ТОП 10:

СССР, Москва, Тверской бульвар, 23, Михаилу ЛЮБИМОВУ, эсквайру.



И ад следовал за ним

 

Михаил Петрович Любимов – бывший сотрудник разведки, работавший многие годы за границей, кандидат истори­ческих наук, автор нескольких пьес.

Все имена, места, образы и события в этой книге являются художественным вымыслом, и любое сходство с действительными ситуациями, умершими или живыми людьми объясняется чистой случайностью.

 

 

«Двух станов не боец, но только гость случайный,

За правду я бы рад поднять мой добрый меч,

Но спор с обоими досель мой жребий тайный,

И к клятве ни один не мог меня привлечь…»

 

А. К. Толстой

 

 

The soul of the spy is somehow the model of us all[1].

 

Jacques Barzun

 

 

Вместо предисловия

 

СССР, Москва, Тверской бульвар, 23, Михаилу ЛЮБИМОВУ, эсквайру.

Дорогой сэр!

Памятуя наши плодотворные дис­куссии о сокращении разведывательной деятельности противостоящих блоков, я рискнул прибегнуть к Вашей помощи по од­ному весьма щепетильному вопросу. Месяц назад, когда я покидал рыбный ресторан «Скотс», ко мне подошел человек, заявив­ший, что знает меня по телевизионным выступлениям (говорил он на добром Ир­ландском языке), сунул в руки пакет и удалился, бросив на прощание: «Уилки просил опубликовать это!»

Помните ли Вы шумный процесс над австралийцем Алексом Уилки, обвиненном не только в шпионаже, но и в убийстве? Называя эту фамилию, я допускаю натяжку, ибо Уилки жил и по фальшивым паспортам, используя еще массу разных фамилий.

Вернувшись к себе на Стеноуп–тер­рас, где, если Вы помните, мы провели немало приятных бесед за чашкой чая, я достал в библиотеке подборку старых но­меров «Тайме» и внимательно перечитал весь процесс.

Алекс Уилки обвинялся в работе на советскую разведку, что он категорически отрицал, как и свое якобы русское проис­хождение. Держался он спокойно, смело, даже дерзко. Свидетельские показания ока­зались недостаточно убедительными, бо­лее того, у меня сложилось впечатление, что британские спецслужбы не были заин­тересованы в раздувании всего дела, а даже пытались его замять. Основная часть процесса проходила за закрытыми дверьми. По слухам, значительная доля обвинений строилась на весьма драматических мате­риалах, предоставленных американской раз­ведкой.

Что касается загадочного убийства так и не опознанного лица, то Алекс Уилки сам признал свою вину, которую, правда, невозможно было отрицать, поскольку по­лиция схватила его на месте преступле­ния. В итоге по решению суда он получил тридцать лет тюрьмы.

Связавшись со своими друзьями из секретной службы, я узнал, что незнакомец, подстерегший меня у «Скотса», является уголовником, недавно освобожденным из тюрьмы, через которого Уилки передал пакет с рукописью, опасаясь ее экспро­приации. Стра­хи его были напрасны, по­скольку тюремные власти по устойчивой британской традиции всячески поощряют литературные экзерсисы, учитывая их ис­ключительно целебное терапевтическое воздействие на заключенных.

Недавно в «Тайме» я прочитал оче­редную статью о жизни Уилки в тюрьме. Ведет он себя в тюрьме примерно, пользу­ется авторитетом у заключенных и по–прежнему отрицает свое русское происхож­дение. Мои друзья добавили, что он много читает, делает выписки (тюремным биб­лиотекам Англии могут позавидовать мно­гие оазисы культуры Европы) и считает свой литературный труд забавной игрой, которая завершит его бурную жизнь.

Теперь о самой рукописи.

У меня сложилось впечатление, что Уилки отважился на жизнеописание и, воз­можно, даже на исповедь, прикрыв все это фиговым листком литератур­ной формы.

Я не претендую на роль литератур­ного эксперта, но мне не по душе ни излиш­ний натурализм, ни манерность, ни шпион­ский сленг, ни постоянная самоирония, доходящая до абсурда, которые мешают читателю окунуться целиком в повест­вование.

Уверен, что и Вы, сэр, будучи поклон­ником Чарльза Диккенса и Льва Толстого, во многом согласитесь с моими, возможно, не совсем зрелыми, суждениями.

Особенно поразила меня, сэр, эзопова манера повествования, все эти шитые белыми нитками «Мекленбург», «Монас­тырь», «Маня» и прочие выдумки отравлен­ного конспирацией ума. Зачем это нужно? Неужели Уилки серьезно полагал, что его художественная проза может быть исполь­зована против него для пересмотра дела или для возбуждения нового дела о шпио­наже? Если он так считал, то это не дела­ет чести его специальной подготовке: в практике судов Соединенного Королевства не было еще дел, построенных на доказа­тельствах, взятых из беллетристики обвиняемого.

Направляю Вам рукопись и надеюсь, Вы найдете ей достойное применение.

С надеждой снова увидеть Вас в Лондоне,

искренне Ваш профессор Генри Льюис.

 

Профессору Генри Льюису,

Стеноуп–террас, Лондон.

Дорогой сэр!

Глубоко благодарю Вас за рукопись и особенно за теплое письмо. Я тоже часто и с удовольствием вспоминаю наши беседы у камина и особенно Ваше выступление на конференции по поводу разрушительного воздействия шпионажа на моральное состо­яние общества теме, столь близкой моему сердцу. Совершенно убежден – и тут, если помните, мы сошлись с Вами в едином мнении,– что перестройка в между­народных отношениях невозможна, если существуют шпионаж и шпиономания.

Теперь о рукописи. Как Вы понимаете, я не преминул тут же обратиться в соответствующие компетентные органы и получил следующий ответ: «Никакого Алекса Уилки, связанного с советской раз­ведкой, не было и нет, и весь шпионский процесс инспирировался определенными кругами, заинтересованными в нагнетании международной напряженности. Что касса­ется лиц и событий, описанных в так назы­ваемом романе Уилки, то они целиком явл­яются плодом явно больного воображения автора, начитавшегося триллеров Фор­сайта, Кленси и Ле Карре».

Тем не менее, учитывая счастливую эру гласности, я решился опубликовать это произведение, интересное прежде всего как человеческий документ и, если использо­вать ваш тезис, как свидетельство распа­да личности, ведь – увы! – тайная война наложила отпечаток на психику и пове­дение всех нас.

Возможно, Вам, сэр, покажется стран­ным, но Уилки вызывает у меня чувство сострадания, несмотря на прекрасные усло­вия, предоставленные ему в английской тюрьме. Мне трудно судить о тюремной жизни, ибо до сих пор судьба была милости­ва ко мне и уберегла от близкого знаком­ства с пенитенциарны­ми системами.

Но говорят, у нас в стране тюремные библиотеки, возможно, не уступают ан­глийским. Судя по мемуарам Роберта Брюса Локкарта, в лубянской тюрьме, куда он по­пал за участие в заговоре против совет­ской власти, имелся отменный выбор лите­ратуры: Фукидид, «Воспоминания о детст­ве и юности» Ренана, «История папства» Ранке, «Путешествия с ослом» Стивенсона и множество других превосходных трудов:

Не без умысла прикоснувшись к ува­жаемой персоне сэра Роберта, хочу напом­нить Вам слова, высказанные ему на про­щание тогдашним зампредом ВЧК Петер­сом. «Господин Локкарт, Вы заслуживаете наказания, и мы освобождаем Вас лишь потому, что нам нужен в обмен арестован­ный английскими властями Литвинов. Всего хорошего! И у меня к Вам личная просьба: в Лондоне живет моя сестра, Вам нетрудно передать ей письмо?»

Локкарт утверждает, что точно выполнил просьбу зампреда.

К чему я плету эти нити? Поверьте, сэр, я отнюдь не мечтаю о тех временах, когда шеф КГБ начнет передавать письма своей сестре, живущей по соседству с семь­ей директора ЦРУ, через задержанного американского резидента. Просто этот эпизод наводит на мысль о существовании кодекса чести даже между самыми неприми­римыми противниками. Почему бы не при­внести в наш деморализованный подозре­ниями мир нечто из времен благородного рыцарства? А говоря на более приземлен­ном языке, почему бы не отказаться от методов шпионажа, унижающих человечес­кое достоинство? Это Вам не размыш­ления у камина, которого мне так не хвата­ет здесь. И последняя бусинка в этом ожерелье, которое я так неумело нанизы­вал: насколько успешно, по Вашим данным, развиваются контакты между ЦРУ и КГБ? Можно ли надеяться, что на следующую конференцию мы заполучим представите­лей всех главных секретных служб мира?

Надеюсь, Вы не будете возражать, если я опубликую наш эпистолярный обмен в качестве предисловия к книге.

С искренними пожеланиями

Михаил ЛЮБИМОВ

 

P. S. Вы упрекаете бедного Уилки в пристрастии к эзопову языку и излишней конспирации. Что ж, возможно, в Англии художественный вымысел не может быть положен в основу уголовного обвинения. Однако не забывайте, уважаемый сэр, что время не стерло из памяти Уилки нашумев­шие процессы Даниэля и Синявского, на ко­торых им, увы, инкриминировались высказы­вания героев их собственных литератур­ных произведений.

Что тут удивляться? Мне вполне понятны перестраховка и предусмотри­тельность осужденного разведчика, решив­шего не давать никаких карт ни самому гуманному в мире британскому правосудию, приговорившему его к 30 годам, ни так и не признавшему его Отечеству.

 

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

ГЛАВА ВТОРАЯ

О том, как хлипкое любовное приключение вырастает в агентурное дело с распиской, шантажом, слезами, шифрами и кодами, и, конечно, о высоких морально-политических качествах героя, круто шагающего по жизни

 

«Для меня сношения с агентурой самое радостное и милое воспоминание. Больное и трудное это дело, но как же при этом оно и неж­но!»

С. Зубатое, начальник охранного отделения

 

Страна должна знать своих героев, и потому откатим наш шарабан туда, где синеют морские края, туда, где гуляют лишь ветер да я, и еще сидит в Архиве за столом печаль­ная Розалия, корябая пером в журнале учета.

Выписка из дела «Ильзы», агентурное сообще­ние от 27 мая 1937 года:

…«На собрании лейбористской организации района Хаммерсмит я случайно позна­комилась со студентом Лондонской школы экономики Генри Бакстоном, сыном сэра Пер­си Бакстона, влиятельного тори в руководстве Сентрал Офиса консервативной партии. Несмотря на свое аристократически–буржуазное происхождение, Генри имеет радикаль­ные взгляды и тяготеет в некоторых вопросах к партии. В частности, во время споров со мной он сказал, что разочаровался в социал–реформистской политике лейбористов, резко осуждает фашизм в Германии, одобряет действия Коминтерна, однако компартию Вели­кобритании считает сектантской и не имеющей корней в рабочем классе».

Резолюция: «Ильзе» нужно не спорами заниматься, а детальнее изучить взгляды Бакстона. Спит ли она с ним? Раевский».

…Выписка из беседы тов. Андрея с «Ильзой» 6 сентября 1937 года:

«Ильза» сообщила, что, по ее мнению, из Генри Бакстона (в дальнейшем «Эрик») может выйти перспективный помощник. Она с ним не спит, поскольку он не нравится ей как мужчина[10]. «Эрик» убежден, что следующий экономический кризис навсегда сметет капитализм и установит власть трудящихся во всем мире».

Резолюция: «Надо побыстрее забрать «Эрика» у этой дуры и передать его под бла­говидным предло­гом на связь резидентуре. Укажите тов. Андрею на слабое руководство агентом. Непонятно, как она определила, подходит он ей или нет, как мужчина, если она не имела с ним интимных отношений? Раев­ский».

…Из отчета тов. Андрея о встрече с «Эриком» 20 декабря 1937 года:

«Как было обусловлено с «Ильзой», она появилась с «Эриком» на очередном соб­рании лейбористской ассоциации Хаммерсмита и села рядом со мною. В перерыве мы разговорились и «познакомились». Я, естественно, делал вид, что вижу «Ильзу» впервые. Представившись как сотрудник торговой миссии, я пригласил обоих в паб на кружку пива. По разработанной легенде, «Ильза» отказалась, сославшись на занятость, и мне удалось пару часов побеседовать с «Эриком» в пабе. На контакт он пошел нормально. Его про­грессивные взгляды в целом подтвердились, и есть возможность работать с ним на анти­фашистской основе. Мы договорились встречаться регуляр­но для обсуждения полити­ческих вопросов. Я сказал, что, к сожалению, в Англии существуют реакционные силы, которые могут использовать факт наших контактов в своих корыстных целях, и предло­жил сохранять наши встречи в тайне, не писать, не звонить и не приходить в миссию. В случае срыва заранее обусловленной встречи я предложил ему запасную встречу на том же месте в то же время через неделю. В случае разрыва контакта мы договорились, что связь буду искать я сам. «Эрик» целиком согласился с моими предложениями. Андрей».

…Из заключения по делу «Эрика» от 20 октяб­ря 1938 года:

«О существовании «Эрика» было известно бывшему начальнику отделения Раев­скому, оказавшемуся врагом народа, а также сотруднику резидентуры тов. Андрею, ко­торый вербовал «Эрика» в Лондоне (отозван и расстрелян, как участник левотроц­кистской оппозиции и английский шпион)».

Тут я пропускаю несколько второстепенных документов дела, которое я листал в архиве на тяжелую голову после сабантуя с другом детства и Совестью Эпохи Виктором, великим ученым–микробиологом, с которым я делил иногда редкие сокровенные мысли, обсуждал новинки эмигрантской литературы и будущее державы. С ним мы распотро­шили ящик сухого вина под песни полузапрещенных бардов («славно, братцы–егеря, рать любимая царя!»), пока не вмешалась Римма и не спровадила его домой.

Не скажу, что в седле я был свеж и прям, но держался на уровне и подарил архи­вистке Розалии красный «бик», чем навеки покорил ее душу, еще не остывшую от но­стальгии по молодым ребятам, вершившим историю в тридцатые годы.

…Из беседы тов. Дика с «Эриком» 20 июня 1940 года:

«Эрик» сказал, что через него в Казначействе, где он сейчас работает, проходит много секретных документов Форин Офиса, Адмиралтейства и других госу­дарственных учреждений. Он передал мне целый портфель с материалами для ознакомления. Дик».

…Из письма «Эрика», переданного на встрече с тов. Диком 2 февраля 1945 года:

«Мои дорогие товарищи! Передавая мне сегодня вечером подарок, который меня глубоко тронул, Леонид, сославшись на указания Центра, сказал, что этот подарок дол­жен рассматриваться как выражение благодарности Движения. Он говорил о моей верности, преданности и заслугах, и я благодарю вас не только за подарок, но и за комплименты. Я вспоминаю своего друга, отдавшего свою жизнь в борьбе с фашизмом. Когда его спросили, что в нашем мире доставляет ему наибольшую радость, он ответил: «Существование Движения». Я могу сказать, что не представляю себе, как возможно в моей стране жить человеку, уважающему свое достоинство, без того, чтобы не работать на наше общее дело. «Эрик».

…Из заключения по делу «Эрика» 20 декабря 1948 года:

«С момента поступления в Казначейство до его ухода «Эрик» являлся источником важнейшей секретной информации, которая высоко оценивалась в Инстанциях. На встре­чах с агентом мы возражали против его отставки, но он заявил, что ему надоело быть пешкой в государственном механизме и он выставляет свою кандидатуру в парламент…»

Тут, если мне не изменяет феноменальная память (блистая цепкостью на тексты, цифры, фамилии и особенно на серии и калибры оружия, она, правда, вянет, когда дело касается местности и внешнего вида отдельных личностей: я могу заблудиться в трех соснах и расцеловать в щеки незнакомца), накатил на меня приступ тяжкого похмелья[11], и я преступно перескочил через блистательную дея­тельность Генри в парламенте, закрыл том, отдал счастливой Розалии и вышел на воздух…

Через две недели перед Генри в Лондоне я поставил задание установить контакт с Бертой.

…«Я позвонил Жаклин – это уже из последующего донесения Генри – и догово­рился, что принесу ей для перепечатки рукопись (пришлось переписать текст из одной малоизвестной книги). Встретила она меня радушно, кое–что сообщила о себе: мать и двое детей живут в Бельгии, денег не хватает. Держалась гостеприимно и выразила на­дежду, что я дам ей в перепечатку новые рукописи.

После этого состоялось восемь встреч, Жаклин выплачено около 1000 фунтов за перепечатку рукописей.

5 мая я наметил провести с ней вербовочную беседу и пригласил в ресторан.

Для документальной фиксации беседы я взял с собой портативный магнитофон, спрятанный в боковом кармане. Вот небольшой отрывок из записи, показывающий, как проходила основная часть разговора:

«– Что вы нервничаете, Генри? Что–нибудь случилось?

– Все в порядке. Кстати, в посольстве ничего не известно о переговорах в Вене? Мой друг из «Ллойдса» очень интересуется и был бы благодарен…

(Ранее я намекал ей на то, что в банке «Ллойдс» у меня имеется близкий друг, который интересуется политической информацией.)

– Вы ему обо мне рассказывали?

– Что вы! Но мой приятель знает вас.

– Откуда? Как странно!

– По городу Зальцведелю.

– Зальцведелю?

– Зальцведелю.

– Я никогда не была в этом городе.

– Странно, он говорил, что встречал вас там после войны.

– Вот как? Интересно.

– Он даже утверждает, что имел с вами деловые контакты. Он служил в одной из армий союзников…

– Ничего не помню. Какая–то загадка, Генри!

– Он даже утверждает, что вы договаривались о сотрудничестве.

– Мы? Он англичанин?

– Конечно, Жаклин.

– Что–то я не припомню такого договора…

– Взгляните на расписку… Нет, нет, в руки я ее вам не дам! Читайте! Вспомнили?

– Негодяй! Вы негодяй, Генри!

– Напрасно вы горячитесь, дорогая Жаклин…

– Я, конечно, могла бы немедленно вызвать по­лицию, но мне вас жаль, Генри. Вы так нервничаете, что, боюсь, вас хватит удар. Это будет большая потеря для парламента.

Обобщая вербовочную беседу, можно сказать, что итоги ее не отмечались опреде­ленностью. Утешительно, что Берта не порвала со мной контакт и даже пригласила к себе домой на ужин. Генри».

Так ли все было на самом деле? Или Генри что–то приукрасил? Ах, эти отчеты аген­тов, разве они передают живую жизнь? Я сам никогда не лгал, но и не писал полную правду. Правда мешала делу, вызывала ненужную реакцию Центра и расстраивала Ма­ню, который все принимал близко к сердцу. Зачем мне было писать, например, что на Генри иногда находили привычки загулявшего герцога и он, забыв о своем служении Движению, гонял официантов за вином, дегустировал и отвергал бутылку за бутылкой, вызывал метрдотеля, устраивал скандал, пока, наконец, после долгих мук не делал окон­чательный выбор. Если бы я отражал все эти шизосиндромы в отчетах, то Маня умер бы от горя, потрясенный низким уровнем конспирации: ведь в его кабинетном воображении наш брат всегда на высоте, всегда герой, всегда невидим и говорит полушепотом, и видит каждую муху, залетевшую в помещение, и не дано Мане понять, что агент и его куратор, два жизнерадостных шпиона, могут вывалиться в обнимку из фешенебельного «Ритца» и затянуть пропитыми глотками любимую «Катюшу».

Но сейчас, пожав Генри руку, я думал лишь об ужине на квартире у Жаклин: ведь от него и зависел дальнейший ход «Бемоли».

– Ну что? Выгорело? – спросил я нетерпеливо, когда мы опускались в паб «Адми­рал Трилби».

Он стряхнул капли дождя с зонта и улыбнулся.

– Угадайте, Алекс…

Я сразу все понял, хотелось прижать его к разгоряченной груди, расцеловать в обвисшие щеки a la сэр Уинстон Черчилль – выгорело! Какой молодчи­на! Гвозди бы делать из этих людей, не было б крепче на свете гвоздей! Я сразу все понял и уже думал, когда лучше позвонить Хилсмену.

– Вы чудесно выглядите, Генри, что будем пить? – Я тоже улыбнулся в ответ.

Он походил на старого костлявого мула, на котором много дней возили воду, но на сегодняшний вечер оставили в покое. Одет, как всегда, с иголочки, мешки под глазами, почтенная плешь, хитрые глаза.

– Я предпочел бы скотч, если вы не против. Мой домашний доктор советует по­кончить с пивом, которое я так люблю, и употреблять только скотч, причем не менее двенадцатилетней выдержки[12].

Мы заказали скотч, и я придал своей физиономии то умиленно–внимательное выра­жение, которое сбивало с толку даже таких зубров, как Сам и Бритая Голова.

Вот кусочек из его занудного повествования, записанный мною на магнитофон:

«Должен вам сказать, Алекс, что в этот вечер Жаклин выглядела совершенно оча­ровательно, особенно в темно–синем платье со скромным, но достаточно впечатляющим вырезом, которое превосходно гармонировало с ее голубыми глазами и чуть припухлыми губками[13]. Возможно, Алекс, тут сказывается мое вечное предрасположение к блондин­кам, помните засаленное: джентльмены любят блондинок, но женятся на брюнетках?

Начали мы издалека, от променадных концертов и от ее восторгов в адрес Шенбер­га и прочих модернистов, на что я возразил, что они малодоступны простому человеку и предназначены для тех, кто живет в замках из слоновой кости. Тут она хмыкнула и заме­тила, что простой человек, если ему не нравится Шенберг, может отогревать во рту чер­вей перед рыбалкой… Это надо учесть на будущее… взгляды у нее консервативные.

На столе стояла бутылка бургундского, причем марочного. «Вам тут удобно? – вдруг спросила она.– Может, пройдем в другую комнату?» Вы будете смеяться, Алекс, но я покраснел, как мальчик,– такого не бывало даже в палате общин, когда меня пару раз обвиняли публично в фальсификациях, и вдруг мне почудился шум в соседней комнате…

«Так пройдем?» – продолжала она, и я похолодел, представив себя, падающего навзничь после удара по голове прямо у дверей. «А разве нам тут плохо?» – пролепетал я и решил, что рядом засада контрразведки, иначе как понять такую настойчивость? – явно засада, вспышки магниевых ламп, щелчки фотоаппаратов – в тот момент я позави­до­вал мужеству Томаса Мура, бросившего палачу пе­ред казнью: «Помоги мне взойти на эшафот, парень, обратно я спущусь сам!» Но пути назад не было, и, как покорный агнец, я поплелся вслед за Жаклин.

«Значит, вот это и есть ваша спальня»,– сказал я это или нечто не менее глупое и почувствовал, что сейчас упаду в обморок, так неудобно и некрасиво все выглядело. «Вы не забыли о нашем разговоре в прошлый раз?» – спросила Жаклин. «Что вы имее­те в виду?» – Я поднял изумленные брови, хотя, разумеется, хорошо понимал, о чем идет речь. «Что с вами сегодня, Генри? Вы меня боитесь, да? – И она засмеялась, вогнав меня в холод.– Вот и сейчас вы думаете, зачем я завела вас сюда… А я ведь вас позва­ла по делу. Я хотела бы получить обратно расписку… Взамен этой книжицы». И она ука­зала в угол, где на трельяже рядом с флакончиками, тюбиками, ножницами и разнообраз­ными косметическими инструментами красовался фолиант в сафьяновом переплете, напоминающий своим удлиненным видом альбом, который хозяйка изредка извлекает из заветного ящичка на радость и умиление дорогих гостей. Как вы уже, несомненно, поня­ли, Алекс, передо мною лежала вожделенная кодовая книга. Я скрыл свою радость. «Спа­сибо, Жаклин. Но сначала я должен передать своему другу коды и получить его согласие на возвращение вам расписки. Это же не моя собственность».

Она вдруг всхлипнула, быстро достала из сумочки платочек и уткнулась в него, пле­чи ее беззвучно тряслись. «Если бы вы знали, как я ненавижу вас!» Я молчал – что бы вы сделали на моем месте, Алекс? – мне хотелось обнять и успокоить ее, это была ужасная сцена, Алекс.

«Сначала я хотела покончить жизнь самоубийством… несколько таблеток, я уже их купила, уже написала предсмертное письмо – о, не волнуйтесь, о вас и вашем дельце там ни слова! – уже все было готово… и вечный покой, и не думать о страшном позоре, нет, я и представить себя не могла в роли шпионки, ворующей документы и тайком бе­гающей на встречи! Что делать? Пойти к послу и покаяться? Ну, не арестовали бы, но тут же выгнали, а у меня на руках старая больная мать… а потом, где гарантии, что все это дело не проникнет в прессу? Я представляю лица своих знакомых… друзей! Шпионка! Позор! Что делать, что? Берите эту книгу, ради бога, отдайте расписку, и больше мы никогда не встретимся!» Слезы текли по ее лицу, Алекс, настоящие слезы![14] И знаете, что я тогда сделал, Алекс? Я достал из кармана расписку, разорвал ее в клочья и аккуратно положил в пепельницу на трельяже. Жаклин ведь и не подозревала, что я разорвал ко­пию! И знаете, что произошло дальше, Алекс? Я тоже вдруг заплакал, то ли от радости, то ли… не знаю! Так мы и сидели оба, обливаясь слезами, и знаете, Алекс, я никогда не испытывал раньше такого единения душ, такой близости, и если бы не дождь, дохнувший в лицо свежестью, это оцепенение продолжалось бы целую вечность».

Что ж, «Бемоль» разворачивалась неплохо, и я уже мысленно готовил триумфаль­ную реляцию в Центр. Генри уже не интересовал меня, он отыграл свою роль и сделал это прекрасно,– честь ему и хвала!

Я допил виски, похлопал его по плечу и попросил положить сафьяновую книгу в тайник «Венеция», откуда я собирался ее извлечь. От виски и своего проникновенного рассказа старик даже взопрел и сидел, вытирая свою крупную плешь огромным платком[15].

Мы простились, и я направился к Кэти, еще одной составной части «Бемоли», к ми­лой Кэти, которой лишенный воображения Чижик присвоил постный псевдоним «Регина».

Кэти встретила меня с укором в карих глазах, я состроил усталую мину, поговорил с ней о том о сем и сел за газеты, которые не успевал читать.

Впервые Кэти появилась на моем небосклоне года три назад. Сначала Центр я о ней не информировал, но потом, страховки ради, написал вроде: «Кэти Ноттингем, дочь отставного полковника Ричарда (Дика) Ноттингема, образование – Питман–колледж, работает парикмахером на Бонд–стрит. Познакомился по своей инициативе[16] с нею и отцом в клубе «Оксфорд и Кембридж», связь с семьей намерен поддерживать в целях расширения контактов и более глубокой легализации».

С Кэти действительно я познакомился в «Оксфорд и Кембридж», залетел туда, подыхая от безделья и одиночества,– имел я в клубе статус гостя, ибо, увы, заканчивал не Оксбридж, а сверхсекретную семинарию с путеводной звездой в виде светящейся желтой лысины преподавателя Философии, ценящего больше всего на свете ошметок ливерной колбасы по 64 цента за фунт и граненый стакан водки,– отдал свой котелок и зонт вылезшему из викторианской эпохи швейцару и двинулся в библиотеку, где среди энциклопедий, справочников и пахнущих сыростью подшивок «Тайме» можно было выпить чашку итальянского кофе и рюмку отменного порта.

В избе–читальне хлебал свое пиво замшелого вида джентльмен с кошачьими усами, словно отломившийся от монолита распавшейся Британской империи, по туповатой осанке – военный, изможденный расстрелами сипаев в Индии, хиной и застарелым ге­морроем. Его мутные глаза были нацелены на потолок, и он, видимо, купался в прошлом, когда в пробковом шлеме и с тростью в руке наводил порядок в колонии и высасывал оттуда золото, нагло одурачивая несчастных индусов.

Вдруг раздался скрежет знаменитых половиц (говорят, тут бывал сам адмирал Нельсон под ручку с леди Гамильтон), и в зал явилась молодая леди в высоких ботфор­тах и бриджах, как будто подня­лась по ступеням почтенного клуба на дымящемся от пота мустанге прямо после разгрома на Ватерлоо ненавистного Наполеона.

Я никогда не держал в руках кисти и слаб на живописания, мне привычнее дело – формуляр: «рост 170, глаза карие, лицо овальное, губы тонкие, крашеная блондинка, особые приметы – родинка на левой щеке», и все же есть три вещи в мире (нет, не «роща, поросль, подросток», как у флибустьера, поэта лорда Уолтера Рэли[17], которому отрубили голову), ради которых стоит любить женщину: небольшая впалость щек от самых завитков, бархатные глаза и нежный переход от шеи к плечу,– хочется употребить слишком крылатое слово «лебединый», но в моей шпионской руке перо, касаясь пре­красного пола, неизвестно почему пишет пошловатым почерком – все это так не похоже на рыцаря Алекса, щедрого и дико справедливого, вовсе не Синюю Бороду и не Казанову, а одинокого и всеми обманутого добряка, брошенного судьбой во взбаламученные воды всемирной истории.

Далее мы с полковником обменялись визитными карточками, щелкнули ботфорты, милая непринужденная беседа за столом, кофе и порт, порт и кофе. «Вы служили в армии, Алекс?» «Конечно, сэр, или вы считаете, что в Австралии нет армии?» «Ха–ха–ха, я так не считаю… я не разобрал на вашей визитной карточке названия фирмы. Ах, вы делаете бизнес на радиотоварах! Превосходно… Раньше порт был терпким, впрочем, в молодости все воспринимается острее, как ты считаешь, Кэти? Ха–ха–ха. Был бы счаст­лив, если бы вы навестили нас в Брайтоне, живем мы скромно, как старые сквайры, ло­жимся спать рано… хотя… хотя… иногда можем тряхнуть стариной, правда, Кэти, как ты считаешь? Впрочем, Кэти живет в Лондоне…»

Туда, в Брайтон, я и устремился в одну из суббот с искренним желанием очистить свои легкие от лондонского смога, а заодно подыскать в том районе один–другой тайни­чок, ну и, конечно, разглядеть попристальней уникальные ботфорты – проклятая иде­фикс, овладевшая дурнем Алексом!

Как я и ожидал, Кэти встретила меня у парадного подъезда в джинсах и с пятнистым котом на руках, который громко и радостно мяукал. (О, моя вечная любовь к котам, так и не нашедшая выхода: Римма не выносила их на дух, лишь однажды в минуту слабости она поддалась на мои уговоры, но альянса с котом не получилось: животное быстро по­чувствовало неприязнь хозяйки и заделало всю квартиру.)

Сразу же после обмена восторгами по поводу моего визита, славной погоды, жел­теющей листвы, прошедшего дождя, победы «Арсенала», предстоящих скачек в Дерби, йоркширского пудинга и предстоящих реформ частных школ дышащий энтузиазмом Базилио (такую кличку я наклеил на него за усы и кошачьи повадки, тем паче, что сестру Кэти, проживающую с папой, звали Алиса, то бишь лиса Алиса) повез меня осматривать свои парники в пяти милях от города, и там я втайне порадовался заветам Учителя по поводу идиотизма деревенской жизни.

Домашняя трапеза проходила на кухне, увешанной венками из красных луковиц и пузатыми, заделанными в солому бутылками из–под кьянти, потолок украшала рыбацкая сеть (тут меня невольно посетила до тупости оригинальная мысль, что Базилио ловит ею женихов для своих дочерей,– тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца!), за которой светились морского цвета лампы.

– Судя по акценту, вы родились в Америке, Алекс? – Он задал вопрос в тот мо­мент, когда я уже давился куском мерзкого сала, именуемого залеченной свиной ногой.

Я мужественно отложил нож и выпрямился, как в седле:

– Я родился в Австралии, полковник, но, конечно, жил в Америке. Есть во мне и немного итальянской крови. Скажу честно: на родину меня не особен­но тянет[18], я при­вязался к Лондону и счастлив, что Австралия пока еще входит в Содружество Наций, во главе которого стоит английская королева.

В свою легенду я вжился настолько глубоко, что мог повторить ее во сне,– наш дядька обожал будить по ночам и подвергать перекрестному допросу, ссылаясь на бога­тый опыт тридцатых годов, когда нашего брата хватали на границе свои же ребята, пере­одетые в форму иностранных пограничников. Вот это была настоящая проверка на проч­ность, веселенький допрос под пистолетом, а иногда и с прикладами и мордобоем, мно­гих отсеивали, но зато какие оставались люди! Какие люди! Не то, что нынешнее племя, богатыри…

Иногда мне даже казалось, что я действительно Алекс Уилки и никогда даже не бы­вал в великом Мекленбурге.

Во время обкатки я посетил Австралию и целый день бродил по местам своего при­думанного детства: небольшая деревушка недалеко от Мельбурна (пришлось зайти в школу, церковь и пивную, поболтать там о живых и мертвых и особенно о папе Уилки, шекспироведе, которого хорошо помнили,– сам я прикидывался дальним родственником из Америки), добротные каменные коттеджи и ни тени аборигенов, страусов и кенгуру.

Визит на кладбище я, естественно, оставил на десерт как самую сладкую часть своего вояжа – сельские кладбища прекрасны своей неприхотливостью и чистотой, и сердце наполняется тоской, когда стоишь у фамильного склепа, где, кроме прочих, высе­чено и имя Алекса Уилки, умершего в возрасте 8 лет, «спи, наш мальчик!» – просто и проникновенно начертали уже лежавшие рядом родители.

Конечно, вся сказочная легенда разлезлась бы, как похоронный бумажный костюм под дождем, покопайся в ней контрразведка и попроси австралийских коллег проверить, существует ли Алекс Уилки, эсквайр, ныне владелец радиофирмы в Лондоне,– впрочем, ни одна «липа» не способна выдержать серьезной проверки, а потому «скользи по лез­вию ножа, дрожа от сладости пореза, чтоб навсегда зашлась душа, привыкнув к холоду железа», как написал однажды акын Алекс, не взявший никаких литературных генов от своего бати–слесаря.

Вечер в Брайтоне тускло тянулся и переместился из кухни в гостиную, к традицион­ному камину с горкой свежих поленьев – Римма мечтала о таком камине на даче и о самой даче, но, увы, несмотря на все домыслы соседей о гигантских заработках на Севе­ре (моя легенда для соседей по дому в Мекленбурге), княжеская казна наполнялась слабо, а таскать и толкать на «черном рынке» системы и дубленки я считал неприличным и рискованным делом,– пусть на этом ристалище соперничают подкрышники с диппас­портами, не зря ведь их супруги[19] мотаются туда и обратно, делая «бабки» на челночных операциях.

Впрочем, мой антивещизм с годами слабел. Мекленбург по статистике богател, и если раньше о собственных дачах помалкивали (государственные принимались как приятная неизбежность), то теперь они входили в моду, и Монастырю выделялись участ­ки, которые делились в острой борьбе и в зависимости от служебного веса – спеши, лошадка! торопись, ездок!

Римма ухитрилась завоевать кусок земли лишь совсем недавно и бредила прокля­тым камином («Ты будешь ходить в лес и собирать сухую хвою… зна­ешь, как чудесно пахнет, когда горит в камине?» – и я видел свою сгорбленную фигуру с мешком лапника за плечами и отвечал словами Учителя: «Когда мы победим в мировом масштабе, мы сделаем из золота общественные отхожие места на улицах нескольких самых больших городов мира!».– «Тьфу, – говорила она,– опять этот бред! Собственность облагора­живает, Алик, она заставляет человека работать!» – «Собственность делает человека рабом! Посмотри на Чижика: он живет только дачей, вся его жизнь в заборе, семенах и огороде!» – «Конечно, тебе приятнее пить, а не вкалывать!») и даже купила книгу о ками­нах, достала где–то заморские изразцы, в конце концов я плюнул на все, пусть строит дачу, камин, мансарду для друзей, которых не было, площадку для вертолета! Пусть про­дает хоть все шмотки и машину, и Сережкину технику! Катитесь вы все в тартарары!

Догорели последние угли, и я был препровожден в сиротски обставленную комнату с железной кроватью, воскресившую в моей памяти дни в семинарии, когда я жил в одной келье с Чижиком и боролся с ним не на живот, а на смерть за священное право спать с закрытой форточкой, записанное еще в хабеас корпус акте.

Душа полковника Ноттингема взошла на дрожжах морского владычества Британской империи, она презирала слабых и изнеженных – в комнате свирепствовал полезный для здоровья холод[20], на подушке лежали hot water bottle[21], накрахмаленная пижама и красный колпак, словно взятый напрокат у санкюлота.







Последнее изменение этой страницы: 2016-06-28; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 34.204.183.113 (0.031 с.)