Научись обращаться с лошадьми и лассо на нашем ранчо



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Научись обращаться с лошадьми и лассо на нашем ранчо



У нас ты найдешь настоящую работу

Необходимо иметь собственное седло

Предпочтение кандидатам с опытом работы на ранчо

 

Это объявление вызвало множество смешков, но пробудило любопытство у Рика Фисслера – паренька, уставшего от жизни в трейлере близ шахт.

– На лошади ездить умеешь?

– Нет. Я хотел попробовать себя на флоте, но лучше стану… лучше займусь этим, – показал он на табличку. – А научиться обращаться с лошадьми можно, только живя на ранчо.

Скиппер записал имя паренька и велел прийти в субботу утром, не особенно надеясь увидеть его снова. Фисслер приехал на детском велосипеде, колени торчали в стороны, как ножки кузнечика. К рулю были привязаны разноцветные ленточки. Скиппер пригласил его на завтрак.

– Бедняга Рик совсем оголодал, – заметила Бонни, когда Фисслер вышел. – Он все смёл: семь или восемь тостов, три яйца, бекон, жаркое. Молока много выпил. А еще шесть порций картошки умял.

– И с лошади упал раз шесть, – ответил Халс. – Не скоро мы из него сделаем нормального работника.

Как и многие тысячи фермеров на западе страны, Халс стремился выстоять под напором сил, которые пытались его сломить. Он спешил. Боролся с полузасушливым климатом, неистовствующей погодой, решениями правительства, тупыми банкирами, сорняками, безумными правилами на рынке мяса, нехваткой воды, злобными соседями. Халс не был гибким человеком. У него все могло бы получиться, если бы только все проблемы разрешались сами собой.

– Халс, что ты сегодня утром видел? – спросила его мать. – Орлы опять гнездятся на холме?

– Не знаю, не проверял. Хотя вряд ли, там же овцы пасутся. А еще дым принесло от орегонских пожаров. Я вообще мало чего видел, кучу времени потратил, слушая Шота Матцке. Его шурин Тай Сидин только что продал свою землю какой‑то корпорации за два с половиной миллиона долларов. Это огромные деньги, но его ранчо стоило больше. Чертовы пираты распродают землю небольшими участками, населяя их прирученными лосями. Половина из тех, кто покупает землю, работают дома. Вот тебе и Новый Запад. Они даже не ведут хозяйство. Им это ни к чему, ведь, просто сидя в кресле и глядя на лосей, они зарабатывают столько, сколько нам и не снилось. Шот сказал, в прошлом году у его шурина не раз возникали проблемы с синтетическими полотенцами. Какие‑то сволочи бросали их за забор на съедение коровам. Он так семнадцати голов лишился. Не удивлюсь, если этих людей наняла корпорация, чтобы убедить его продать ранчо. Господи, налейте‑ка мне еще кофейку. Рик, Нойс, вы кофе не хотите?

Нойс попросил грейпфрутовый сок, а Рик – колу со льдом. Мужчины сели за стол вместе.

– Смеялся он небось над тобой, этот Шот Матцке. Сам ведь знаешь, – сказала ему мать. – Я уже готова поверить в существование какого‑то заговора. Наверное, есть могущественная международная организация, целью которой является установить контроль над всеми ранчо и фермами, чтобы потом распоряжаться поставкой пищи во всем мире. В конечном итоге, именно они будут решать, кому жить, а кому умирать.

– Ну ты и придумала, – бросила Бонни, передавая свекрови блюдо с только что приготовленным печеньем.

– Дети еще спят? – удивился Халс, заметив три полные тарелки.

– Возятся там, наверху, – ответила Бонни, придвинув к нему миску с яйцами.

– Эй! – закричал Халс, задрав голову. – Давайте ноги в руки и быстро вниз. У нас сегодня дел по горло.

Скиппер взял себе два печенья и положил на тарелку.

– «Хлеб ангелов из небесной муки», – побормотал он очередную строку из книги. – Надо было все же пристрелить ту бедную старую олениху. Уши обвислые – наверное, паразиты завелись, – ходит там за тополем.

– Да, точно, – отозвался Нойс. – Я видел утром. Она медленно умирает.

– Мало того, что фермеру надо заботиться о коровах, ему еще приходится о дикой природе думать, – сказал Халс. – Главное в нашем деле – держаться до последнего и делать все так, чтобы, когда придет пора отдавать Богу душу, ты мог сказать, что это ранчо твое. Вот как я думаю.

Правда, он редко встречал фермеров, которые умирали на своих ранчо; обычно все продавали землю и уезжали в город, устраивались где‑нибудь в Санта‑Монике или Таксоне. По нему, так лучше уж быть подстреленным при попытке перелезть через забор.

– Аминь, – закончила его речь миссис Бирч.

На втором этаже послышались смешки.

– Чего вы там развеселились? – прикрикнула Бонни.

– Да тут Шерил вырядилась, только погляди.

На лестнице показались босые детские ножки.

Младшая дочь надела белые кальсоны и нацепила розовый бюстгальтер, который Бонни оставила сушиться в ванной. Вид у малышки в этом одеянии был дурацкий. Рик Фисслер взглянул на Бонни и покраснел.

– Не доросла ты еще такое носить, – сказал Халс. – Подожди, пока впору будет. И марш переодеваться, пока я не разозлился.

– Знаешь, – протянул Скиппер, доливая кофе себе и Халсу. – А ведь у нас тоже неспокойно. Полотенцами тут не разбрасываются, зато ворота открывают. Помнишь, как прошлым летом кто‑то за ночь открыл десяток ворот? Это не случайность. А в пригороде Каспера разрезали сетку. И досюда доберутся.

– Это точно. Пожалуй, стоит провести пару ночей под открытым небом, если погода будет хорошая. Возьмем спальные мешки, ружья и переночуем на улице. Спать будем по очереди. Мы справимся. Зимой‑то этих подонков не увидишь.

Он поглядел на пар, поднимавшийся от чашки кофе.

Миссис Бирч встала из‑за стола и принялась искать журнал «Верующие женщины‑фермеры сегодня». Бонни помешивала овсянку, приготовленную для детей, и глядела на папайю, сморщившуюся на подоконнике. И зачем она ее купила? Ей же не нравились плоды, которые по форме напоминают матку и в которых много семян.

 

Губернаторы Вайоминга

 

Уэйд Уолс сидел на диване и барабанил пальцами по колену, время от времени поднимая взгляд на лица покойных политиков, изображения которых висели на стенах. Политики производили тягостное впечатление. Многие фотографии были подписаны, например: «Моему старому приятелю Монти Хампу». В гостиной неприятно пахло крашеной кожей и тленом.

Роуни принесла тарелку с крекерами и сыром. Ренти опустила крекер в бокал с вином.

– Еда здесь до невозможности безвкусная.

– В Слоупе можно найти мексиканскую, – заметила Роуни. – Тебе, наверное, ее не хватает.

– Да там все ненастоящее. Нет, я хочу pozole rojo[16]и салат из свежих плодов кактуса нопали. Хочу окорок индейки с поджаренным перцем. Боже мой, как я всего этого хочу!

В начале десятого вернулся Шай.

Уолс никогда еще не видел рубашки, скроенной хуже: намеренно кривые швы, зеленые и оранжевые полосы по диагонали.

Ренти, увидев зятя, как всегда опешила: приятный, с длинными ногами, тонкие красивые черты лица, небольшая щетина. Он почти не глядел на нее. Ренти олицетворяла собой все, что ему не нравилось в женщинах.

– Где ты пропадал, Шай? – спросила Роуни. – Уэйд тебя весь день ждет. Мы за ним в город ездили.

– Честно говоря, Роуни, я и рассчитывал, что ты его встретишь. Мне нужно было съездить в Северную Дакоту. Мы протестовали против отстрела луговых собачек. Ты бы видела – тридцать парней стреляют в собачек, и еще тридцать держат нас.

Он соврал. Эти две ночи он провел в резервации Уинд‑Ривер с очень юной девочкой из племени шошонов. Жили они в хижине, к которой нужно было идти мимо горных лилий, цветущих у подножья заснеженной горы. Снег таял, и прозрачная вода бежала ручейками по камням и меж ними. Шай пробирался сквозь заросли, сквозь тучи комаров и мошек, растревоженных их появлением. Он весь был в следах комариных укусов. Девочка мало говорила, лишь отмахивалась от насекомых. У Шая с собой была аэрозоль от комаров, которую он носил для Роуни. Он протянул ее девочке. Та отказалась, мотнув головой. Его безудержно тянуло к ней. Сейчас ему было не до гостя. Сначала его охватил стыд, потом захотелось вернуться к девочке.

– Как долетел? – поинтересовался Шай у Уэйда Уолса.

– Ничего. Правда, потряхивало. В горах вечная беда с турбулентностью. Полчаса кружили над денверским аэропортом. Это была самая неприятная часть полета.

Его глиняное лицо затвердело, слова вылетали из него, как монетки из таксофона.

– Надеюсь, других неудобств у тебя не возникло.

Шай зашел на кухню. Роуни как раз доставала из холодильника очередную бутылку вина.

– У нас еда какая‑нибудь есть? – спросил он у жены, не глядя на нее.

– Томатный суп. Консервированный. И мясо буйвола в морозильнике. По поводу мяса мы уже поговорили.

– С кем? С Уэйдом?

– С кем же еще?

– Черт. И что ты ему сказала?

Шай взял у нее бутылку, вогнал штопор в пробку и вытащил ее. За эти шестнадцать лет он, наверное, открыл тысячу бутылок для Роуни. Или даже две тысячи.

– Я сказала, что ты сказал, что мясо буйвола – это совсем другое дело и далеко не говядина.

Наклонившись вперед, Роуни оперлась о барную стойку. Эта поза подчеркивала размеры ее широкого зада. Ногти на руках были покрыты розовым лаком и подстрижены ровно, на французский манер.

– А он?

– Ой, он был непреклонен. Сказал: «Все фермеры едят мясо», или что‑то в этом роде. Прямо как учитель, все время следит за тобой и поправляет. Это последний раз, когда я терплю его в доме. Можешь и дальше заниматься всякими глупостями, но Уэйд будет останавливаться в мотеле. Боже, как я устала.

– Мы еще поговорим об этом. Пожалуй, с ним действительно непросто. Разогрей мне немного супа и пару тостов. В общем, что сделаешь, то и съем. Нас сегодня вечером не будет. Не хочешь виски?

Виски могло бы помочь справиться со всеми этими сложностями.

– Нет, я вино пью. Делай что хочешь. Только сам. Я иду спать.

Роуни вскинула руки, вытащила из волос заколки и встряхнула головой – в комнате тут же отчетливо запахло розами, даже он почуял этот запах. Она наполнила свой бокал. Она боялась темноты, и потому спала со светом. А вино, объяснила она, помогает заснуть.

Проводя ночи с той девочкой, Шай получал удовольствие еще и от глубокой беспробудной темноты, в которой у него разыгрывалось воображение, в которой приглушалось предчувствие разоблачения и наказания.

Из большой комнаты донесся едва слышный голос Ренти, она разговаривала с кем‑то по телефону. Свояченица рассмеялась, хотя ее смех был больше похож на гавканье.

 

– Какое обвинение тебе предъявили? – спросил Уэйд Уолс, когда Шай вошел в гостиную, успев перед этим сменить костюм из грубой ткани на черные брюки и толстовку с капюшоном.

– Чего? – не понял Шай.

Он терпеть не мог пить суп из кружки.

– Неужели никого не задержали? И с кем ты туда ездил? С Лигой по защите луговых собачек?

– Нет. Я вообще в другом месте был. И гребаные луговые собачки тут ни при чем. Это мои личные дела.

– Послушай, – попытался было урезонить его Уолс.

– Не хочу я об этом говорить. Сказано – это мои личные дела.

Ему снова было двенадцать, он опять был возбужден, но ничего не делал, просто наблюдал за происходящим. Непросто это. Шай стал ребенком, а девочка – взрослой женщиной. Они терлись друг о друга, и это одновременно отталкивало его и возбуждало.

Его дела с Уэйдом Уолсом, о которых Шай никогда особенно не задумывался и которые не считал чем‑то особенным, помогали ему уравновесить для себя добро и зло. Он вовсе не разучился вести фермерское хозяйство, он этого просто никогда не умел.

План был простой – открыть ворота и заманить коров на шоссе, разбросав обмазанные патокой листы пластика. Уэйд Уолс вытащил из кармана стопку небольших желтых карточек и тонкий маркер. Он сел за столик в гостиной и принялся писать на них печатными буквами: «ФЕРМЕРЫ, ПРОЧЬ ОТ ФЕДЕРАЛЬНОЙ КОРМУШКИ! ПРЕКРАТИТЕ ЗАХВАТ ОБЩЕСТВЕННЫХ ЗЕМЕЛЬ! НЕТ КОРОВАМ НА НАШЕЙ ЗЕМЛЕ! КОВБОИ, ИЩИТЕ СЕБЕ ДРУГОЕ ЗАНЯТИЕ!» Дописав фразу на очередной карточке, он тут же убирал ее в рюкзак.

– Я тут все гляжу на эти фотографии, – сказал Уолс, продолжая писать. – Каждый раз, когда приезжаю, хочу тебя спросить. Понимаешь, я никогда столько старинных фотографий сразу не видел. Кто это? – ткнул он пальцем в чье‑то лицо над корявой подписью. Рука его отражалась в стекле.

– Губернаторы. Губернаторы Вайоминга. Роуни хотела снять фотографии, когда мы поженились, но они всю жизнь тут висели. Мой дедушка был членом законодательного собрания штата и всю жизнь за ними гонялся, не останавливаясь ни перед чем, как слепая собака в лавке мясника.

– Своего рода галерея политиков‑жуликов.

– Да, пожалуй. Вот Док Озборн, первый губернатор от Демократической партии. В семидесятые годы девятнадцатого века толпа линчевала Джорджа Пэррота по прозвищу Большой Нос. Док нашел труп, содрал с него кожу, выдубил ее и сшил себе сумку для медицинских инструментов, а еще сапоги. Потом надел эти сапоги на инаугурацию. С тех пор демократы изменились.

– Боже мой, – ужаснулся Уэйд Уолс. – А это кто?

Из овальной рамки на них высокомерно глядел очередной губернатор. Правда, стекло треснуло, исказив черты его лица.

– Кажется, два законодателя спорили по поводу билля о воде, дело было давным‑давно. И один из них разбил фотографию о голову другого со словами «не хочу висеть на одной стене с этим придурком».

Он показал на фотографию бородатого человека, на которой были следы от пуль.

– А это демократ из Канзаса, назначенный на пост губернатора президентом Кливлендом. Тебе губернатор Мунлайт, наверное, понравился бы – он ненавидел крупные ранчо и злорадствовал, когда зимой тысяча восемьсот восемьдесят шестого года многие прогорели. Он ратовал за мелкие хозяйства на берегах рек. Эти жалкие сто шестьдесят акров всегда оставались головной болью для уроженцев востока.

– Ты только посмотри на этого идиота, – кивнул Уолс.

Изображенный на фотографии был запечатлен вверх ногами, во время прыжка, а внизу, под ним, человек шестьдесят растягивали большой кусок ткани. Все они были в ковбойских шляпах и стояли с открытыми ртами, задрав головы и глядя на прыгуна. Его черный костюм помялся, а начищенные ботинки блестели на солнце.

– Как на батуте прыгает, – добавил Уолс.

– Это губернатор Эмерсон.

– А зачем он это делает? Или в старом добром Вайоминге голоса избирателей получают только дурачась?

– Да, скорее всего, это избиратели… Я понимаю, что это значит, но объяснить не могу.

– Да ничего это не значит. Человек дурью мается, на все готов, лишь бы его выбрали. Я согласен с Роуни. Выбросить надо эти фотографии.

– Ну, не все же они были дураками. Попадались среди них и хорошие люди.

Уэйд Уолс фыркнул.

– Ладно, – не стал спорить он. – Может, ты лучше расскажешь мне про мясо в морозильнике?

– Не буду я ничего рассказывать. Тебя не касается, что мы едим.

А вот это он зря.

– Я уже говорил твоей милой женушке: меня это еще как касается. Мы пытаемся закрыть ранчо, на которых держат коров. И ты – часть нашего движения. Ты вообще представляешь, какой шум поднимется, если выяснится, что один из наших соратников ест мясо?

– Да брось ты. Давай‑ка лучше уточним все детали нашего сегодняшнего дела.

Уолс развернул свою нарисованную от руки карту с тщательно вычерченными линиями оград и границ между частными владениями, государственными землями и землями штата. Шаю понадобилась минута, чтобы все понять.

– Уэйд, – сказал он. – Но это же совсем близко от меня.

– Знаю. Своего рода проверка на прочность. Ты всегда можешь отказаться.

– Послушай, я не стану вредить своим соседям, и мне неважно, что у них там – волки или трава.

Уэйд Уолс откинулся на спинку стула, ничего не сказав.

– И потом, какой смысл резать ограду там, где их владения граничат с общественными землями? Черт побери, коровы просто окажутся на общественных землях. Или наоборот. Смотря где они будут изначально.

– Важна не столько логика действия, сколько сам факт, – спокойно объяснил Уэйд. Вечно ему все приходится разъяснять.

– Наверное, я недостаточно умен для всего этого, – ответил Шай. – Но мне не улыбается резать ограду моих соседей.

– Ты достаточно умен, – заверил его Уэйд Уолс, натягивая черную куртку.

 

По пояс в траве

 

В первый раз он увидел брата девочки, когда тот пробирался сквозь заросли овсяницы. Шай ехал в Дюбуа, и путь его лежал через резервацию. Он увидел невысокого индейца, идущего вдоль дороги, хотя и довольно далеко от нее – трава доходила ему до пояса. У индейца были длинные волосы, до плеч, он шел неровной резкой походкой, да к тому же прихрамывал. Шай торопился и проехал мимо на большой скорости, вметнув столб пыли. Затем глянул в зеркало заднего вида – индеец тащился где‑то далеко позади. Несколько часов спустя, закончив дела, Шай возвращался обратно через резервацию. Отъехав от Форт‑Вашаки на пятнадцать километров, он с удивлением заметил того же самого человека. Теперь он был ближе к дороге, и Шай сумел разглядеть его широкое залитое потом лицо, на котором ничего не было написано. Индейца шатало то влево, то вправо. Шай снова проехал мимо, но что‑то заставило его развернуться. Он подъехал к индейцу, который продолжал идти, не останавливаясь. Шай опустил стекло и поехал уже совсем медленно, чтобы сравняться с ним.

– Эй, тебя подвезти?

Небо было выскоблено до наготы, на нем осталось лишь одно пятно – на юго‑западе работали нефтеперерабатывающие заводы.

Индеец ничего ему не ответил, просто повернулся, открыл дверь машины и забрался внутрь. К аромату травы и листьев примешивался резкий запах грязной одежды.

– Куда идешь?

– Никуда. Просто гуляю. Не знаю. Куда‑нибудь. А ты?

– Ну, я вообще‑то еду в Слоуп, но решил развернуться и подвезти тебя. Я тебя утром видел.

– Я тебя тоже заметил. Но мне никуда не надо.

Машина ехала по обочине, медленно удаляясь от Слоупа. Индейцу было никуда не надо. Ситуация вышла неловкая. Неужели он так и будет болтать с индейцем?

– Ну, тогда я лучше развернусь и поеду домой. Если тебе никуда не надо.

– Ладно, – ответил индеец, но даже не шелохнулся.

– Пожалуй, тут наши пути расходятся.

– Нет, еще рано.

Индеец смотрел перед собой. Он был крепко сложен, но ничего угрожающего в нем не было, огромные руки спокойно лежали на коленях.

– Почему ты остановился? – спросил он.

– Черт подери, я думал, тебя куда‑то подвезти надо. Ты же так долго шел.

– Тебе хочется чего‑то. Чего? Что, интересно, тебе от меня нужно?

– Да ни черта мне от тебя не нужно. Просто хотел человека подвезти.

Машина остановилась.

Шай и оглянуться не успел, как ключи от машины оказались зажаты в руке индейца.

– Нет. Тебе хочется чего‑то. Ты никогда никому не рассказывал об этом желании. Но тебе хочется этого настолько сильно, что ты приехал сюда и развернулся, хотя направлялся в другую сторону. Ты хотел меня попросить о чем‑то.

И Шай не сдержался. Девочку. Тринадцатилетнюю. Трахнуть. Он заплатит. И ему заплатит, и девочке.

Господи, ну почему он не удержал тогда язык за зубами, зачем он вообще родился на белый свет?

 

Рикошет

 

Ночь выдалась прохладная, светила зеленоватая луна, а облака были похожи на обломки рухнувших колонн. Они долго ехали по неровной дороге под аккомпанемент шуршащего под колесами гравия, в машине пыль стояла столбом – она даже чувствовалась на языке. Проселочные дороги становились все уже, поднимались все выше, на них все чаще встречались ухабины и камни размером с жаровню. В свете фар показался валун, около которого они остановились. Уэйд Уолс включил фонарик и взглянул на карту. Потом сказал: «Это здесь». Они вышли из машины и в темноте перекусили проволочную изгородь. Уолс засунул карточки под камни и в изгородь. Сделав свое дело, они направились к следующей цели.

В ночной тишине дыхание Уэйда Уолса слышалось особенно отчетливо. Он ликовал, жажда разрушения подгоняла его. В нем проснулся доселе незаметный Уэйд Валациевич, мстительный сын мясника, занимавшегося на мясоперерабатывающем заводе головами – он вставлял нож в ротовую полость коровы и срезал вены с языка, затем раскалывал череп, вынимал мозг и слизистую, после чего отсекал рога; отец умер в сорок втором от какой‑то инфекции.

 

Шаю пришлось приложить силу, чтобы перекусить ограду; сначала она не поддавалась, но потом он услышал легкий звук лопнувшей проволоки. Они занимались этим уже несколько часов, поднимаясь вверх по склону. Чинить изгороди будет кому‑то непросто. Забрезжил рассвет.

– У нас еще есть полчаса, – сказал Уолс, задыхаясь. Он мог резать изгороди целыми днями или даже неделями.

Было еще темно, но очертания предметов уже можно было различить. Было сухо и холодно – верный признак того, что дни становятся все короче, а полуденная жара обманчива.

Шай выпрямился. На горизонте делалось все светлее, словно темноту разбавляли водой. Послышался унылый крик какой‑то птицы, издалека донесся вой койота. В предрассветной свежести чувства его обострились. На севере из темноты выступила скала. Он даже заметил очертания пещер. Шорох сухих листьев и шелест полыни под ногами заставили Шая прислушаться. Казалось, когда‑то очень давно он, возможно, проезжал через эти места.

 

Когда раздался выстрел, Шай успел испытать своего рода удовлетворение: он чувствовал что‑то недоброе, и чутье его не обмануло. Пуля попала в скалу и срикошетила. Ему почудилось, будто пуля отлетела от камня одновременно с тем, как у него перехватило дыхание, словно у человека, оказавшегося в ледяной воде. Бедро пронзило острой обжигающей болью. Он упал на землю.

Внизу кто‑то кричал:

– А ну спускайся, сукин сын! И держи руки так, чтобы я их видел! Спускайся сейчас же! И кусачки возьми! Мы за тобой уже целый час следим! Спускайся, а то хуже будет!

Голос был резкий и срывающийся от ярости.

Уэйд Уолс подполз к товарищу.

– Ты ранен. Ранен.

– Спускайся давай, сукин сын! – послышался тот же голос. – Если мне придется за тобой подниматься, то вниз ты пойдешь на поводке из проволоки!

– Ни с места! – крикнул кто‑то другой.

Шай чувствовал в руке тяжесть кусачек. Внизу мелькали пятнышки фонариков, свет которых слабел в неумолимо приближающемся рассвете. Нога было словно из картона. Он выронил кусачки и дотронулся до бедра – кровь была липкая и теплая, пуля засела где‑то глубоко в суставе. Дотронувшись до раны, Шай испытал невыносимую боль. Его преследователи пробирались сквозь овражек, и их не было видно. Уйэд Уолс куда‑то запропастился.

В первых солнечных лучах мотылек на стволе дерева оказался следом от пули.

– Уэйд! – воскликнул он. – Похоже, это просто осколок камня. В меня не попали.

Но Уолс в этот момент уже карабкался по склону в сторону леса. Его не было.

– Уэйд! – снова позвал его Шай.

Солнечный свет вдруг залил все вокруг. Он ударил по глазам, и у Шая выступили слезы. Он лежал, уткнувшись в куст хризантемы, а свет лился отовсюду. Он словно снова сидел на заднем сиденье того седана. Он мог видеть сквозь крышу, и там, наверху, был губернатор Эмерсон, он уже падал вниз в неуклюжей позе. Шай удивился, как все просто: тебя подбросили, ты взлетел, затем завис в воздухе, а внизу люди – одни смеялись, другие хмурились, а потом ты упал на растянутую ткань, и всё.

Ты готов улыбнуться избирателям.

 

перевод А. Ю. Степанова

 



Последнее изменение этой страницы: 2016-04-26; просмотров: 65; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 54.80.173.217 (0.016 с.)