как еще одно убедительное доказательство объективности дневника Гальдера, потому что по нашим данным в первый день гитлеровцы уничтожили 1200 самолетов, так что запись о 850 самолетах, как видим, даже преуменьшает число уничтоженных в действительности.

Любопытна запись Гальдера 23 июня, его рассуждения о том, что удары танковых групп лучше делать более концентрированными, направленными в одно место, чем обеспечивать массированность, и если Готт пойдет вперед, да еще будет отклоняться к северу, а Гудериан задержится и пойдет несколько южнее, то “эту опасность следует учитывать, тем более что именно русские впервые выдвинули идею массиро-вания подвижных соединений..,”

Мы еще будем говорить об этой идее, разработанной советскими военными стратегами.

Суммируя ход боевых действий к 24 июня, Гальдер записал: “Впрочем, я сомневаюсь в том, что командование противника действительно сохраняет в своих руках единое и планомерное руководство действиями войск. Гораздо вероятнее, что местные переброски наземных войск и авиации являются вынужденными и предприняты под влиянием продвижения наших войск, а не представляют собой организованного отхода с оперативными целями. О таком организованном отходе до сих пор как будто говорить не приходится”.

И опять, как ни горько признавать, но отметим острый глаз и четкость мышления Гальдера — его запись точно фиксирует состояние нашего командования.

24 июня, характеризуя боевые действия на различных участках, Гальдер сделал такую запись: “Наши войска заняли Вильнюс, Каунас и Кейдане. (Историческая справка: Наполеон взял Вильнюс и Каунас тоже 24 июня)”.

По ассоциации с этой аналогией я тоже вспомнил запись Дедема, одного из сподвижников Наполеона, о первом дне войны. Он пишет в своих мемуарах: “...Я приблизился к группе генералов, принадлежащих к главной квартире императора. Среди них царило мертвое молчание, походившее на мрачное отчаяние. Я позволил себе сказать какую-то шутку, но генерал Коленкур... сказал мне: “Здесь не смеются, это великий день”. Вместе с тем он указал рукой на правый берег, как бы желая прибавить: “Там наша могила”.

После поражения в войне многие гитлеровские генералы признавались, что у них было такое же предчувствие. Один даже записал в день начала вторжения: “Это начало нашей гибели”. Но все они были так ошеломлены и опьянены легкими и неожиданными победами над Польшей, Францией и другими странами, что гипноз удачливости фюрера лишил их разума, и они шагнули в тот день, как и французы в 1812 году, не в Россию, а в пропасть.

Пропагандистская система Геббельса работала на полную мощь, война была объявлена не только “крестовым походом против большевизма”, но и “Всеевропейской освободительной войной” — в этом виделась надежда снискать симпатии к немецкому нападению на Советский Союз и замаскировать истинные завоевательские планы Германии. В своем кругу Гитлер по этому поводу откровенно сказал: “Общеевропейскую войну за свободу не следует понимать так, будто Германия ведет войну для Европы. Выгоду из этой войны должны извлечь только немцы”.

Далее Гальдер записал о том, что кольцо окружения восточнее Белостока вот-вот замкнется, а также замыкается кольцо, которое создают танковые группы Готта и Гудериана восточнее Минска. Не ускользнуло из поля зрения Гальдера и такое: “Следует отметить упорство отдельных русских соединений в бою. Имели место случаи, когда гарнизоны дотов взрывали себя вместе с лотами, не желая сдаваться в плен”.

Подводя итоги за 24 июня, Гальдер делает подробные записи об успешных действиях на всех фронтах и опять особо отмечает действия частей: “На фронте группы армий “Юг” сражение еще не достигло своей наивысшей точки. Оно продлится еще несколько дней. Танковая группа Клейста после упорного боя заняла Дубно. Танковое сражение западнее Луцка все еще продолжается”.

Как видим, энергичные действия Жукова и Кирпоноса по организации контрудара, даже теми небольшими силами, которые они могли использовать, имели успех. И как итоговую оценку, или точнее, как признание умелого руководства в такой сложнейшей и невыгодной для нас обстановке приведу еще одну запись Гальдера — за 26 июня:

“Группа армий “Юг” медленно продвигается вперед, к сожалению, неся значительные потери. У противника, действующего против группы армий “Юг”, отмечается твердое и энергичное руководство. Противник все время подтягивает из глубины новые свежие силы против нашего танкового клина”.

Вот эти слова, мне кажется, объективно и достойно оценивают результативные действия и Жукова, и Кирпоноса с его штабом, потому что приведенная выше цитата распространяется не только на действия под Дубно и Луцком, где был Жуков, но гораздо шире, так как говорится в ней и о подтягивании резервов, и о более широких боевых действиях.

Гальдер как начальник генерального штаба мыслил и записывал, конечно, крупномасштабно, некоторых деталей он или не знал, или не считал нужным их фиксировать. А вот что пишет, находившийся ближе к боевым действиям генерал Готт, командующий одной из немецких танковых групп: “Тяжелее всех пришлось группе армий “Юг”. Войска противника, оборонявшиеся перед соединениями северного крыла, были отброшены от границы, но они быстро оправились от неожиданного удара и контратаками своих резервов и располагавшихся в глубине танковых частей остановили продвижение немецких войск. Оперативный прорыв 1-й танковой группы, приданной 6-й армии, до 28 июня достигнут не был. Большим препятствием на пути наступления немецких частей были мощные контрудары противника”.

В записях Гальдера не раз отмечается, что ему непонятны действия нашего Верховного командования. Какую улыбку и удивление вызвала бы директива № 3 нашего Главнокомандования, которая поставила задачу на контрнаступление и выход наших наступающих частей к Люблину, на территорию противника.

Жуков по этому поводу в своих воспоминаниях пишет:

“Ставя задачу на контрнаступление, Ставка не знала реальной обстановки, сложившейся к исходу 22 июня. Не знало действительного положения дел и командование фронтов. В своем решении Главное Командование исходило не из анализа реальной обстановки и обоснованных расчетов, а из интуиции и стремления к активности без учета возможностей войск, что ни в коем случае нельзя делать в ответственные моменты вооруженной борьбы.

В сложившейся обстановке единственно правильными могли быть только контрудары мехкорпусов против клиньев танковых группировок противника. Предпринятые контрудары в большинстве своем были организованы плохо, без надлежащего взаимодействия, а потому и не достигли цели”.

Добавлю от себя, что механизированные корпуса из-за своего расположения на большом удалении от границы не были готовы для нанесения этих контрударов. Им приходилось совершать длительные марши, в ходе которых выходила из строя техника — не только от бомбежек, но и по техническим причинам, и поэтому они вступали в бой уже сильно ослабленными. Следовательно, в самой группировке наших войск в приграничных округах не было заложено идей и возможностей ударов под основание клиньев, которые пробивали бронетанковые группировки противника. А предвидеть такие действия врага и подготовить свои войска к таким контрмерам — для этого имелись все возможности, потому что тактика действий гитлеровцев в Польше, Франции уже была хорошо известна. Но, к сожалению, наши войска не были обучены и не находились в необходимой группировке в приграничной полосе. Виноваты в этом наши военачальники (а не Сталин). Это было их прямой профессиональной и должностной обязанностью.

К середине дня 22 июня в штабе Юго-Западного фронта было уже ясно, что происходящее на границе не провокация, как об этом предостерегали из Москвы, а настоящее крупное наступление, то есть война. Под непрерывным воздействием вражеской авиации, когда все вокруг горело и рушилось, части собрались по боевой тревоге и вскрыли хранившиеся в каждом штабе пакеты особой секретности на случай войны. В этих пакетах был приказ — кто, что и в какие сроки должен делать. Выполняя эти указания, части двинулись к границе или в район, определенный для сосредоточения.

На пути они подвергались частым бомбардировкам, рассредоточивались, уходя с дорог, а потом опять собирались, строясь в колонны и продолжая двигаться в сторону границы, при этом части несли большие потери и тратили много времени.

6-я, 5-я и 26-я армии Юго-Западного фронта делали все возможное, чтобы остановить противника, продвигающегося по нашей территории, но силы его были так велики, напор так стремителен, что, несмотря на самоотверженность и героизм бойцов и командиров, остановить врага не удавалось. В одиннадцатом часу вечера 22 июня штаб Юго-Западного фронта получил новую директиву. В ней приказывалось: “Прочно удерживая государственную границу с Венгрией, концентрическими ударами в общем направлении на Люблин, силами 5-й и 6-й армий, не менее пяти механизированных корпусов и всей авиации фронта окружить и уничтожить группировку противника, наступающую на фронте Владимир-Волынский, Крыстынополь, и к исходу 24.6 овладеть районом Люблин...”

В Москве Сталин и Генштаб, не имея достоверной информации, явно не представляли, что делается на западной границе: они указывают номера армий и корпусов, не зная, что происходит с этими соединениями в действительности, ставят задачи по овладению Люблином, который находится за нашей границей(!), идет разговор о “всей авиации фронта”, а ее уже нет, этой “всей авиации”, она понесла колоссальные потери.

Как позже написал маршал Баграмян в своих воспоминаниях, командование Юго-Западного фронта, получив такую директиву, глазам не поверило! Но приказ есть приказ, и его полагается выполнять.

В штаб Юго-Западного фронта прибыли генерал армии Жуков и назначенный членом Военного совета фронта Хрущев.

Сталин приказал Жукову немедленно выехать на фронт. Наверное, у читателей, даже не военных, возникло сомнение: целесообразно ли начальнику Генерального штаба в такое напряженнейшее время покидать центр руководства армией? Ошибочность этого приказа, как и многих других, отданных в тот день, очевидна. Однако в данном случае можно предположить объяснение (хоть и не очень убедительное) решения Сталина: он все еще верил в договор, подписанный с Германией, и принимал (вернее, ему очень хотелось, чтобы это так было) начавшиеся бои за провокацию, затеянную воинственными немецкими генералами, вроде событий на Хасане или на Халхин-Голе. Вот Жуков туда поедет и наведет порядок.

Утром 25 июня контрудар, организованный штабом фронта и Жуковым, нанесли 8-й и 15-й механизированные корпуса. Удар этот для противника был неожиданным. Он считал, что после его стремительного наступления части Красной Армии, прикрывающие границу, будут деморализованы. 8-й механизированный корпус, хорошо укомплектованный, обученный, в короткое время смял части 57-й пехотной дивизии, которая прикрывала фланг 48-го механизированного корпуса группы Клсйста. Положение здесь у танковой группы Клейста оказалось настолько угрожающим, что он был вынужден перебрасывать сюда свои резервы. Этот контрудар произвел такое впечатление, что резонанс его дошел даже до верховного командования Германии. Вот что записал в своем служебном дневнике начальник генерального штаба сухопутных сил Гальдер: “На фронте противника, действующего против группы армий “Юг”, отмечается твердое руководство. Противник все время подтягивает из глубины новые свежие силы против нашего танкового клина... Как и ожидалось, значительными силами танков он перешел в наступление на южный фланг 1-й танковой группы. На отдельных участках отмечено продвижение”.

Вспомним слова начальника немецкого генштаба, записанные в первый день войны: “...против группы армий “Юг”... отмечается твердое руководство”.

После контрудара надо было бы развивать этот успех, и тогда можно, если даже и не срезать клин, вбитый танковой группой Клейста, то, во всяком случае, задержать его надолго на этом рубеже. Но не было нужных сил для развития успеха.

Противник сосредоточил против контратакующих корпусов значительные силы авиации, нанес нашим частям большие потери, тем самым ослабил, а потом и остановил наш контрудар.

Для того чтобы все же использовать наметившийся успех и сконцентрировать усилия находящихся в этом районе частей, Жуков приказал корпусу Рябышева повернуть и наносить удар в направлении Дубно. Туда же подходили и тоже нацеливались ударить в этом направлении наши 15-й механизированный, 63-й стрелковый и 19-й механизированный корпуса.

27 июня эти соединения нанесли гитлеровцам такой ощутимый удар, что командующий группой армий “Юг” Рундштедт вынужден был сосредоточить для его отражения силы всей своей авиации и перебросить сюда свой резерв — 55-й армейский корпус, что, собственно, и спасло танковый клин Клейста от разгрома.

Завязавшееся сражение продолжалось и 28 июня. Очень упорно поработала здесь наша авиация, которой после того, прямо скажем, шокового состояния, в котором она находилась в первый день войны, непросто было малыми силами драться в воздухе с превосходящей авиацией противника.

С обеих сторон имелись большие потери. 29 июня противник уже был вынужден снимать войска с других направлений и перебрасывать их в район Дубно, для того чтобы спасать положение.

Это был первый крупный контрудар по вторгшимся частям гитлеровцев. Он показал, что если бы и на других участках фронта были организованы хотя бы такие же контрудары, то продвижение противника не оказалось бы таким стремительным.

Я хочу обратить внимание читателей на то, что этот контрудар наносился в самые первые дни войны, когда успех внезапного нападения противника, казалось бы, должен был полностью — хотя бы на время — деморализовать наши части, парализовать возможность их сопротивления. Но именно в этот самый опасный период они, как видим, на этом участке фронта не поддались панике, и, благодаря волевому влиянию Жукова, находившегося здесь, контрудар состоялся. Непросто было под воздействием господствующей авиации противника собрать несколько корпусов для нанесения контрудара под Дубно, но это все же было осуществлено.

Вот что писал командующий 3-й немецкой танковой группой генерал Готт: “Тяжелее всех пришлось группе армий “Юг”. Войска противника... были отброшены от границы, но они быстро оправились от неожиданного удара и контратаками своих резервов и располагавшихся в глубине танковых частей остановили продвижение немецких войск. Оперативный прорыв 1-й танковой группы, приданной 6-й армии, до 28 июня достигнут не был. Большим препятствием на пути наступления немецких частей были мощные контрудары противника”.

Гитлеровский генерал правильно оценил тяжелое положение группы армий “Юг”, из-за чего на Украине в начале войны был сорван вражеский план стремительного прорыва к Киеву. Напомню при этом, что на севере, там, где наступал со своей группой Готт, гитлеровские войска, не получившие такого противодействия, к 28 июня, овладев Минском, уже замкнули первое кольцо окружения, и в то кольцо попало очень много наших войск. Успешный контрудар, организованный Кирпоносом и Жуковым, по сути дела, спас в эти дни Киев и не дал возможности гитлеровцам окружить наши армии до рубежа Днепра — они еще долго сражались здесь и задерживали дальнейшее продвижение противника.

В Москве

(Расстрел Павлова)

Сталин вскоре понял свою ошибку с отправкой начальника Генерального штаба на передовую. Управление войсками за эти дни так и не было налажено. Сведения, поступавшие из действующей армии, были не только неутешительные, но просто катастрофические. Пришло сообщение, что под Рославлем окружены две армии и вот-вот замкнутся клещи вокруг Минска, захлопнув в окружении еще несколько армий.

26 июня Сталин позвонил на командный пункт Юго-За-падного фронта в Тернополь и пригласил к аппарату Жукова:

— На Западном фронте сложилась тяжелая обстановка. Противник подошел к Минску. Непонятно, что происходит с Павловым. Маршал Кулик неизвестно где, маршал Шапошников заболел. Можете вы немедленно вылететь в Москву?

— Сейчас переговорю с товарищами Кирпоносом и Пуркаевым о дальнейших действиях и выеду на аэродром, — ответил Жуков.

Поздно вечером 26 июня Жуков прилетел в Москву, и прямо с аэродрома его повезли к Сталину. В кабинете Сталина стояли навытяжку нарком Тимошенко и первый заместитель начальника Генштаба генерал-лейтенант Ватутин.

Оба бледные, осунувшиеся, с покрасневшими от бессонницы глазами.

Здесь до прихода Жукова произошел, как говорится, крупный разговор. Сталин поздоровался с Жуковым лишь кивком головы и сразу же раздраженно сказал:

— Не могу понять путаных предложений наркома и вашего зама. Подумайте вместе и скажите: что можно сделать?

Сталин при этих словах показал на карту, развернутую на столе. На ней была обстановка Западного фронта. Верховный находился в таком состоянии, когда ничего путного из разговора не могло получиться, надо было дать ему остыть, а потом уже говорить о деле. Поэтому Жуков, стараясь подчеркнуть свое спокойствие и как бы призывая к тому же Сталина, сказал:

— Мне нужно минут сорок, чтобы разобраться с обстановкой.

— Хорошо, через сорок минут доложите! — все так же раздраженно бросил Сталин.

Жуков, Тимошенко и Ватутин вышли в соседнюю комнату. Без долгих проволочек, обменявшись лишь понимающими взглядами по поводу происшедшего в кабинете Сталина, они начали анализировать обстановку на Западном фронте.

Западнее Минска были окружены и дрались в окружении остатки 3-й и 10-й армий Западного фронта. Остатки 4-й армии отошли в припятские леса. Остальные части, понесшие большие потери, отступали к реке Березине. И вот на эти ослабленные и разрозненные войска фронта наступали мощные группировки противника.

Через полчаса военачальники вернулись к Сталину и предложили немедленно занять оборону на рубеже Западная Двина — Полоцк — Витебск — Орша — Могилев — Мозырь и для обороны использовать 13-ю, 19-ю, 20-ю, 21-ю и 22-ю армии. Кроме того, срочно приступить к подготовке обороны на тыловом рубеже по линии Селижарово — Смоленск — Рославль — Гомель силами 24-й и 28-й армий резерва Ставки. Срочно сформировать еще 2—3 армии за счет дивизий московского ополчения.

Все эти предложения Сталин утвердил и приказал немедленно довести их до сведения войск.

29 июня поступили сообщения о том, что наши войска оставили Минск. Наркому обороны Тимошенко позвонил Сталин и спросил:

— Что под Минском? Как там дела?

У Тимошенко не хватило духу доложить Сталину о том, что Минск сдан, он еще надеялся, что положение будет восстановлено, поэтому сказал неопределенно:

Я не могу сейчас доложить, товарищ Сталин... Тимошенко не успел закончить фразу, потому что Сталин его перебил:

— А вы обязаны постоянно знать все детали, товарищ Тимошенко, и держать нас в курсе событий.

Не желая продолжать разговор, Сталин положил трубку.

В это время в кабинете Сталина находились Молотов, Маленков и Берия. Некоторое время стояло тягостное молчание, потом Сталин сказал:

Не нравится мне это их поведение. А может быть, мы сейчас поедем в Генштаб и сами посмотрим карты и донесения с фронтов?

От Кремля до здания Наркомата обороны по улице Фрунзе ехать всего несколько минут. Когда члены Политбюро вошли в массивные двери, часовой, увидев Сталина и следовавших за ним Молотова, Маленкова и Берия, настолько, оторопел, что даже не мог спросить пропуска или что-то вымолвить. Члены Политбюро молча прошли мимо часового и поднялись на второй этаж, где располагался кабинет наркома обороны. В кабинете в это время были Тимошенко, Жуков, Ватутин, генералы и офицеры Генштаба, они стояли около больших столов, на которых были расстелены карты с обстановкой на фронтах.

Появление Сталина и других членов Политбюро было настолько неожиданно, что все присутствующие на некоторое время просто онемели. Тимошенко даже побледнел, однако будучи старым служакой, быстро пришел в себя и подошел к Сталину с рапортом, как и полагается в таких случаях:

— Товарищ Сталин, руководство Наркомата обороны и Генеральный штаб изучают обстановку на фронтах и вырабатывают очередные решения.

Сталин выслушал доклад, ничего не ответил и медленно пошел вдоль стола с картами. Тем временем на цыпочках, один за другим удалились из кабинета работники Генерального штаба. Остались Тимошенко, Жуков и Ватутин.

Сталин довольно долго стоял у карты Западного фронта и разглядывал ее. Затем повернулся к генералам и, явно сдерживая себя, изо всех сил стараясь быть спокойным, сказал:

— Ну, мы ждем, докладывайте, объясняйте обстановку. Тимошенко хорошо знал Сталина, не только уважал его, но и побаивался. Он понимал, что у Сталина внутри все клокочет, иначе он не появился бы здесь так внезапно. Не ожидая для себя ничего хорошего, Тимошенко стал сбивчиво докладывать:

— Товарищ Сталин, мы еще не успели обобщить поступившие материалы. Многое не ясно... Есть противоречивые сведения... Я не готов к докладу.

И тут Сталин сорвался:

— Вы просто боитесь сообщить нам правду! Потеряли Белоруссию, а теперь хотите поставить нас перед фактами новых провалов?! Что делается на Украине? Что в Прибалтике? Вы управляете фронтами или Генштаб только регистрирует потери?!

Желая как-то разрядить обстановку и помочь Тимошенко, Жуков обратился к Сталину:

— Разрешите нам продолжить работу. Тут вдруг иронически спросил Берия:

— Может, мы мешаем вам?

— Обстановка на фронтах критическая. От нас ждут указаний, — сказал Жуков, стараясь быть спокойным и ни к кому не обращаясь, но затем, взглянув прямо в глаза Берии, с некоторым вызовом спросил: — Может быть, вы сумеете дать эти указания?

— Если партия поручит, дадим, — отрезал Берия.

— Это если поручит! — твердо парировал Жуков. — А пока дело поручено нам.







Последнее изменение этой страницы: 2016-06-29; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 35.175.191.168 (0.037 с.)