Ход конем (или скорее гусем)



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Ход конем (или скорее гусем)



 

А раз так, то надо было начинать по‑новому относиться ко всему. Как взрослый, ответственный человек, держащий в своих руках нити не только своей, но и крошечной, красивой, прекрасной и, вопреки моим сомнениям, кареглазой жизни маленького Константина. Взвешенно, обдуманно. Например, не допускать, чтобы в нашем доме в самый неподходящий момент кончалось спиртное. Где это видано, чтобы две умные взрослые женщины не могли найти в доме ни капли алкоголя, когда он так нужен, чтобы снять стресс и принять эти самые взвешенные, ответственные решения?

В тот день, когда я так искренне скорбела о прошедшем периоде моей жизни, периоде, в котором был и прекрасный принц, и прекрасная свадьба, и хеппи‑энд, я дошла почти что до самых Верхних Полей, что довольно далеко от Марьино. Там я увидела большой магазин, успокоилась и купила три разные бутылки спиртного, чтобы нам с Динкой беспрепятственно можно было грустить и философствовать. Во‑первых, я пополнила запасы нашего любимого мартини, поменяв приторно‑романтичное «Бьянко» на суровое и реалистичное «Экстрадрай». Сейчас был не тот момент, чтобы пить сладкие напитки. Затем я после недолгих раздумий бросила в тележку бутылку армянского коньяка, чтобы иметь возможность решать самые трудные вопросы. И, наконец, бутылку красного вина из винограда сорта Чили. Я бы купила грузинского, но его почему‑то запретили продавать в наших магазинах.

– Неплохой набор! – усмехнулась продавщица на кассе. Людей в магазине было немного, она явно скучала и была не прочь поболтать. – Закусывать не будете?

– В таких условиях не закусываем, – сделав серьезные глаза, ответила я. Хотя на самом деле я просто была не уверена, что на закуску хватит денег с многострадальной карточки, на которую НН перечисляет мне пособие.

– Может, хоть чипсы? – весело спрашивала кассирша.

– Нет. Политическая нестабильность обязывает быть начеку.

– Ой, и не говорите, – вздохнула продавщица. – А у вас карточка не проходит.

– Нет? – огорчилась я. Неужели там так мало денег? – А попробуйте без вина.

– Не‑а, все равно мало. Коньяк выложить?

– Нет, только не коньяк, – посуровела я. – Если я не возьму коньяк, мне не дожить до утра.

– Проходит! – радостно улыбнулась девушка. – Один коньяк проходит!

– Может, взять еще один? – задумалась я. – Или сразу водки?

– Ну что, будете добавлять еще коньяка? – несколько растерявшись от такой дилеммы, уточнила продавщица. – Я могу попробовать сразу два пробить.

– Не надо, – сдала я назад. – Придется обойтись одной. Вот такие наступили тяжелые времена.

– А что случилось‑то? – ожидая, пока распечатается чек, поинтересовалась продавщица.

Я задумалась. А что действительно случилось?

– С мужем рассталась, вот, пожалуй, и все. Правда, еще непонятно, на что жить, – добавила я.

– А, ну это у всех, – разочарованно протянула девушка.

Я поняла, что она жаждала какой‑нибудь пряности типа «подруга родила негритенка» или «свекровь изнасиловали инопланетяне, и теперь она может читать мысли».

– А еще у меня подруга негритенка родила. И потеряла шестьдесят тысяч долларов. Из них двадцать – чужих, – добавила я, чтобы сделать кассирше приятно, та недоверчиво ухмыльнулась и подставила мне чек для подписи. Я расписалась и отошла. Вдогонку мне полетел вопрос.

– Че, правда негритенка родила?

– Ну, конечно, правда, – кивнула я, развернувшись на ходу вполоборота.

Надо же, а история про шестьдесят тысяч оставила ее равнодушной. Удивительные мы создания – люди. Я так и сказала Динке, когда вернулась домой. Динка хохотнула, увидев, на что я истратила последние жалкие остатки своих накоплений, и потерла ручки.

– Если б я знала, за чем ты идешь, я бы погнала тебя из дому гораздо раньше, – заверила меня она.

– Вот только надо сейчас покормить Константина, чтобы он хоть коньяку‑то не пробовал.

– Коньяк в умеренных дозах улучшает кровообращение и сон, – усмехнулась Динка, пока я кормила сына.

Глядя на нас со стороны, можно было решить, что у нас все просто прекрасно. Но сказать, что я так сразу все забыла и побежала дальше по жизни, легко подпрыгивая на ходу и срывая фиалки, – такого сказать было нельзя. Потому что, как бы мы не придуривались, а в тот вечер весь коньяк без остатка был нами выхлебан. Впрочем, как и шкалик водки, купленный Динкой в ларьке около дома уже так поздно ночью, что я даже не скажу, в каком часу это произошло. Что‑что, а пить мы умели. Что с радости, что с горя.

– Прорвемся! – убеждали друг друга мы, уговаривая Костика выпить молочной смеси из бутылочки. Он недовольно ворчал и пытался увернуться. Но не тут‑то было.

– Сегодня грудь закрыта на переучет. Извиняй, братец, придется пить из соски, – пьяно улыбаясь, заверяла его Динка. Я, с трудом держа равновесие, пихала ему в рот искусственный суррогат. Как бы пьяна я ни была, я понимала, что поить ТАКИМ грудным молочком моего сына нельзя. Вы спросите, почему я, дрянь такая, напилась и не подумала о малютке? С негодованием отметаю подобные вопросы и отвечаю: ради него и напилась. Потому что в тот вечер, если бы я осталась трезвой и на трезвую голову подумала обо всем, что со мной произошло, у меня бы вообще кончилось молоко. А так… мы с подругой прекрасно сидели на полу, торжественно пили «с локтя», бравировали, рассказывая, какими чудесными красками (в основном под цвет доллара) засияет наша жизнь, когда мы выберемся из этой передряги. Мы согласились, что такие мелочи, как мужики или какие‑то цены на метр, никак не могут поколебать наших планов. Мы абсолютно твердо заверили друг друга, что в ближайшем будущем нас ждут прекрасные квартиры (которые теперь обойдутся нам гораздо дешевле). И не надо спрашивать, где мы возьмем денег. Найдем. И, конечно, нас обеих ждет красивая большая любовь с самыми что ни на есть ПП, которые всенепременно бросят к нашим ногам весь мир. Или хотя бы по паре яхт и островов в Средиземном море. Под воздействием чарующе мягкого армянского коньяка (только не надо закатывать глаза, девушки, ибо я все равно не поверю, что к нашему возрасту вы не считаете коньяк вполне мягким и вкусным напитком), мы всерьез поверили, что все эти призрачные золотые горы – реальность.

– А Костя твой – идиот! – уверяла меня Динуля.

– Почему? – с удовольствием уточнила я.

– Да где он еще такую найдет? Терпеливую, умную, главное, ЧЕСТНУЮ! И чтоб так готовила!

– Действительно. А ты на самом деле финансовый гений. Ты все, ВСЕ верно просчитала. Тебе просто не повезло!

– Конечно! – исчерпывающе вскидывала голову Динка. Да, то состояние, в котором мы находились, было единственно верным на тот вечер.

– А ты знаешь, о чем я немного жалею? – спросила я.

– О чем? – поинтересовалась Дина.

– Я так мечтала, чтобы мальчик родился с карими глазами и Костя признал его за своего, а теперь получается, что это не нужно.

– И?

– А то, что в таком случае я бы предпочла, чтобы у Костика‑младшего были голубые глаза. Все‑таки у Дениса глаза были – что надо! – Я пересела в кресло и залихватски развалилась в нем, явственно демонстрируя, что мне теперь на все наплевать. А особенно на мужа. На бывшего мужа.

Однако с утра все было далеко не так романтично. Я не буду говорить о том, что у меня болела голова, а Костик возмущенно вопил, требуя, чтобы его трясли, как погремушку. Я не стану описывать мук моей совести, когда я осознала, что напилась, имея на руках четырехмесячного ребенка. И не стоит упоминать, что Динка выглядела ничуть не лучше меня. Все это – несущественные детали. А существенным было только одно – как именно я проснулась. Потому что, как водится, расплата была тяжелее, чем я могла себе вообразить. Прекрасное будущее, которое рисовалось мне этой ночью, отлетело в неведомые просторы. Настоящее накрыло нас, не оставляя сомнений в том, что сейчас у нас черная полоса.

– Да нет же, я тебе говорю! Нет! Да послушай же! – визгливо кричала в трубку сонная, помятая и злая Динка. Именно под эти ее вопли я открыла глаза. И посмотрела на часы. Было около семи утра.

– Какого черта! Кому это не спится в такое время? Это просто неприлично…

– Заткнись, – зашипела на меня Динка. – А? Что? Да, я слушаю. Нет, это ты послушай! Что? Да ты сам‑то что, не так же считал?

– Это кто? – одними губами спросила я.

Динка отчаянно зажестикулировала. Из ее жестов, по большей части неприличных, я сделала вывод, что звонит кто‑то из ее кредиторов. Стало грустно. Похмелье с удвоенной силой обрушилось на мою бедную голову.

– Сейчас я в любом случае ничего не отдам. Когда? Ты мне дашь время? Сколько‑сколько? Ну, ты тогда просто псих! Что? В суд? Да, пожалуйста! Милости просим! Только не забудь, что у меня ничего нет!

– Бросай трубку, – предложила я.

Динка с интересом на меня посмотрела и продолжила немного другим тоном:

– Послушай, я обещаю, что все отдам. Но сейчас не самый лучший момент. – Она выразительно кивнула мне. Я на миг задумалась, а потом быстро сообразила и помчалась за Костиком. – Пойми, это и не в твоих интересах… Что? Наплевать? А что, если и я наплюю? Моя машина? Ах, ты так? Да щаз!

– А‑а‑а! – заорал мной малыш.

Динка с удовольствием поднесла трубку к его рту.

– Кто орет? – переспросила она. – Как кто? Ребенок! Чей? Мой, конечно! Так что подумай, много ли ты отсудишь у одинокой матери грудного ребенка. Ага. Давай, звони, конечно.

– Отстал? – аккуратненько спросила я, когда Динка задумчиво положила трубку на рычаг.

– Ага, конечно. Все бросил и отстал. Про ребенка, конечно, хорошо получилось. Только, думается мне, он очень быстро узнает, что к чему и чей это мальчик‑зайчик.

– И что же нам делать? Это твой главврач?

– Не‑а. Главврач на меня вчера еще орал. Сказал, что, если к понедельнику деньги не вернутся в его карман, я могу считать себя безработной.

– О господи, – прикрыла я рот рукой. Эта новость была пострашнее, чем равнодушие Костика. Без Прудникова я еще могла прожить, а вот без Динкиной работы – никак.

– Ага. Семь штук главврачу, десять этому уроду.

– Какому?

– Управляющему в банке, где наша богадельня обслуживается.

– А он тебе кто?

– Конь в пальто, – огрызнулась подружка и нервно скрутила в пальцах салфетку. – Любовник мой, так, серединка на половинку. Женат, конечно. И, кажется, эти десять штук он взял из кассы банка.

– Украл?

– Почему? Взял в кредит. Что еще хуже, потому что теперь он с меня не слезет.

– А еще три?

– Это так. У нашего косметолога. Она, помнишь, я тебе говорила, целлюлит убирает. Бешеные деньги, между прочим. А дала всего три штуки. Осторожная, блин.

– И что теперь делать? – с ужасом спросила я.

– На работу можно даже не ходить, – задумчиво потерла виски Динка.

– А что, если просто не отдавать? Потом, как сможешь, и отдашь.

– Это и ежу понятно, что пока не смогу, то и не отдам, – разозлилась Динка. – Вопрос, когда я смогу? Особенно без такой чудесной работы.

– Но, может, тебя еще и не уволят.

– Не уволят? – вытаращилась на меня Динка. – А ты бы оставила на работе бухгалтера, который тебе задолжал и ни фига не отдает.

– Тебя бы я оставила, – насупилась я. – В конце концов, это ж частное дело.

– А ну посмотрим, – согласилась Динка и тут же набрала телефонный номер своего офиса. – Алло. Петр Исмаилович? Это Дина Львовна. Да. Я сегодня задержусь, мне надо с балансом поработать. Что? Как у меня хватает наглости? Передать дела? Немедленно?

– Все ясно, – вздохнула я.

Динка отстранила трубку от уха и демонстративно показала мне. Трубка изрыгала ругательства. Динка немного поковырялась в зубе, делая вид, что льющийся из телефона поток брани никак ее не касается. А потом, когда Петр Исмаилович наконец поутих, снова вступила в разговор.

– Я вам сказала, что все отдам. В конце концов, я‑то чем виновата, что фонд разорился. Ах, вам нет никакого дела до фонда! Вы давали деньги мне? И тоже хотите в суд?

– Принести Костика? – прошептала я, но Динка улыбнулась и отказалась. Еще некоторое время она пыталась достучаться до разума главврача своей уже теперь явно бывшей работы, объясняя, что и сейчас слишком много претендентов на ее скромный автомобильчик. Разум главврача оставался глух. Тогда Динка выдавила какое‑то подобие прощания и бросила трубку.

– Ну, теперь ты убедилась? – Она смотрела на меня так, словно бы я утверждала, что любезнейший Петр Исмаилович обязательно предложит ей свою финансовую помощь и участие.

– Да уж. Теперь я имею бывшего мужа, а ты…

– А я бывшую работу. Красота. Осталось только лишиться машины, и можно смело заказывать надпись на надгробном памятнике: «Она прожила свою короткую жизнь бесполезно и глупо».

– Немедленно прекрати! – возмутилась я. – Еще никогда хороший бухгалтер не оставался без работы.

– Ты считаешь? – с надеждой посмотрела на меня Динка.

Но на деле все оказалось не так радужно, как мне казалось. Кризис, в существование которого еще недавно никто не верил, хоть оказался и не таким всеобъемлющим, как прошлый, девяносто восьмого года (когда в тупик была загнана практически вся страна), нанес существенный урон, по крайней мере Москве. Зарплаты постепенно упали вдвое. Динка еще могла требовать для себя, как для опытного главного бухгалтера, приличного оклада, но его ей уже никто не давал. Единственным источником нашего дохода были нескончаемые вереницы мелких фирмешек, которые не могли себе позволить взять бухгалтера на баланс. Динка круглосуточно просиживала за столом, составляя бесконечные нулевые балансы, выводя НДС и подоходный налог. Однако через пару месяцев такой жизни, когда денег с трудом хватало на оплату квартиры и еду, а телефон стабильно звонил раз в три дня и разрывался криками о возврате долга, наступил предел Динкиному терпению.

– Все. Я больше так не могу! – разоралась она, когда после неожиданного звонка в дверь мы получили удовольствие лично пообщаться с ее утратившим любовный пыл знакомым из банка.

– Ты мне все отдашь! Дрянь!

– Сам мерзавец! Ты что, не понимаешь, что сейчас я ничего не могу сделать?

– А мне наплевать! – брызгал слюной он. – И про ребенка ты все наврала!

– Я! Я наврала? – неожиданно даже для меня выставила грудь вперед Динка. – А это что? Не ребенок?

– Это не твой ребенок, – тыча пальцем в Костю, шепелявил Банкирчик.

Надо сказать, что, когда я увидела его лично, я была слегка удивлена Динкиным вкусом. На героя‑любовника этот толстенький, усыпанный веснушками, рыжий, всклокоченный бюргер никак не тянул. Но, как говорится, о вкусах не спорят. И вот, теперь этот смешной Дон Жуан опасливо косился на бьющую копытом Дудикову и отталкивал от себя моего сына.

– Да, я его не рожала. Хотя это тоже как посмотреть. Потому что, когда этот мальчик появился на свет, его мать, – она ткнула в меня, – валялась в отключке. Так что первой, кто встретил нового человека на пути в наш мир, была я.

– А? – тупо переспросил Банкирчик.

– Бэ! – Динка победно сверкнула глазами. – А теперь, поскольку еще один представитель сильного (ХА!) полу оставил этого чудесного малыша без пропитания, вся ответственность за его маленькую жизнь лежит на мне! На мне одной, потому что, как ты мог заметить, его мать совершенно бесполезна.

– Но… – попыталась встрять я.

– Не спорь. Я знаю, что ты делаешь все возможное, но так же, как и я, ты понимаешь, что без меня пропадешь, – настойчиво продолжила Динка, выразительно посмотрев мне в глаза.

– Пропаду, – немедленно подтвердила я. И, на всякий случай прихрамывая, прошкандыбала на кухню.

– И что? – уже гораздо тише переспросил Банкирчик.

Динка устало вытерла пот со лба.

– А то, что пока я тут бьюсь, как рыба об лед, чтобы сохранить этого нового мужчину в целости и сохранности, а заодно придумать, как отдать тебе долг, ты бегаешь и пытаешься меня запугать. Чего ты добиваешься? Денег у меня все равно нет.

– Совсем? – с некоторой скрытой надеждой спросил он.

– Вчера последние пропили, – выкрикнула я с кухни, хотя мы, в общем‑то, последний месяц почти не пили. Почти…

– И вообще ты мог бы быть снисходительнее к женщине, которая так доверчиво отдавала тебе всю себя.

– Ну… я, собственно, не имел в виду… – покраснел Банкирчик.

– А должен был бы. Иметь в виду. Я была с тобой, заметь, совершенно бескорыстна. И ни словом, ни намеком, ничем не скомпрометировала тебя перед женой!

– Но теперь она знает о кредите! – взмолился Банкирчик. Было видно, что его пыл полностью угас.

– И что? Его брал ты. Обо мне она не знает. И не узнает, если только ты не припрешь меня к стенке, – использовала Динка (только один раз) удар ниже пояса.

– Но что мне ей сказать?

– Скажи, что ты проиграл деньги на бирже. Что тебе знающие люди посоветовали купить акции одной уже исчезнувшей компании и ты, бедолага, поверил. В общем, придумай что‑нибудь. Соври. Не тревожь меня!

– Ага, а деньги банку теперь что, мне отдавать? – возмутился он.

– Что ж ты такой жадный?! Видел, у нас младенец! Дай мне время, и я все тебе отдам, ладно? – Динка деловито подталкивала его в коридор.

– Уф, вот это да! – воскликнула я, когда дверь за Банкирчиком закрылась. – Ну, ты и даешь!

– Даю? Я еще и не то дам, чтобы его выпроводить, – выдохнула Динка. – Но надо понимать, что весь этот спектакль будет действовать недолго.

– Почему?

– Потому! У него моя расписка. По ней я просто беру у него в долг и обязуюсь отдать. Правда, еще не скоро, только через полгода. Но он обязательно побежит к юристам. И все‑таки достанет меня. Вернее, мою машину.

– И что? – расстроилась я. – Выхода нет?

– Почему? Выход есть всегда. Но сейчас, по‑моему, время только для одного.

– Для чего? – полюбопытствовала я. Я понимала, что оттого, что предпримет Динка, напрямую зависит и моя жизнь, поскольку хоть кризис и не принял грандиозных масштабов, люди стали гораздо меньше думать об отдыхе. И НН, чтобы не будить лиха, пока оно тихо, временно закрыл наш маленький дамский клуб на Ленинских горах. Я узнала об этом, когда моя карточка отозвалась тишиной на мои попытки снять ежемесячное пособие. Оказалось, что пособия нет и больше не будет. Никогда.

– Как тебе кажется, с нами произошли все неприятности, которые только могли произойти? – спросила Динка.

– Ну, пожалуй, большинство все‑таки уже произошло, – хорошенько подумав и перебрав все наши беды, ответила я.

– Ты уверена? А что, если этот кретин вернется, чтобы отобрать мой автомобиль?

– Да, этого еще не было, – беспристрастно согласилась я.

– А если нам увеличат стоимость аренды, которая, если честно, и сейчас высока.

– Это было бы ужасной неприятностью, – снова кивнула я. – Знаешь, ты права. Неприятности могут и продолжаться. И что?

– А скажи мне, так ли уж сильно ты любишь этот пыльный, вонючий, набитый пробками город? – ласково поинтересовалась моя подруга.

Я поняла, что, наверное, действительно подошел ее край, раз Динка собирается покинуть Москву. Москву – город ее мечты, оплот всех ее (да что там, и моих) надежд и упований. Уехать отсюда означало признать полное и безоговорочное поражение. Капитулировать. Сдаться на милость победителя. Итак, все это было ужасно, но что нам еще оставалось делать. Я согласилась.

– По‑моему, здесь отвратительно. Я бы с удовольствием провела зиму в каких‑нибудь более подходящих условиях.

– Где‑нибудь на морском побережье? – мечтательно предложила Динка.

– Да, конечно, – ласково улыбнулась я. – Говорят, в этом сезоне неплохая погода на Гавайях. Махнем?

– Без вопросов, – хлопнула в ладоши Динуля. – Но сначала надо навестить своих. Ты не считаешь?

– Я считаю, – без тени сомнений кивнула я.

И вот, пройдя через огонь, воду и окончательно вывалившись на асфальт из медных труб, мы с Динкой побросали в ее машинку наши (довольно разнообразные и впечатляющие) пожитки и покатили по МКАД до Горьковского шоссе. Оттуда мы взяли курс на Купавну, Фрязино, Орехово‑Зуево, Покров и, наконец, всего через пару часов пути, оставив на пригорке белоснежную Леоновскую церковь, окутанную лысой березовой рощей, достигли своей экологически чистой исторической Родины, Петушков.

 

Глава 5

Планета «Петушки»

 

Случалось ли вам когда‑нибудь начинать новую жизнь с чистого листа? Мне – часто. Обычно с понедельника, хотя порой приходилось открывать новый счет и в среду, и в пятницу, и в любой другой день, кроме воскресенья, пожалуй. А с понедельника я то принималась делать зарядку, старательно махала ногами и руками по утрам, пока какой‑нибудь аврал на работе не отбивал у меня желание укоротить мой священный сон на полчаса, либо садилась на новую диету. Как‑то я попыталась питаться одной курятиной, сыром и красным вином. Это была самая лучшая диета на свете. С понедельника до самого воскресенья я строго соблюдала режим, особенно налегая, естественно, на красное вино, а к концу выходных, когда я едва держась на ногах, стояла на балконе и разглядывала звезды, Костя сказал, что отказывается жить с тощей алкоголичкой и что от вида вареной курятины его уже тошнит.

– Ты мешаешь мне стать идеальной! – возмутилась я.

– Зато я пытаюсь сохранить те идеальные блюда из свинины, говядины, шампиньонов и запеченного в духовке французского омлета, которые по твоей прихоти исчезли с нашего стола. Я предпочитаю еду! – торжественно подвел итог моей новой жизни супруг.

В конце концов, мы худеем, чтобы нравиться нашим мужчинам, поэтому глупо делать это вопреки их желанию. Хотя… лично я худела для себя. Потому что очень любила красное вино в дни моей молодости. Сейчас, в дни моей одинокой зрелости (как же все‑таки приятно иногда пожалеть себя) я предпочитаю коньяк.

Если же продолжить линию моих бесконечных новых жизней, то еще я пару раз решала стать просветленной, для чего провела несколько часов в медитации. Я выполнила все инструкции книги по просветлению, т. е. приняла соответствующую (очень сложную, между прочим) позу, зажгла ароматические палочки и свечи, выкинула из головы все мысли (это оказалось легче всего) и принялась дремать под кассету со звуками природы. Через некоторое время мне самым натуральным образом удалось просветлиться и добиться эффекта абсолютно пустой головы. Я вся была – волны моря, плавно накатывающие на берег, стон ветра над высокими горами, крик чайки, одиноко кружащей в поисках рыбы… пока у Константина соответственно не кончилось терпение.

– Я тебя сдам в дурдом, – совершенно серьезно пообещал он. – Будет тебе новая жизнь.

– Ты самый приземленный, не возвышенный, бездуховный мужлан из всех, кого я только встречала, – сердито ответила я, с трудом выныривая из глубины абсолютного блаженства. Но угрозе его вняла вполне и с медитациями на время завязала.

Много раз я так, по мелочи, начинала с чистого листа. То я мечтала заделаться настоящей бизнес‑вумен, то решалась на посадку цветов на балконе и несколько недель копалась в горшках с землей. Но все мои порывы так или иначе иссякали, не успев никаким существенным образом изменить мою жизнь. Странно, как бы я ни стремилась к переменам, у меня практически ничего не выходило. А тут, когда я больше всего хотела постоянства и стабильности и не желала никаких перемен, новая жизнь накрыла меня безо всякой инициативы с моей стороны.

– Так всегда и бывает, – мудро заметила Динка, сплевывая семечку на грязь проселочной дороги. Начать новую жизнь в Петушках – что может быть извращеннее. И тем не менее надо сказать, что с тех пор, как мы покинули Москву, нам стало гораздо легче. Во‑первых, полностью прекратилось то моральное давление, которое оказывали на нас Динкины кредиторы. Отчего у нее, например, улучшился цвет лица. Или, возможно, это произошло из‑за чистого сельского воздуха. А я наконец перестала чувствовать себя маленьким нелепым ничтожеством, которое никому не нужно. Потому что точно знала, что своей маме я была очень, очень нужна. Она с такой нежностью, с таким счастьем приняла нас с Костиком, что я наконец утешилась.

– Ничего, что я одна? Без мужа? – на всякий случай уточнила я.

– Ничего? Да плевала я на твоего мужа, – с неожиданным оптимизмом отреагировала мамуля, не проявив ни одного признака расстройства.

– И я тоже, – бодро кивнула я. – Я тоже плевала.

– То есть, если бы он тебя не бросил, было бы, конечно, лучше, – сыграла «в обратку» мама, – но раз уж так получилось, я хоть повожусь с внучком. У‑тю‑тю, моя конфетка. У‑тю‑тю, моя детка!

Я гармонично перекинула заботу о сыне на мамулю, а сама вдруг почувствовала, что наконец‑то прихожу в себя. Прихожу в себя после этой долгой нервной беременности со всеми моими мыслями об отцах ребенка, после родов, которые потрясли меня и почти в буквальном смысле вывернули наизнанку, после Динкиного краха и этого странного кризиса, устроенного самими московскими властями. Кто‑то на нем потерял все (умники типа Дудиковой), кто‑то остался ни с чем, потому что дома, которые не были достроены к моменту падения цен, больше никто строить и не собирался. Кто‑то, более умный и прозорливый, теперь осторожно ждал, когда цены упадут окончательно. За зиму шкала опустилась до отметки в полторы тысячи за метр, я знаю, потому что Дудикова от безделья вела мониторинг происходящего. То есть упали уже вдвое, если сравнивать с моментом, когда Динкин фонд неожиданно накрылся медным тазом.

– И это совсем не предел, – уверенно говорила она. – Квартиры стоят по два месяца и не продаются. Падение будет продолжаться. Эх, мне бы сейчас мои сорок штук!

– Ты представляешь, сколько людей сейчас это говорят? – взывала я к ее разуму.

– Да уж. Все те, кто вложился в эти дутые новостройки, – вздыхала Динка.

Да, наше положение, конечно, было сложно назвать радужным, однако мы, как уцелевшие в беспорядочной бойне, безусловно, чувствовали себя неплохо. Зима заморозила до времени все наши стремления и мечты, засыпав слоем мягкого снега воспоминания и расстройства. За всю зиму не происходило абсолютно ничего. Я не работала, сидя на шее у матери. Мы жили так же скромно и бедно, как и в детстве, только теперь это не производило на меня такого тягостного впечатления. Динка подрабатывала кассиром в местном сбербанке. Никто из наших старых знакомых не стал тыкать в нас пальцем со словами «все‑таки их выперли из Москвы. Кто бы сомневался», что было бы вполне ожидаемо и естественно. Все люди мечтают о переменах, но большинство никогда ничего для этого не делает. Зато те, кто пытался и проиграл, вызывают у всех чувство глухого удовлетворения. Вот, мол, все правильно. Хорошо, что мы не рыпались. Однако нам так никто ничего не сказал. Возможно, что говорили у нас за спиной, но мне показалось, что нас просто приняли обратно как своих. Люди в нашем родном городе были расслабленными и спокойными. Они никуда не спешили, никому не завидовали и точно знали, что за зимой придет весна, а за весной лето. А другого ничего не произойдет, как ни старайся. Так не лучше ли расслабиться и вскипятить самовар?

– Чайку? – заглядывая в нашу комнату, спрашивал Дениска, с которым мы когда‑то вместе воровали яблоки в соседских садах.

– С удовольствием, – кивала я, натягивала валенки и бежала к ним, в их пятистенок. У Дениски имелась толстая гостеприимная жена и трое разнокалиберных деток, вечно копошащихся на теплой русской печке. Мы вдумчиво потягивали из блюдец ароматный чай, разговаривали о погоде, о рыбалке, которую обожал Дениска, о детях, которых обожали все. И это было прекрасно. Прелесть перемешанного, как хороший коктейль, деревенского колорита с его маленькими покосившимися срубами и заборчиками из штакетника, и пятиэтажек с горячей водой и канализацией, потрясала меня. Тишина и красота елей, покрытых снегом, приносила в душу покой. В самом деле, я была вполне готова к тому, что вся моя жизнь пройдет здесь и будет состоять из сидения с коляской на детской площадке, любования красотами природы, молчания и чаепитий в соседских домах. Я с удовольствием сплетничала на лавочках с другими мамашами. Мне нравилось готовить недорогие блюда из овощей, которые росли на нашем огороде. Когда мы с Динкой смотрели по телевизору новости, казалось, что телевизор – это аквариум, в котором живут диковинные рыбы, переплывающие из одного мертвого города в другой. Москва, Нью‑Йорк, Токио, Лондон, Бангкок… землетрясения, бури, цунами, смены политического режима, засухи и пожары в Европе – новости, которыми кормят мир, казались нам здесь, в Петушках, надуманными, бессмысленными, лишними. Почему людям интересно только горе и несчастье других? Почему журналисты обсасывают только смерти, войны, катастрофы?

– Случайно ли погибла принцесса Диана? – спрашивает нас какой‑то очередной любитель чернушных подробностей. Ему не посчастливилось взять интервью у маньяка‑убийцы, делающего из женщин тушенку, поэтому приходится обсуждать тему, которая уже никому не интересна. А вдруг Диана погибла от чьей‑то руки?! Ах, как это важно! Попутно еще раз перетрем всю ее жизнь, вспомним любовницу ее царственного мужа Камиллу, сделаем себе имя на дрязгах английской венценосной семьи. Или в красках расскажем о реальных преступлениях, с демонстрацией того, кто, как именно и при каких обстоятельствах убил, ограбил, изнасиловал, а потом съел и так далее, и тому подобное…. Почему же наш ящик переполнен подобными историями? Разве они могут сделать телезрителей счастливыми? Честно говоря, я старалась смотреть телевизор по минимуму.

– Господи, если здесь мелькнет комедия – случится чудо. Меня уже тошнит от боевиков, – соглашалась со мной Динка.

– А меня тошнит от всего. И от новостей в том числе, – делилась я.

Честно говоря, всякому информационному грохоту в те дни я предпочитала тишину. Счастье иногда – это просто когда за стенкой спит ребенок. Это особенно хорошо понимается, если предварительно он орал несколько часов, потому что у него резались зубки. Маленькие детки много плачут, но еще больше они улыбаются и радуются тому, что вы оформили для них пропуск в мир. Глядя в их восхищенные, влюбленные, искрящиеся глазки, понимаешь, что теперь жизнь прожита не зря. Будет совершенно справедливым сказать, что маленький Костик буквально перевернул всю мою жизнь, придав ей неведомый дотоле смысл. Однако время шло, на лице у Динки периодически начало появляться выражение скуки и затаенных мыслей. Весна – оптимальное время для перемен. Весной мой сынок научился ползать и раскрывать все шкафы, которые пришлось из‑за этого залепить скотчем. А Динка Дудикова подошла ко мне с вопросом: «И что, ты собираешься тут торчать всю жизнь?»

– И что? Мы тут будем торчать всю жизнь? Ты об этом мечтала долгими зимними ночами? – с вызовом спросила она у меня.

– Долгими зимними ночами я мечтала выспаться. И эта мечта пока никак не сбудется.

– Зубы?

– Да.

– И что бы им не прорезаться побыстрее! – всплеснула руками подружка, изображая сочувствие.

– Всему свое время, – глубокомысленно добавила я.

– Кстати, о времени. Я тут подумала, что пора нам с тобой вернуться в Москву, – уцепилась за фразу Динка.

– Нам с тобой? – удивилась я, потому что если Динку что‑то и ждет в столице, то меня – точно нет.

– Да. Нам. Или ты предпочитаешь кушать репу в обществе своей мамочки до самой пенсии? – язвительно спросила Динка.

– А на что ты собираешься там жить? – полюбопытствовала я.

– Ну, я могу сдавать тебя в сексуальную аренду. У тебя теперь такая потрясающая грудь… – хищно осмотрела меня она.

Я поежилась.

– Полгода в одиночестве, и ты уже неадекватна. Может, тебе найти кого‑нибудь?

– Зачем? – удивилась Динка. – И потом, с чего ты взяла, что я одинока? Не суди по себе!

– Ба, я чего‑то не знаю? И кто ОН? Колхозник? А как же заповедь про большой кошелек? – засмеялась я.

– Знаешь, все в мире относительно. Здесь, в тишине сельских лугов, многое теряет значение. Я решила, что раз уж у меня в жизни небольшой затык, можно ограничиться только первым пунктом.

– То есть…

– Тем, что делает мужчину мужчиной! – изящно отбрила меня Дудикова.

Я смотрела на нее и поражалась, как быстро она пережила, в общем‑то, невероятную, трагическую потерю всех своих сбережений. Она улыбалась, выпендривалась и собиралась в Москву. Что может быть более потрясающим?!

– Когда ты едешь? – поинтересовалась я. Мне и в голову не могло прийти, что она зовет меня с собой всерьез. Я решила, что это своего рода знак вежливости между близкими подругами. В самом деле, зачем ей тащить с собой такую обузу?

– Как только ты уберешь с рожи это трогательное выражение и изволишь побросать свои тряпки в мою машину! – засмеялась Динка.

Я встряхнулась и осмотрела ее более внимательно. Было похоже, что она говорит серьезно.

– Зачем я тебе там сдалась?

– А что, простое дружеское участие исключается?

– Абсолютно. Я живу дома, в тепле и относительной сытости. Я не пропаду, если ты оставишь меня на попечение мамочки. Значит, тебе от меня что‑то надо, – выдала я ей результаты небольшого, самого поверхностного анализа.

Динка раздосадованно отбросила в сторону какую‑то палку, которую держала в руке.

– Знаешь, чего я никак не могу понять? – перевела она разговор в другое русло.

– Чего? – встрепенулась я. Когда Динка выдавала результат своей напряженной умственной деятельности, он, как правило, оказывался потрясающим.

– Почему мне нельзя было оставить хоть работу? Я прекрасный специалист, и очевидно, что без работы никак не смогу рассчитаться с долгами. Почему на это наплевали?

– Потому что в тот момент всем потребовался крайний.

– И они решили, что это буду я, – кивнула Динка. – А я тут прикинула и не очень горю желанием ею быть.

– А что ты можешь сделать? – удивилась я.

– Ну, кое‑что можно. Правда, трудно состыковать все это с совестью, но… я работаю над этим уже всю зиму, и, кажется, уже начало получаться, – расплылась в широкой, искренне, открытой улыбке Динуля.

– А я?

– А ты, ты должна мне помочь, – требовательно сказала она.

– Это уголовно наказуемо? Мы будем грабить твою сберкассу? – предположила я, заставив Динку расхохотаться.

– Это наказуемо, но моя сберкасса тут ни при чем. И я тебя уверяю, что если мы сделаем все, как я решила, то нам ничего не будет. Кроме пользы и благополучия.

– О господи, – прикрыла я рот рукой. – Что ты задумала?

– Можно, я тебе сейчас ничего не буду рассказывать? Можно, ты просто поедешь со мной? – прикусила губу Дина.

– Интересно, зачем? – заинтересовалась я.

– Чтобы, когда ты все узнаешь, ты уже сидела бы у меня в машине. И когда ты начнешь орать «ты сошла с ума» и «это безумие, я в этом не участвую», было бы уже поздно, – исчерпывающе пояснила свои мотивы Дина.

Я усмехнулась и сказала:

– Ну, тогда я пошла собираться. Но когда меня будут вести в тюрьму, помни, что ты обязана позаботиться о Константине.

– Постой, – посерьезнев, оборвала меня Динка. – Ты уверена, что действительно хочешь мне помочь? Может, тебе стоит остаться?

– И покрыться плесенью? – замахала я руками. – Нет, я решительно еду с тобой. И мне наплевать, что ты там задумала. В конце концов, ты тянула меня все это время. Без тебя я пропала бы. Так что можешь считать это простой благодарностью.

– Какие слова! – подняла палец вверх Динка. – Просто хочется грязно материться. Короче, меньше слов. Ты едешь?

– Конечно, – кивнула я и помчалась собираться.

Мама кругами ходила вокруг меня, умоляя еще раз подумать и не связываться с Динкой Дудиковой, от которой у меня «всегда одни неприятности». Но я только ласково обрывала ее, объясняя, что одни неприятности у меня исключительно по собственной дури. В тот момент, что бы и кто ни объяснял мне, что лучше остаться, не соваться, не лезть, я не послушала бы. Даже если бы это был господин президент. Хотя какое до меня дело президенту. Мой внутренний голос твердил, что здесь, в Петушках, для меня ничего не осталось. Что моя временная передышка окончен<



Последнее изменение этой страницы: 2016-06-07; просмотров: 67; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 54.144.55.253 (0.017 с.)