Пятьдесят пять миль до заправки



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Пятьдесят пять миль до заправки



 

Ковбой Крум в сапогах ручной работы и грязной шляпе, выдающей в нем скотовода, с торчащими во все стороны волосами, похожими на закрученные скрипичные струны, этот обладатель горячих рук, быстроногий танцор по выщербленным дощатым настилам и ступеням, ведущим в винный погреб, со стеллажами, уставленными бутылками странного пива его собственного изготовления: мутного, бродящего, вырывающегося из горлышка струями пены, – так вот этот самый пьяный ковбой Крум несется в ночи галопом по темной равнине, сворачивает так, чтобы выехать возле края ущелья, спешивается, смотрит вниз на обветренные камни, замирает, потом делает шаг вперед, разрывая воздух последним воплем. Рукава его полощутся на ветру, словно крылья ветряной мельницы, штанины джинсов прилипают к голенищам сапог, но перед тем как кануть вниз, он взмывает почти к самому краю ущелья, как кусочек пробки в ведре с молоком.

 

Миссис Крум, сидя на крыше, выпиливает лаз на чердак, где стараниями старика Крума, его запретами и навесными замками, лишь сильнее раззадоривавшими ее любопытство, она не была вот уже двенадцать лет. Женщина обливается потом, меняет пилу на стамеску и молоток, и наконец кусок обветшалой кровли поддается и позволяет ей заглянуть внутрь. Так она и думала: там трупы любовниц мистера Крума. Она узнала их по фотографиям в газете, в рубрике «Пропавшие без вести». Кто‑то уже высох, как вяленое мясо, и стал напоминать его по цвету, кто‑то покрылся плесенью в тех местах, где с крыши капала вода. Им всем пришлось туго: бедняги покрыты темными дегтярными отпечатками ладоней, отметинами от каблуков, некоторые женщины – ярко‑голубые от краски, которой они с мужем несколько лет назад красили ставни, а одна от сосков до коленей завернута в газету.

 

Когда живешь на отшибе, учишься развлекаться по‑своему.

 

перевод Н. Л. Кузовлевой

 

 

Горбатая гора

 

Эннис Дель Мар проснулся, когда не было еще пяти. Трейлер раскачивался от ветра, с шипением просачивавшегося под алюминиевую дверь и сквозь оконные рамы. От сквозняка легонько покачивались рубахи, висевшие на гвозде. Он встал, почесал узкую, покрытую седыми волосами полоску живота, клином спускавшуюся в пах, шаркая ногами, подошел к газовой горелке, налил вчерашнего кофе в кастрюлю с потрескавшейся эмалью. Когда Эннис поставил ее на огонь, пламя тут же вспыхнуло голубым цветом. Он включил воду и помочился в раковину, затем натянул рубаху, джинсы, потом – стоптанные сапоги, топая ногами, чтобы они поудобнее наделись на ногу. Ветер ударил в покатый бок трейлера, и сквозь его завывание Эннис расслышал шорох мелкого гравия и песка. Да, сейчас на шоссе с трейлером для перевозки лошадей пришлось бы не сладко. Он должен собраться и уехать отсюда этим же утром. Ранчо снова выставили на торги, и последних лошадей уже отправили морем. Всех рассчитали еще накануне. Хозяин сказал, бросая ключи Эннису: «Сдай их всех этой акуле риэлтеру, а я поехал». Может, ему придется еще пожить у своей замужней дочери, пока он не найдет себе другой работы. Несмотря на эти мысли, его лицо заливал счастливый румянец. Он думал о Джеке Твисте.

Закипел выдохшийся кофе, но Эннис успел снять его с огня до того, как он перелился через край кастрюли, и вылить в грязную чашку. Дуя на густую черную жидкость, Эннис не стал противиться воспоминаниям. Если не заострять внимания на деталях, то они вполне могут заполнить весь его день, согреть мыслями о тех давних событиях на холодной горе, когда им принадлежал весь мир и все казалось таким правильным. Ветер обрушился на трейлер, как куча мусора из мусоровоза, потом стих и наконец совсем исчез. Наступило временное затишье.

 

* * *

 

Они выросли на маленьких бедных ранчо, на противоположных краях штата. Джек Твист – в Лайтенинг‑Флэт, на границе Монтаны, Эннис Дель Мар – недалеко от Сэйдж, возле границы с Ютой. Ни одному из мальчиков так и не удалось закончить среднюю школу, потому что обоих сочли бесперспективными, рожденными для тяжелой работы и прозябания в бедности. Оба не умели себя вести и были грубыми в поступках и речи, оба привыкли к тяготам жизни. Эннис рос вместе со старшим братом и сестрой – их родители не вписались в единственный поворот на шоссе под названием «Мертвая лошадь», оставив детей сиротами с двадцатью четырьмя долларами сбережений и дважды заложенным ранчо. Мальчик уже в четырнадцать лет в порядке исключения получил водительские права, что позволило ему самостоятельно добираться от ранчо до средней школы, а дорога туда занимала целый час. Грузовичок был старый, печка отсутствовала, работал только один дворник, да и резина никуда не годилась. Когда полетела трансмиссия, у них не было денег, чтобы ее починить. Эннис хотел учиться дальше, чувствуя, что это может дать ему хоть какие‑то преимущества в этом мире, но поломка грузовичка лишила парня всех шансов, приговорив его к пожизненной работе на ранчо.

В 1963 году, когда они познакомились с Джеком Твистом, Эннис уже был помолвлен с Альмой Бирс. И Джек, и Эннис утверждали, что откладывают деньги на небольшое собственное ранчо, только в случае Энниса под накоплениями имелась в виду жестяная банка из‑под сигарет, в которой хранились две пятидолларовые купюры. Той весной, отчаянно нуждаясь в работе, оба подписали договор с фермерским агентством по найму. В договоре их имена стояли рядом, один из них значился пастухом, а другой – смотрителем лагеря. Их нанимала одна и та же скотоводческая фирма для ухода за овцами. Летнее пастбище располагалось к северу от Сигнала, над лесополосой, на территории лесничества, на Горбатой горе. Джек уже во второй раз отправлялся на лето в горы, у Энниса это был первый опыт. Ни од ному из них к тому времени еще не исполнилось двадцати.

Стоя перед столом, заваленным листками, исписанными неразборчивым почерком, с бакелитовой пепельницей, забитой окурками, в душном маленьком трейлере, который служил фирме офисом, они ударили по рукам. Треугольник белого света, попавший внутрь трейлера сквозь неровно висевшие жалюзи, прорезала тень руки бригадира. Джо Агуайер, с вьющимися волосами пепельного цвета, разделенными на прямой пробор, объяснял, чего он от них ждет.

– Лесничество выделило нам места под палаточные лагеря для выпасов. Эти лагеря могут быть разбиты в паре миль от пастбищ, где мы пасем овец. Фирма несет большие потери из‑за хищников: некому присматривать за овцами по ночам. Я хочу, чтобы смотритель сидел в основном лагере, в том месте, где разрешит устроить его лесничество, а ПАСТУХ, – он резким взмахом указал на Джека, – поставил свою палатку прямо на пастбище, но так, чтобы его не было видно, и НОЧЕВАЛ там. Ужин и завтрак в лагере, но НОЧЛЕГ С ОВЦАМИ, на все сто процентов. НИКАКИХ КОСТРОВ, не оставлять после себя НИКАКИХ СЛЕДОВ. Палатку складывать каждое утро, на тот случай, если вдруг лесничие приедут с проверкой. Собаки у тебя будут, ружья тоже дадим, так что спать будешь там. Прошлым летом мы потеряли почти двадцать пять процентов поголовья, будь оно неладно. Больше я этого допускать не намерен. ТЕПЕРЬ ТЫ, – сказал он Эннису, одним взглядом подмечая нечесаные волосы, большие в порезах руки, рваные джинсы и рубаху, на которой недоставало пуговиц. – По пятницам ровно в полдень будешь ждать возле моста со списком продуктов на следующую неделю и с мулами. Туда будет приезжать грузовик с продовольствием.

Бригадир даже не спросил, есть ли у Энниса часы, а просто взял из коробки на полке дешевые круглые часы на плетеном шнуре, завел их, выставил время и швырнул пареньку так, будто тот не стоил усилий, чтобы протянуть ему руку.

– ЗАВТРА УТРОМ мы доставим вас на место на грузовике.

Пара оборванцев, отправляющихся в неизвестность.

 

Они нашли бар и остаток дня просидели за пивом. Джек рассказывал Эннису о жуткой грозе с ураганом, который в прошлом году убил на горе сорок две овцы, о том, как странно они пахли, и как раздулись, и что без виски пастухам тогда было не обойтись. В то лето он подстрелил орла и, рассказывая об этом, повернулся боком, чтобы показать перо, заткнутое за ленту на шляпе. С первого взгляда Джек казался довольно приятным парнем: вьющиеся волосы и добродушный смех. Вот только для мужчины его роста он был немного тяжеловат в бедрах, а улыбка обнажала словно наросшие друг на друга зубы. Речь Джека нельзя было назвать нечленораздельной, но у него заметно хромала дикция. Он бредил родео и всем, что было с ним связано, даже на поясе носил средних размеров пряжку с изображением быка. Но его сапоги были сношены «до колен», на дыры уже нельзя поставить заплатки, а сам Джек горел желанием отправиться куда угодно, хоть на край света, лишь бы оказаться подальше от Лайтенинг‑Флэт.

У Энниса были тонкий нос с высокой горбинкой, узкое лицо, шелушащаяся кожа и несколько впалая грудь. Небольшой торс балансировал на длинных, как у циркуля ногах, тело было мускулистым и гибким, словно созданным для езды верхом и драк. Он обладал редкой реакцией и завидным жизненным опытом, основываясь на котором, не признавал никакого чтения, кроме каталога седельных изделий фирмы «Хэмлис».

Овцы и лошади были выгружены из трейлеров возле отправного пункта, и кривоногий баск показал Эннису, как навьючивать мулов: два вьюка и основная поклажа на каждом животном, закрепленные круговым ремнем с двойными ромбовидными узлами и половинным морским.

– И никогда не заказывай суп. Эти коробки с супом очень тяжело упаковывать.

Трех щенков одной из овчарок усадили во вьючную корзину, а самый маленький путешествовал за пазухой у Джека, полюбившего этого малыша. Эннис выбрал себе крупного гнедого жеребца, которого звали Окурок, а Джек – каурую кобылу, которая, как выяснилось впоследствии, оказалась очень пуглива. В связке запасных лошадей был жеребец мышиной масти, который очень нравился Эннису.

Эннис и Джек, а также собаки, лошади, мулы и тысяча овец с ягнятами потекли по тропе, как сель сквозь лес. Они направились через лесополосу на огромные цветущие луга, открытые бесконечным пронизывающим ветрам.

Они разбили огромную палатку на площадке лесничества, обезопасив тем самым ящики с провизией. Первую ночь оба провели в лагере, и Джек уже вовсю костил Джо Агуайера, отдавшего приказ ночевать с овцами и не разжигать костра. Однако утром он оседлал свою кобылу и отбыл, не проронив ни слова. Рассвет был глянцево‑оранжевым, отороченным понизу студенистой полоской бледно‑зеленой зелени. Темнеющий силуэт горы постепенно бледнел, пока не сравнялся по цвету с дымом от утреннего костра Энниса. Холодный воздух смягчился и стал сладким на вкус, четко очерченные камешки и комья земли отбрасывали причудливые длинные тени, а хвоя высоченных корабельных сосен у подножия горы сливалась в пятна темного малахитового цвета.

Днем Эннис поглядывал на огромную равнину и иногда видел Джека, крохотной точкой движущегося по пастбищу, словно насекомое по скатерти. Джек из своего темного лагеря видел костер Энниса – красную искру на огромном черном теле горы.

 

Однажды Джек припозднился к обеду. Он выпил две полагающихся ему бутылки пива, охлажденных в мокром рюкзаке в тени палатки, съел две миски тушенки, четыре каменных бисквита, приготовленных Эннисом, банку консервированных персиков, скатал сигарету и стал смотреть, как садится солнце.

– Я трачу на езду взад‑вперед по четыре часа ежедневно, – мрачно заявил он. – Приезжаю на завтрак, потом возвращаюсь к овцам, вечером слежу за тем, как они устраиваются на ночлег, еду на ужин, возвращаюсь к овцам и полночи скачу вокруг них, высматривая, нет ли койотов. Я имею полное право ночевать здесь. И пошел этот Агуайер подальше.

– Хочешь поменяться? – спросил Эннис. – Я не против того, чтобы присмотреть за овцами. И согласен переночевать там, в палатке.

– Да не в этом дело. А в том, что мы оба должны ночевать здесь, в лагере. Между прочим, эта чертова палатка воняет кошачьей мочой или еще чем похуже.

– Я могу ночевать там.

– Да говорю же тебе, ты из‑за этих проклятых койотов за ночь не меньше дюжины раз вскочишь. Я бы с радостью поменялся, только предупреждаю: готовить я совсем не умею. С консервным ножом вот еще управлюсь.

– Ну, значит, хуже меня уже всяко не будете. Конечно, давай поменяемся, я не против.

Они еще час просидели под желтым светом керосиновой лампы, и около десяти Эннис оседлал Окурка, хорошего ночного коня, и поехал по мерцающему изморозью полю к овцам. С собой парень прихватил остатки бисквитов, банку джема и термос с кофе. Он сказал, что останется на пастбище до ужина, чтобы лишний раз не возвращаться.

– В первую же ночь подстрелил койота, – вечером заявил Эннис Джеку, плеская себе в лицо горячей водой, взбивая мыльную пену и надеясь, что лезвие еще может срезать хоть пару волосков. Джек чистил картошку. – Здоровый, сукин сын. Яйца размером с яблоки. Держу пари, задрал не одного ягненка. А выглядел так, будто запросто сожрал бы верблюда. Тебе нужна горячая вода? Тут ее много.

– Она вся в твоем распоряжении.

– Ну, тогда я постараюсь вымыть все, до чего дотянусь, – сказал он, стягивая сапоги и джинсы. Джек заметил, что ни трусов, ни носков на Эннисе не было. Он хлюпал зеленой махровой мочалкой до тех пор, пока огонь не зашипел, поглощая брызги.

Ребята устроили шикарный ужин у костра: банка фасоли каждому, жареная картошка и кварта виски, которую они пили из одной бутылки по очереди. Сидели, опершись спинами о бревно, ощущая жар от подошв сапог и от медных заклепок джинсов, нагревшихся у костра, и передавали друг другу бутылку до тех пор, пока бледно‑лиловое небо не стало бесцветным и на них не опустилась прохлада. Оба пили, курили сигареты, время от времени вставали по нужде. Когда они подбрасывали в костер новые ветки, чтобы еще посидеть и поддержать разговор, искры взмывали вверх, оставляя за собой дугообразный след. Они беседовали о лошадях и родео, о том, что происходит на рынке сырья; вспоминали, какие с ними были несчастные случаи и травмы; говорили о подводной лодке «Трешер», пропавшей два месяца назад вместе со всем экипажем, и о том, каково было этим людям в последние минуты, когда они поняли, что обречены; о собаках, которые были у них лично и у их знакомых; о призыве в армию; о ранчо Джека, где остались его мать и отец; о семейном гнезде Энниса, которое много лет назад разрушила смерть родителей; о его старшем брате, живущем в Сигнале, и замужней сестре, поселившейся в Каспере. Джек рассказывал, что когда‑то его отец был довольно известным ковбоем, но все секреты своего мастерства держал при себе, никогда не помогал Джеку советами и ни разу не пришел посмотреть, как сын держится на быке, хотя сам посадил его на тренажер, когда тот был еще пацаном. Эннис сказал, что его интересует только та езда, которая длится дольше восьми секунд и обладает маломальским смыслом. Джек ответил, что, по его мнению, в призовых деньгах очень даже есть смысл, с чем Эннис был вынужден согласиться. Они уважали мнения друг друга и благодарили судьбу за то, что она нежданно послала им компаньона. Эннис, возвращаясь в ненадежном хмельном свете назад, к овцам, скакал навстречу ветру и думал о том, что никогда еще ему не было так хорошо. Ему казалось, что он может одним махом достать луну с неба.

Лето шло своим чередом: они перегнали отару на новое пастбище, перенесли лагерь на другое место. Расстояние между пастбищем и лагерем стало длиннее, а ночные поездки – дольше. Но Эннису эти поездки давались легко, он спал в седле с открытыми глазами. С каждым днем парень все меньше времени проводил с овцами. Джек наловчился извлекать пронзительные трели из губной гармошки, а Эннис оказался обладателем приятного, с хрипотцой голоса. За несколько вечеров им удалось освоить несколько песен. Эннис знал слова непристойной «Клубнички Роун». Джек попытался исполнить песню Карла Перкинса, истошно горланя: «Скажу вам я‑и‑й‑а‑и‑й‑а!» Но больше всего ему нравился грустный гимн «Иисус, ходящий по воде», который он слышал от матери, верившей в Святую Троицу. Джек пел его в торжественнотраурном темпе, попадая в унисон с далекими завываниями койотов.

– Уже поздно ехать к этим чертовым овцам, – сказал однажды Эннис, пьяный до головокружения, покачиваясь на четвереньках. Ночь выдалась холодная, и, судя по положению луны, был уже третий час ночи. Камни в низине светились бело‑зеленым светом, а резкие порывы ветра то прижимали пламя костра к земле, то бросали вверх снопы искр, похожие на кометы.

– У тебя есть лишнее одеяло? Я тут подремлю минут сорок, а как солнце взойдет, сразу поеду.

– Ты тут себе зад отморозишь, когда костер погаснет. Лучше спи в палатке.

– Вряд ли я что‑нибудь почувствую.

Эннис забрался под брезент, стянул сапоги, немного похрапел, а потом разбудил Джека клацаньем челюстей.

– Господи! Хорош шуметь, давай иди сюда. На спальном мешке места хватит, – раздраженно сказал Джек сонным голосом. В мешке оказалось достаточно места и тепла, и очень скоро их отношения стали значительно более близкими. Эннис шел во всем до конца – будь то строительство забора или трата денег. Когда Джек схватил его за руку и положил ее на свой возбужденный член, Эннису это сначала совершенно не понравилось. Он отдернул руку, будто дотронулся до чего‑то горячего, но потом вдруг вскочил на колени, расстегнул пояс, стянул джинсы, рывком поставил Джека на четвереньки и с помощью прозрачных выделений и слюны вошел в него. Раньше Эннис никогда не делал ничего подобного, но в инструкциях он не нуждался. Все произошло в полном молчании, не считая пары резких вдохов и глухих слов Джека: «Курок на взводе, залп!» Потом они отстранились друг от друга, легли и уснули.

Эннис проснулся на рассвете, когда все вокруг было залито красным светом. Джинсы болтались вокруг колен, голова раскалывалась, и Джек лежал к нему задом. Никто не произнес ни слова, но оба понимали, что это будет теперь происходить все лето. К черту овец!

Так оно и было. Молодые люди никогда не говорили о сексе, а просто позволили событиям идти своим чередом. Сначала они занимались этим только по ночам и в палатке, потом днем, под прямыми солнечными лучами, и вечером, при свете костра. Быстро, жестко, со смехом и фырканьем, шумно, но не произнося запретных слов. Только однажды Эннис сказал: «Я не педик». Джек тут же встрял: «Я тоже. Это так, приключение на один раз. Это никого не касается, только нас».

Там, на горе, их было только двое – парящих в упоительном холодном воздухе, рассматривающих спины ястребов и движущиеся огоньки фар проезжавших по низине автомобилей. Они существовали где‑то над будничными заботами, вдали от лая овчарок, доносившегося до них по ночам. Они считали себя невидимыми, не зная о том, что Джо Агуайер однажды целых десять минут наблюдал за своими работниками в мощный бинокль, дождался, пока оба застегнут свои джинсы и Эннис уедет к овцам, и только потом спустился к Джеку с новостью о том, что его дядя Гарольд лежит в больнице с пневмонией и что родня не надеется на благополучный исход. Передавая эту новость Джеку, Агуайер даже не дал себе труда спуститься с лошади и все время не отрывал от парня холодного взгляда.

В августе Эннис провел с Джеком в основном лагере всю ночь. Пошел град, и под сильным ветром овцы двинулись на запад и смешались с другой отарой. После этого целых пять дней подряд Эннис и пастух‑чилиец, не говорящий ни слова по‑английски, пытались рассортировать проклятых овец. Это оказалось практически невозможно, потому что разноцветные метки к концу сезона уже выцвели и стерлись. В конце концов пастухи восстановили численность своих овец, но Эннис точно знал, что не все они были из его отары. У парня почему‑то возникло неприятное чувство, что в его жизни не одни только овцы вдруг оказались не на своем месте.

Первый снег выпал рано, тринадцатого августа. Покров был толщиной в целый фут, но снег сразу же растаял. На следующей неделе Джо Агуайер передал ребятам, чтобы они спускались. С Тихого океана надвигалась еще одна снежная буря, сильнее предыдущей. Они быстро свернули лагерь и ушли с горы вместе с овцами. Под их каблуками перекатывались камни, а с запада наползала фиолетовая туча. Запах металла в воздухе, становившийся все сильнее, подгонял их, заставляя ускорять шаги. Гора пульсировала демонической энергией, приглушенно мерцая сквозь тучу вспышками молний. Ветер пригибал траву, извлекая из полуразрушенных расщелин гулкий, почти звериный вой. Спускаясь по склону, Эннис чувствовал, что медленно, но неотвратимо и беспомощно проваливается в неизвестность.

Джо Агуайер заплатил им за работу, оба при этом почти все время молчали. Бригадир с кислым выражением лица посмотрел на беспорядочно толкущихся овец и сказал:

– Что‑то по ним не заметно, что они провели с вами лето в горах. Да и численность поголовья не оправдала надежд бригадира. Эти бродяги с ранчо никогда не умели работать.

 

– Ты вернешься сюда следующим летом? – спросил Джек на улице, уже стоя одной ногой на ступеньке своего зеленого пикапа. Порывы ветра крепчали и становились все холоднее.

– Вряд ли. – Ветер поднял столб пыли, и воздух наполнился мелким песком. Эннис прищурился. – Я ведь говорил, мы с Альмой собираемся пожениться в декабре. Поищу работу на ранчо. А ты приедешь на будущий год? – Он старался не смотреть на синяк на челюсти Джека, след от сильного удара, которым Эннис наградил его в их последний день на горе.

– Если не найду ничего получше. Я тут подумывал вернуться к отцу, помочь старику зимой, а потом, весной, отправиться в Техас. Если в армию не заберут.

– Ну, что ж, думаю, еще увидимся.

Пустой пакет из‑под продуктов, кувыркаясь на ветру, несся по улице, пока не зацепился за днище пикапа.

– Конечно, – сказал Джек, и они обменялись рукопожатием, потрепали друг друга по плечу, а потом их уже разделяли сорок футов, и ничего больше не оставалось, как каждому идти своей дорогой.

Но, пройдя первую милю, Эннис почувствовал, будто с каждым новым шагом невидимая рука вытягивает из него все внутренности. Он остановился у обочины, и под свежим вихрящимся снегом парня скрутило в бесплодных рвотных позывах. Он никогда еще не чувствовал себя так плохо, и это ощущение не покидало его еще очень долгое время.

 

В декабре Эннис женился на Альме Бирс, и к середине января та уже была беременна. Сначала Эннис делал разную мелкую работу на ранчо, а потом супруги обосновались в местечке под названием Элвуд‑Хай‑Топ, к северу от Лост‑Кабин, в округе Уашаки, где Эннис стал пастухом на ранчо. Он работал на том же месте, когда родилась Альма‑младшая, так он назвал свою дочь. Их спальня наполнилась запахами крови, молока и детских пеленок, звуками плача и чмокания, сонных стонов Альмы – словом, всем тем, что символизирует продолжение жизни для каждого, кто когда‑либо имел дело с домашним скотом.

Когда работа на Хай‑Топ закончилась, они переехали в Ривертон, в маленькую квартирку над прачечной. Эннис устроился на работу в бригаду дорожных ремонтников, а по выходным подрабатывал на конюшне, в качестве оплаты за содержание там собственных лошадей. Потом родилась вторая девочка, и Альма захотела остаться в городе, чтобы рядом была больница, поскольку малышка страдала астмой.

– Эннис, пожалуйста, давай больше не поедем на эти чертовы дальние ранчо, – попросила она, сидя у мужа на коленях и обнимая его тонкими веснушчатыми руками. – Давай поищем себе жилье здесь, в городе.

– Посмотрим, – ответил Эннис, запуская руку под рукав ее блузы и щекоча шелковистые волосы под мышкой. После этого он опустил жену на пол, пробежав пальцами по ребрам до желейной груди, потом – вокруг выпуклого живота, вокруг колена, потом забрался во влажную впадину, к северу или к экватору, в зависимости от положения наблюдателя. Он не останавливался до тех пор, пока Альма не вздрогнула и не отпрянула, оттолкнув его руку. Тогда Эннис перевернул жену на четвереньки и быстро сделал то, что она ненавидела.

Они остались в этой маленькой квартирке, которая нравилась ему за то, что ее можно было бросить в любую минуту.

 

Наступило уже четвертое лето после Горбатой горы, и вот в июне Эннис получил письмо от Джека Твиста. Первый признак жизни, который тот подал за все это время.

 

Друг, я давно должен был написать это письмо. Надеюсь, оно до тебя дойдет. Слышал, что ты сейчас в Ривертоне. 24‑го числа я буду в ваших краях, и подумал, что мог бы заехать к тебе и угостить пивом. Черкни мне пару строк, если сможешь. Чтобы я знал, где ты есть.

 

В обратном адресе значился Чилдресс, штат Техас. Эннис написал в ответе: «Конечно!» – и указал свой адрес в Ривертоне.

Утро выдалось ясное и жаркое, но к полудню с запада набежали тучи, нагнав перед собой зноя и духоты. Эннис в своей лучшей рубашке, белой в широкую черную полоску, точно не знавший, в какое время приедет Джек, и на всякий случай взявший выходной на весь день, метался взад‑вперед и смотрел на бледную от пыли дорогу. Альма сказала что‑то насчет того, что можно отвести его друга поужинать в «Нож и вилку», вместо того чтобы готовить дома в такую жару, и что надо бы поискать няню на это время, но Эннис заявил, что они скорее всего пойдут вдвоем с Джеком и просто напьются. Вспомнив о грязных ложках, торчащих из банок с холодной фасолью, о том, как они ели на бревне вместо стола, он сказал, что Джек не из тех людей, что любят ходить по ресторанам.

День перевалил за первую половину, и с раскатами грома на улице появился тот же старый помятый пикап, и он увидел, как из него выходит Джек. Энниса накрыла горячая волна, и вот он уже слетал с лестницы, хлопнув дверью. Джек поднимался через ступеньку. Они схватили друг друга за плечи, крепко обнялись, выдавливая из легких весь воздух и приговаривая: «Сукин сын, сукин сын». Потом, так же легко и естественно, как правильно подобранный ключ поворачивается в тумблере и запускает механизм, их губы вдруг сомкнулись – сильно и жестко, – большие зубы Джека прокусили кожу до крови, его шляпа упала на пол, щетина впилась в кожу, потекла слюна. Открылась дверь, в нее выглянула Альма и несколько секунд, перед тем как ее снова захлопнуть, смотрела на напряженные плечи Энниса. Они все еще стояли, обнявшись, прижавшись друг к другу грудью, животами и бедрами. Даже ноги их переплелись между собой, они наступали друг другу на носки до тех пор, пока рывком не отстранились, чтобы перевести дыхание. И тут Эннис, не большой любитель нежностей, сказал то, что он говорил своим лошадям и дочерям:

– Дорогуша.

Дверь снова приоткрылась на несколько дюймов, и перед ними в узкой полоске света показалась Альма.

Что он мог сказать?

– Альма, это Джек Твист. Джек, это моя жена Альма.

Грудь Энниса ходила ходуном. Он чувствовал запах Джека: этот страшно знакомый запах сигарет, мускусный привкус пота и еще – легкий оттенок чего‑то сладкого, похожего на свежую траву, отчего на него вдруг нахлынула пронзительная горная свежесть.

– Альма, – сказал Эннис, – мы с Джеком не виделись четыре года. – Можно подумать, это было оправданием. Он был рад тому, что на лестнице было темно, и не стал отворачиваться от жены.

– Понятно, – тихо сказал Альма. Она видела то, что видела. Молния осветила окно за ее спиной, которое сверкнуло белым светом, будто белое полотно. Заплакала малышка.

– У тебя есть ребенок? – спросил Джек. Его трясущаяся рука задела руку Энниса, и между ними пробежал электрический разряд.

– Две девочки, – ответил Эннис. – Альма‑младшая и Франсин. Люблю их до смерти.

Рот Альмы скривился.

– А у меня пацан, – сказал Джек. – Ему восемь месяцев. Знаешь, я в Чилдрессе женился на славной доброй девахе из Техаса, ее зовут Лорин. – По вибрации, передававшейся по доске, на которой они оба стояли, Эннис понял, какая сильная дрожь сотрясает Джека.

– Альма, – обратился он к жене, – мы с Джеком пойдем в бар, выпьем. Скоро нас не жди, мы можем задержаться за выпивкой и разговорами.

– Понятно, – ответила Альма, вытаскивая из кармана долларовую купюру. Эннис догадался, что она собирается попросить его принести ей пачку сигарет, чтобы заставить мужа вернуться пораньше.

– Был рад познакомиться, – сказал Джек, трясущийся, словно загнанная лошадь.

– Эннис, – начала Альма страдальчески упавшим голосом, но этот призыв не заставил его замедлить шаги по ступеням.

Спускаясь, он ответил жене:

– Альма, если хочешь курить, то у меня осталась еще пара сигарет в кармане синей рубашки в спальне.

Они уехали в грузовичке Джека, купили бутылку виски и через двадцать минут уже проминали пружины на кровати в мотеле «Сиеста». В окно пригоршнями бил град, потом пошел дождь, и ветер всю ночь хлопал неплотно закрытой дверью соседнего номера.

 

В комнате воняло спермой и сигаретами, потом и виски, старым ковром и прелым сеном, седельной кожей, дерьмом и дешевым мылом. Эннис лежал, широко раскинув руки, опустошенный и мокрый, глубоко дышащий и немного отекший. Джек выпускал огромные клубы дыма, как кит струи воды. Он сказал:

– Боже, все дело в твоей спине. Это из‑за нее все получалось так чертовски хорошо. Мы должны все обсудить. Богом клянусь, я не думал, что мы снова будем этим заниматься. Ну, ладно, думал. Поэтому‑то я и приехал. Черт возьми, я все знал с самого начала. Не мог выкинуть из головы всю дорогу, чуть с катушек не слетел, так торопился.

– А я и не знал, где тебя черти носят, – отозвался Эннис. – Четыре года. Я уже был готов забыть о тебе. Думал, ты злишься за тот удар в челюсть.

– Дружище, – сказал Джек, – я был в Техасе, занимался родео. Там и познакомился с Лорин. Вон, посмотри на тот стул.

На спинке грязного оранжевого стула Эннис заметил блестящую пряжку.

– Скачешь на быках?

– Ага. В тот год я заработал, черт побери, три тысячи долларов. Просто с голода пух. Мне пришлось одалживать у ребят все, вплоть до зубной щетки. Гонял грузовики по всему Техасу. А уж сколько времени пролежал под этими чертями, чинил их. В общем, не опускал рук. Почему женился на Лорин? Там водятся приличные деньги. У ее старика. Он держит серьезное дело – сельскохозяйственная техника. Конечно, денег он дочке не дает, да и меня на дух не переносит, так что сейчас мне еще нельзя расслабиться, но однажды…

– Ясно, ты сможешь отправиться куда глаза глядят. В армию тебя не взяли?

Далеко на востоке загрохотал раскат грома. Гроза уходила в сторону, унося с собой всполохи красного света.

– Да на что я им сдался? У меня ведь раздроблена пара позвонков. Последствия нагрузки, знаешь, где у нас предплечье? Так вот, когда сидишь на быке, то всегда опираешься на одну руку, как на рычаг, упирая ее в бедро. И каждый раз, когда ты это делаешь, кость слегка трескается. Даже если ты ее хорошенько перетянешь, она все равно будет надламываться всякий раз, как ты об нее обопрешься, будь она неладна! И скажу тебе, что болит рука как сволочь. Да еще и ногу сломал. В трех местах. Слетел с быка, а тот здоровый был, зараза, племенной, он меня сбросил за три секунды, а потом стал за мной гоняться. Ну и оказался куда проворнее меня. Мне еще повезло. Моего знакомого на рог, как на шомпол, надели, да только это блюдо оказалось для парня последним. Ну, и еще всякое разное, по мелочи: сломанные ребра, растяжки, боли, порванные связки. Понимаешь, сейчас все не так, как было во времена моего отца. Сейчас ребята с деньгами идут учиться в колледж или тренируются, чтобы стать профессиональными спортсменами. Теперь, чтобы заниматься родео, нужны деньги. А старик Лорин ведь не даст мне ни цента, если я брошу это дело, разве только если я сделаю одну вещь. Я уже достаточно много знаю об этой игре, так что без выигрыша точно не останусь. По разным причинам. Так что я собираюсь все бросить, пока еще могу стоять на своих двоих.

Эннис поднес ко рту руку Джека, затянулся сигаретой и выдохнул дым.

– Ну, мне‑то ты показался в порядке, в полном. Знаешь, я вот тут сидел все это время и пытался понять, не стал ли я?.. Нет, я же знаю, что нет. То есть, у нас обоих есть жены и дети, правильно? Мне нравится заниматься этим с женщинами, ну, да, только, черт возьми, такого с ними у меня никогда не получалось. Мне и в голову не приходило заняться этим с другим парнем, но вот, думая о тебе, я шкурку гонял не раз. А ты делаешь это с другими парнями? Джек?

– Черт, нет, конечно, – ответил Джек, который не только объезжал быков, но и собственный кулак игнорировал. – И ты прекрасно об этом знаешь. Горбатая гора хорошо нас зацепила и не отпускает до сих пор. Мы, черт возьми, должны решить, что нам теперь со всем этим делать.

– Тем летом, – сказал Эннис, – когда мы разбежались, получив зарплату, мне было так плохо, что пришлось даже остановиться, чтобы поблевать. Я тогда подумал, что съел что‑то в той забегаловке в Дюбуа. Мне понадобился целый год, чтобы понять, что дело было не в этом. Я просто не должен был упускать тебя из виду. Правда, тогда было уже слишком поздно.

– Дружище, – сказал Джек. – Мы попали в хреновую ситуацию. Надо придумать, как из нее выбраться.

– Вряд ли мы сможем здесь что‑то сделать, – отозвался Эннис. – Я вот что хочу сказать, Джек: за эти годы я наладил свою жизнь. И девчонок своих люблю. Альма? Нет, она в этом не виновата. У тебя тоже есть пацан и жена, и жилье в Техасе. Мы с тобой и в глаза‑то друг другу посмотреть не можем из‑за того, что произошло здесь, – он обвел головой номер. – Не говоря уже о том, чтобы в этом разобраться. Надо же, как нас забирает. Если мы сделаем это не в том месте – мы покойники. Нам с этим не справиться. И это пугает меня до мокрых подштанников.

– Знаешь, дружище, похоже, что нас кто‑то видел тем летом. Я ездил туда в июне, на следующий год, думая снова наняться на работу. Правда, не вышло, и вместо этого я отправился в Техас. Так вот, Джо Агуайер в своем офисе мне и заявил: «А вы, ребята, нашли, как убить время там, на горе». Я, конечно, сделал вид, что не понимаю, но когда выходил, заметил у него за спиной здоровенный бинокль.

Джек не стал рассказывать, что начальник откинулся тогда на спинку своего старого скрипучего стула и сказал: «Твист, я платил вам не за то, чтобы за овцами присматривали одни овчарки, пока вы там палочку кидали», – и отказал ему в работе. Вместо этого он продолжил:

– Да, твой хук тогда меня сильно удивил. Я и не думал, что ты способен сунуть исподтишка.

– Я вырос со страшим братом. Его звали Кей И, и он был на три года старше меня. Так вот, он меня мутузил почем зря, причем каждый день. Отцу надоело мое нытье, и, когда мне было шесть лет, он усадил меня перед собой и сказал: «Эннис, если у тебя появилась проблема, ты должен с ней разобраться, иначе она останется с тобой до тех пор, пока тебе не исполнится девяносто, а Кею И девяносто три». Я говорю, мол, он же больше меня. А отец мне: а ты застань брата врасплох, не говори ни слова и дай ему почувствовать боль. Потом беги быстрее и повторяй это до тех пор, пока до него не дойдет. Так я и сделал. Сначала я навешал брату в уборной, потом прыгнул на него с лестницы, а потом навалился на него ночью, когда он спал, и хорошенько его отдубасил. На все ушло два дня. С тех пор у меня ни разу не было стычек с Кеем И. Так что мораль такова: помалкивай и быстро делай ноги.

В соседней комнате зазвонил телефон и долго надрывался, пока не замолк на половине звонка.

– Больше ты меня врасплох не застанешь, – сказал Джек. – Слушай, я тут подумал… Если бы у нас с тобой было маленькое ранчо, корова, там, телята, твои лошади, вот была бы жизнь! Я и говорю: с родео я завязываю. Наездник из меня неплохой, но ведь все равно не наберется денег, чтобы выбраться из той колеи, в которой я застрял. К тому же у меня нет лишних костей, чтобы их ломать. Я все продумал, Эннис, у меня есть план, как мы можем все сделать, ты и я. Старик Лорин точно даст мне денег, чтобы в один прекрасный день я исчез из их жизни. Он уже на это намекал…



Последнее изменение этой страницы: 2016-04-26; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.95.131.146 (0.023 с.)