ДЕЛО 10: Неужели вы думаете, что убийство сойдет вам с рук?



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

ДЕЛО 10: Неужели вы думаете, что убийство сойдет вам с рук?



 

19 ноября 1986 года исчезла Хелле Крафтс, стюардесса «Пан-Американ» из Коннектикута. Вскоре после исчезновения подозрения пали на ее мужа: Ричард Крафтс заверил полицию, что 19 ноября не выходил из дому, но было установлено, что он покупал по кредитной карточке новое постельное белье. Незадолго до исчезновения жены он также приобрел большой холодильник и взял в аренду дробилку для древесных отходов.

Когда один из свидетелей вспомнил, что видел дробилку неподалеку от реки Хьюсатоник, полиция обыскала дом Крафтсов. Кровь, обнаруженная на матрасе, принадлежала Хелле. Возле реки нашли письмо, адресованное Хелле, а в самой реке водолазы обнаружили цепную пилу и полотна, на которых остались человеческие волосы и частички ткани. На основании этих находок начали более тщательное расследование.

В результате были обнаружены:

2660 волосков.

Ноготь с пальца руки.

Ноготь с пальца ноги.

Зубная коронка.

Пять капель крови.

(На ногте с пальца руки, найденном в пикапе, который Крафтс арендовал, был обнаружен лак по химическому составу совпадающий с лаком в ванной комнате Хелле, но суд не принял во внимание эту улику, потому что она была добыта без ордера на обыск.)

На основании всех этих улик Крафтс был в 1989 году признан виновным в убийстве жены и приговорен к 99 годам тюремного заключения.

Это дело прославило доктора Генри Ли. Благодаря ему, герою криминалистики, доказали, что было совершено убийство… хотя тело так и не обнаружили.

 

 

ЭММА

 

На одно мгновение мне показалось, что я брежу. Мой бывший муж не может стоять на моей кухне, не может наклоняться, чтобы неловко поцеловать меня в щеку.

— Что ты тут делаешь? — спрашиваю я.

Он смотрит на Джейкоба, который наливает шоколадное соевое молоко в стакан.

— Хотя бы раз в жизни я решил поступить правильно, — отвечает Генри.

Я скрещиваю руки на груди.

— Не льсти себе, Генри. Дело не в Джейкобе, а в твоем чувстве вины.

— Н-да… — протягивает он. — Есть вещи неизменные.

— Ты на что намекаешь?

— Никому не позволено быть лучшей матерью, чем ты. Ты должна быть золотым образчиком, а если нет, то ты отсекаешь всех остальных, чтобы таковой казаться.

— Смешно слышать это от человека, который столько лет не видел своего сына.

— Три года, шесть месяцев и четыре дня, — подсказывает Джейкоб. Я и забыла, что он находится в комнате. — Мы ходили ужинать в ресторан в Бостоне, когда ты прилетал в командировку. Ты заказал говяжью вырезку и отослал ее назад, потому что вначале она показалась тебе сырой.

Мы с Генри обмениваемся взглядом.

— Джейкоб, — говорю я, — почему бы тебе не подняться наверх и не принять душ?

— А как же завтрак?

— Позавтракаешь, когда спустишься.

Джейкоб спешит наверх, оставляя нас с Генри наедине.

— Ты, должно быть, шутишь, — напускаюсь я на него. — Думаешь, можешь вот так однажды появиться, как прекрасный рыцарь, и спасти положение?

— Учитывая то, что именно я выписал чек адвокату, — отвечает Генри, — я имею право удостовериться, что он не зря ест свой хлеб.

Я тут же вспоминаю об Оливере. О том, что произошло между нами и не имеет к работе никакого отношения.

— Послушай, — начинает Генри, и бахвальство слетает с него, как снег с дерева, — я приехал сюда не для того, чтобы еще больше усложнить твою жизнь, Эмма. Я приехал помочь.

— Ты не можешь быть их отцом только потому, что тебя заела совесть. Ты либо отец двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, либо вообще не отец.

— Может быть, спросим у наших детей, что хотят они: чтобы я остался или уехал?

— Ладно. Это как помахать перед их носом новой видеоигрой. Ты для них новинка, Генри.

Он едва заметно улыбается.

— Уже и не помню, когда в подобном в последний раз меня упрекали.

Раздается шум — по лестнице, гулко топая, спускается Тео.

— Ура, ты приехал! — восклицает он. — Фантастика!

— Все благодаря тебе, — отвечает Генри. — После того как ты проделал такой путь, чтобы увидеться со мной, я понял, что не могу сидеть дома и делать вид, что ничего не происходит.

Тео громко смеется.

— А почему бы и нет? Я так поступаю постоянно.

— Я не собираюсь это слушать, — говорю я. — В половине десятого мы должны быть в суде.

— Я тоже поеду, — говорит Генри. — Для моральной поддержки.

— Спасибо тебе большое, — сухо благодарю я. — Не знаю, как бы я пережила этот день, если бы не ты. Подожди. Я уже пережила без тебя пять тысяч дней.

Тео просачивается между нами и открывает холодильник. Достает грейпфрутовый сок и пьет прямо из пакета.

— Боже, какая милая семейка! — Он смотрит наверх, когда в трубах перестает шуметь вода. — Я следующий в душ, — возвещает он и уходит.

Я опускаюсь на стул.

— И как ты это себе представляешь? Ты сидишь в суде и изображаешь беспокойство, пока твоя нынешняя семья ждет, когда откроется аварийный люк?

— Эмма, это несправедливо…

— Жизнь вообще несправедлива.

— Я буду здесь столько, сколько потребуется. Мэг понимает, что я в ответе за Джейкоба.

— Понятно. В ответе. Но почему-то она забыла пригласить его в солнечную Калифорнию, чтобы познакомить со сводными сестрами…

— Джейкоб не сядет в самолет, и ты это прекрасно знаешь.

— Значит, ты планируешь войти в его жизнь, а сразу после суда исчезнуть?

— Я ничего не планирую.

— А что потом?

— За этим я и приехал. — Он делает шаг ко мне. — Если… если случится худшее и Джейкоб не вернется домой… я знаю, что он сможет всегда на тебя рассчитывать, — говорит Генри. — Но я подумал, что тебе нужен человек, на которого могла бы рассчитывать ты сама.

В моей голове проносятся сотни язвительных ответов — большей частью заключающихся в том, как я могу ему доверять, если однажды он меня уже предал. Но вместо этого я качаю головой.

— Джейкоб вернется домой, — заверяю я.

— Эмма, ты должна…

Я поднимаю руку, как будто могу остановить поток его слов.

— Приготовь себе завтрак. Мне нужно переодеться.

Я оставляю его в кухне, а сама иду наверх, в спальню. Через стену я слышу, как в душе поет Тео. Сажусь на кровать, свесив руки между коленями.

 

Когда мальчики были маленькими, мы установили семейные правила. Я написала их на зеркале в ванной комнате, когда мальчики купались. И в следующий раз, когда ванная наполнялась паром, они мистическим образом появлялись на зеркале: заповеди для малыша и его болезненно щепетильного брата-аутиста, законы, которые нельзя нарушать.

1. Убирать за собой.

2. Говорить правду.

3. Чистить зубы дважды в день.

4. Не опаздывать в школу.

5. Заботиться о брате; он единственный, кто у тебя есть.

Однажды вечером Джейкоб спросил меня, а должна ли я следовать этим правилам. Я ответила утвердительно. «Но, — возразил он, — у тебя нет брата». — «Тогда я буду заботиться о тебе», — пообещала я.

Но не смогла.

 

Сегодня, возможно, и завтра, и послезавтра Оливер будет выступать в суде и пытаться завершить то, что я безуспешно делала все эти восемнадцать лет: уговаривать посторонних людей поставить себя на место моего сына. Заставить их проявить сочувствие к ребенку, который сам сочувствия испытывать не способен.

Когда Тео заканчивает мыться, в душ отправляюсь я. Воздух все еще тяжелый от пара и жары; зеркало запотело. Я не вижу слез в своих глазах, но это и к лучшему. Потому что я знаю своего сына и всем сердцем верю, что он не убийца. Но шансы на то, что присяжные солидарны со мной, — минимальные. Потому что, как бы я ни храбрилась перед Генри — и перед собой самой, я знаю, что Джейкоб домой не вернется.

 

ДЖЕЙКОБ

 

Тео еще не одет, когда я стучу в его комнату.

— Какого черта, чувак? — восклицает он, прикрываясь полотенцем.

Я закрываю глаза и жду, пока он не разрешает мне их открыть, а потом вхожу в его комнату.

— Помоги мне с галстуком, — прошу я.

Я очень горд тем, что сегодня оделся без всяких проблем. Я немного встревожился из-за пуговиц на рубашке, которые казались мне горячими углями на груди, но я надел вниз футболку, и теперь это не так мучительно.

Тео стоит передо мной в джинсах и толстовке. Жаль, что я не могу отправиться в таком виде в суд. Он поправляет мне воротничок и начинает продевать концы галстука в петлю, чтобы завязать узел, а не то безобразие, какое получилось у меня дважды. Галстук похож на длинный, узкий вязаный шарф; он нравится мне намного больше, чем тот полосатый, который вчера повязал на меня Оливер.

— Вот так, — говорит Тео и сутулится. — Что ты думаешь о папе?

— Я не думаю о нем, — отвечаю я.

— Я имею в виду, о его приезде.

— А-а, хорошо, что приехал.

На самом деле я не знаю, хорошо это или плохо. В конце концов, какая разница, приехал он или нет? Но, похоже, так реагируют обычные люди на появление близкого родственника. К тому же, надо отдать ему должное, он пролетел четыре тысячи восемьсот километров.

— Я думал, мама взорвется.

Не знаю, что он имеет в виду, но киваю и улыбаюсь. Вы бы удивились, куда может завести в разговоре подобный ответ, когда вы совершенно сбиты с толку.

— Ты помнишь его? — спрашивает Тео.

— Он звонил и поздравлял меня с днем рождения. Это было всего три с половиной месяца назад…

— Нет, — перебивает Тео, — я имею в виду, ты помнишь его в детстве? Когда он еще жил с нами?

На самом деле я помню. Помню, как лежал в кровати между мамой и папой и прижимал руку к его щеке, пока он спал. Она колючая из-за растущей бороды, раньше меня очень интересовала ее текстура, к тому же мне нравился звук, когда папа чесал щетину. Помню его портфель. Там лежали дискеты различных цветов — мне нравилось перекладывать их по цвету — и скрепки в маленьких коробочках, которые я раскладывал на полу в его кабинете, пока он работал. Однако временами, когда папа писал программы, оказывался в тупике или радовался, он кричал, отчего обычно начинал вопить и я, и ему приходилось звать маму, чтобы она забрала меня, а он смог доделать работу.

— Однажды он взял меня собирать яблоки, — говорю я. — Нес меня на плечах и показывал, как собирают яблоки в корзины, чтобы не подавить.

 

Какое-то время я записывал интересные факты о яблоках, потому что, насколько я помню отца, он, по крайней мере поверхностно, увлекался помологией — наукой о плодоводстве. Настолько, что однажды повел меня в сад на целый день. Например, мне известно, что:

1. Больше всего яблок в мире выращивают в Китае, Соединенных Штатах Америки, Турции, Польше и Италии.

2. Чтобы получить галлон сидра (около 4 литров) требуется тридцать шесть яблок.

3. В США больше всего произрастает яблок сорта «Рэд Делишиоз».

4. Чтобы завязалось одно яблоко, необходима энергия 50 листьев.

5. Самое крупное яблоко весило около килограмма.

6. Яблоки не тонут, потому что на четверть состоят из воздуха.

7. Яблони относятся к семейству роз.

8. Археологи обнаружили доказательство того, что яблоки употребляли в пищу еще в 6500 году до н. э.

 

— Класс! — вздыхает Тео. — А я его вообще не помню.

Я знаю почему: Тео было всего несколько месяцев от роду, когда отец нас бросил. Я не помню тот день, когда это случилось, но помню многое из того, что к этому привело. Мама с папой часто ссорились в моем присутствии. Я был рядом и меня с ними не было — в те дни я всецело был поглощен помехами на телеэкране или рычажком тостера. Родители полагали, что я не обращаю внимания, но дело обстояло совсем по-другому. Я все слышал, видел, чувствовал и осязал, даже сидя спиной к ним, именно поэтому я изо всех сил старался сосредоточиться только на одном раздражителе. Мне это напоминало кино: представьте себе камеру, которая может записывать весь окружающий мир — каждый звук, каждый взгляд. Производит сильное впечатление, но совершенно бессмысленно, если хочешь специально послушать разговор двух людей или увидеть, как мяч летит прямо на тебя, когда стоишь под корзиной. Тем не менее я не в силах изменить мозг, с которым родился, поэтому научился сужать окружающий мир с помощью самодельных шор, до тех пор пока в поле моего зрения не оставалось только то, что я хотел замечать. Такова природа аутизма с точки зрения тех, кто никогда сам аутистом не был.

 

Как бы там ни было, несмотря на то что родители считали, что мое внимание поглощено другим, я помню все их ссоры дословно.

— Ты забыла обо мне, Эмма? Я тоже здесь живу…

— Ради бога, Генри. Ты ревнуешь, что я все время посвящаю нашему с тобой сыну?

И

— Мне плевать, как мы будем расплачиваться. Я не стану отказываться от лечения Джейкоба только потому…

— Почему? Скажи. Ты считаешь, я мало зарабатываю?

— Ты сам сказал, не я.

И

— Я хочу возвращаться домой с чертовой работы и не видеть, черт побери, как десять посторонних людей толпятся у меня в гостиной. Разве я много прошу?

— Эти десять посторонних — люди, которые вернут нам Джейкоба…

— Эмма, очнись! Он таков, каков есть. Внутри него не скрыто чудо, которое только и ждет, как бы вырваться наружу.

И

— На этой неделе ты слишком поздно приходишь с работы.

— А зачем, скажи, мне спешить домой?

И

— Как это ты беременна? Мы решили, что больше детей у нас не будет. С нас и одного довольно…

— Знаешь, я не сама сделала себе ребенка.

— Знаешь, ведь это ты пила таблетки.

— Думаешь, я тебя водила за нос? Господи, Генри, я рада, что ты такого «высокого» обо мне мнения. Убирайся. Пошел вон!

И однажды он так и сделал.

 

Неожиданно отец стучит в дверь спальни Тео и просовывает голову в комнату.

— Мальчики, — говорит он, — как дела?

Мы оба молчим.

— Джейкоб, мы можем поговорить? — спрашивает он.

Мы сидим у меня в спальне: я на кровати, а отец за письменным столом.

— Ты не против… что я приехал?

Я оглядываюсь. Он ничего не трогает у меня на столе, поэтому я киваю.

Я вижу, что ему становится легче от моего молчаливого ответа, его плечи расслабляются.

— Я должен перед тобой извиниться, — говорит он, — только не могу подобрать слова.

— Со мной такое тоже случается, — успокаиваю я его.

Он улыбается и качает головой. Тео так похож на отца — я всю жизнь слышал это от мамы, но сейчас вижу, что отец во многом напоминает меня самого. То, как он втягивает голову в плечи, прежде чем начать говорить. То, как барабанит пальцами по ноге.

— Я хотел извиниться перед тобой, Джейкоб, — говорит он. — Есть люди — такие, как твоя мама, — которые никогда не сдаются. Я не из таких. Это не оправдание, а констатация факта. Я хорошо знаю себя, и тогда знал и понимал: с этой ситуацией мне не справиться.

— Под «этой ситуацией» ты имеешь в виду меня? — уточняю я.

Он колеблется, потом кивает.

— Я, в отличие от мамы, мало знаю о синдроме Аспергера. Но, думаю, в каждом человеке скрыто нечто, что не дает нам общаться с людьми, даже когда мы очень этого хотим.

Мне нравится сама идея: синдром Аспергера — сродни «приправе», что добавляют к человеку, и, несмотря на то что во мне «приправа» более концентрированная, если разобраться, то у каждого можно найти черты синдрома.

Я заставляю себя взглянуть отцу в глаза.

— Ты знаешь, что яблоки подвергаются коррозии? — спрашиваю я.

— Нет, — отвечает он, и его голос становится мягче. — Не знал.

 

Помимо фактов о яблоках, я составил еще список вопросов, которые задам отцу, когда представится шанс:

1. Если бы не я, он бы остался?

2. Он когда-нибудь жалел о том, что ушел?

3. Мы могли бы когда-нибудь стать друзьями?

4. Если я пообещаю исправиться, он подумает над тем, чтобы вернуться?

 

Стоит отметить, что мы, пока сидели в моей спальне, успели обсудить яблоки, вчерашние свидетельские показания судмедэксперта, статью из журнала «Уаирд» о возросшем количестве детей с синдромом Аспергера в Силиконовой долине — результат преобладания в этой географической области генетической склонности к математике и точным наукам. Однако я пока не задал ни одного из перечисленных выше вопросов, которые написаны на листе бумаги и хранятся в глубине левого нижнего ящика моего письменного стола.

 

Мы все едем в суд на машине, которую отец взял напрокат. Она серебристого цвета и пахнет сосной. Я сижу на своем обычном месте, на заднем сиденье за водителем. Папа за рулем, мама рядом с ним, Тео рядом со мной. Пока мы едем, я смотрю на просветы между линиями электропередач на столбах: у концов они сужаются, а к середине расширяются, словно гигантское каноэ.

Мы в пяти минутах от здания суда, когда звонит мамин сотовый телефон. Она чуть не роняет его, прежде чем подносит к уху.

— У меня все в порядке, — отвечает она, но лицо ее становится пунцовым. — Встретимся на стоянке.

Наверное, я должен нервничать, но я радуюсь. Наконец настал день, когда Оливер скажет всем правду о том, что я сделал.

— Джейкоб, — говорит мама, — помнишь правила?

— Говорить будет Оливер, — бормочу я. — Передать ему записку, если будет необходим перерыв. Мама, я не тупой.

— Это как посмотреть, — вмешивается Тео.

Мама оборачивается назад. Зрачки у нее огромные и темные, на шее бьется пульс.

— Сегодня тебе будет намного тяжелее, — тихо говорит она. — Ты услышишь о себе то, что можешь посчитать глупостью. Даже неправдой. Но помни: Оливер знает, что делает.

— Джейкоб будет давать показания? — спрашивает отец.

Мама поворачивается к нему.

— А ты как думаешь?

— Господи боже, я только спросил!

— Знаешь, нельзя приехать к третьему действию и рассчитывать на то, что я буду пересказывать, что было в предыдущих, — отрезает она, и в машине, словно отравляющий газ, повисает тишина.

Я начинаю себе под нос нашептывать последовательность Фибоначчи, чтобы успокоиться. Наверное, Тео тоже неловко, потому что он спрашивает:

— Мы что… уже приехали? — а потом истерически смеется, как будто рассказал по-настоящему смешную шутку.

Когда мы въезжаем на стоянку, Оливер уже стоит, прислонившись к своему автомобилю. У него старенький пикап, который, по его словам, больше пристало иметь кузнецу, а не адвокату. Но он до сих пор доставляет его из пункта А в пункт Б. Мы паркуемся с тыльной стороны здания суда, подальше от камер и фургончиков с телевизионщиками. Он смотрит, как мы подъезжаем, но, поскольку это не мамина машина, не понимает, что это приехали мы. Лишь когда мы останавливаемся и выбираемся из взятой напрокат машины, Оливер видит маму и с широкой улыбкой идет к нам.

И тут он замечает моего отца.

— Оливер, это мой бывший муж Генри, — представляет она.

— Шутишь? — Оливер смотрит на маму.

Отец протягивает для пожатия руку.

— Приятно познакомиться.

— М-да… Действительно. Приятно. — Оливер поворачивается ко мне. — Боже, ради всего святого, Эмма… Я не могу пустить его в зал суда в таком виде.

Я опускаю глаза. На мне коричневые вельветовые штаны и коричневая сорочка, коричневый твидовый блейзер и растягивающийся коричневый галстук, который повязал мне Тео.

— Сегодня четверг, он в пиджаке и галстуке, — сухо отвечает мама. — Сегодня утром мне было не до одежды.

Оливер поворачивается к моему отцу.

— Кого он вам напоминает?

— Водителя-посыльного? — делает предположение отец.

— Мне пришли в голову фашисты. — Оливер качает головой. — У нас нет времени возвращаться домой и переодеваться, мои вещи тебе малы… — Внезапно он замолкает и меряет отца взглядом. — Идите в туалет и поменяйтесь с ним рубашками.

— Но она белая, — замечаю я.

— Именно. Ты не должен напоминать современного серийного убийцу, Джейк.

Папа смотрит на маму.

— Вот видишь! А ты не рада, что я приехал, — говорит он.

 

Когда я впервые встретился с Джесс для занятий по социальной адаптации, так случилось, что я опасался за свою жизнь. В тот год английский мне преподавала миссис Уиклоу. Предмет был не очень-то занимательным, а у миссис Уиклоу, к несчастью, было лицо, напоминающее батат — вытянутое и узкое, на подбородке росли несколько волосинок, и она пользовалась оранжевым автозагаром. Но она всегда разрешала мне читать вслух, когда мы ставили пьесы, хотя иной раз я и сбивался. А когда я забыл принести тетрадь на экзамен «с открытой книжкой», она разрешила сдавать его в другой день. Однажды она заболела гриппом, а мальчик по имени Сойер Тригг (которого однажды отстранили от занятий за то, что он принес в школу таблетки с амфетамином и продавал их в столовой), не обращая внимания на учителя, которого прислали на замену, стал отрывать листья от паучника и приклеивать их жевательной резинкой к подбородку. Он подложил себе под рубашку скомканную бумагу и начал скакать по проходам между партами.

— Я миссис Уиклоу! — приговаривал он, и все смеялись.

Я тоже смеялся, только чтобы не выделяться из класса. Потому что учителей нужно уважать, даже если их нет в классе. Поэтому когда вернулась миссис Уиклоу, я рассказал ей о выходке Сойера, а она отвела его к директору. Позже в тот же день Сойер прижал меня к ящичку и сказал: «Я убью тебя, чертов Хант!»

Остаток дня я провел в панике, опасаясь, что он на самом деле может меня убить, — в чем я не сомневался. И когда в школу приехала Джесс, чтобы познакомиться со мной, в кармане у меня лежал нож, который я украл из столовой — лучшее, что я смог придумать за короткий срок, — на случай, если Сойер Тригг притаился в темном коридоре.

Она заверила, что все сказанное мною останется между нами и она ничего не скажет моей маме, если я захочу сохранить секрет. Мне понравилось ее предложение — похоже на слова лучшего друга, по крайней мере, так дружбу показывают по телевизору, — но я был слишком расстроен, чтобы ответить.

— Эй, Джейкоб! — окликнула Джесс, когда заметила, что я восьмой раз оглядываюсь через плечо. — Что-то случилось?

Вот тогда я и рассказал ей о миссис Уиклоу и Сойере Тригге.

Она покачала головой.

— Он тебя не убьет.

— Но он сказал…

— Таким способом он пытается показать, что злится на тебя за то, что ты наябедничал.

— Нельзя смеяться над учителями…

— Но ябедничать на одноклассников тоже не годится, — возразила Джесс. — Особенно если хочешь им понравиться. Миссис Уиклоу обязана быть с тобой добра — работа у нее такая. Но доверие одноклассников нужно заслужить. А здесь ты проиграл. — Она наклонилась ко мне. — Есть определенные правила, Джейкоб. Некоторые из них не подлежат сомнению: например, нельзя смеяться над учителями. Но остальные сродни секретам. Предполагается, что человек их знает, даже если о них ему никто не говорил.

Вот чего мне не понять никогда, так это неписаные правила, которые другие люди, похоже, улавливают интуитивно, как будто обладают неким социальным радаром — устройством, которое в моем мозгу отсутствует.

— Ты смеялся, когда Сойер передразнивал миссис Уиклоу?

— Да.

— Он решил, что ты с ним заодно, что тебе нравится его представление. Только представь, как он разозлился, когда узнал, что ты наябедничал на него.

Я непонимающе смотрю на Джесс. Я не Сойер, я четко придерживался правил, в то время как он намеренно нарушил их.

— Не могу, — признался я.

Через несколько минут за мной заехала мама.

— Привет! — улыбнулась она Джесс. — Как прошло знакомство?

Джесс посмотрела на меня, убедилась, что я не отвожу взгляд, и повернулась к маме.

— Джейкоб наябедничал на другого мальчика. И украл в столовой нож.

Я почувствовал, как сердце в груди превратилось в камень, во рту пересохло. Я-то думал, что эта девушка станет моим другом, будет хранить мои секреты. Но первое, что она сделала, — отвернулась от меня и обо всем рассказала моей маме.

Я разозлился: больше никогда не хочу ее видеть! Почувствовал, как в животе начинает бурлить, как будто я только что сошел с аттракциона «Веселые горки», — мама обязательно по дороге домой захочет продолжить беседу на эту тему.

Джесс коснулась моей руки, чтобы привлечь внимание.

— Вот так чувствовал себя Сойер, — сказала она. — Я больше никогда так с тобой не поступлю. А ты?

На следующий день я пришел в школу и стал ждать Сойера у его ящичка.

— Что ты тут забыл, придурок? — спросил он.

— Прости меня, — искренне, от всей души извинился я.

Наверное, его удивило что-то в выражении моего лица, или в голосе, или просто сам факт того, что я его разыскивал, но он секунду стоял у открытого шкафчика, а потом пожал плечами.

— Да ладно! — сказал Сойер.

Я решил, что таким образом он извиняет меня.

— Ты до сих пор хочешь меня убить?

Он покачал головой и засмеялся:

— Не хочу.

Уверяю вас, Джесс Огилви была моим самым лучшим учителем. И она бы поняла лучше, чем кто бы то ни было, почему я сделал то, что сделал.

 

ОЛИВЕР

 

То, что случилось прошлой ночью, было самым запоминающимся событием в моей сексуальной жизни, если не считать того раза, когда на втором курсе мое письмо напечатали в «Пентхаусе». Разумеется, это не то же самое (письмо — беллетристика, а вчерашняя ночь — реальность).

Я думал об этом (положим, ни о чем другом я и не мог думать). Как только мы с Эммой признались друг другу в своих самых больших опасениях, мы оказались на равных. Уязвимость взяла верх над возрастом. Когда ты обнажил душу, уже не так сложно обнажить тело.

Сегодня утром я проснулся, а ее волосы разметались у меня на руке, ее теплое тело прижималось к моему, и я решил, что мне все равно, почему она переспала со мной, — с отчаяния, от разочарования или просто чтобы отвлечься. В любом случае я ее не отпущу. Вчера ночью я изучил каждый сантиметр ее тела и хочу возвращаться на эту территорию, пока не узнаю ее как свои пять пальцев.

А это означает, что я должен добиться освобождения ее сына, потому что в противном случае она не захочет меня видеть.

С этой целью я сегодня явился в суд, чтобы обеспечить Джейкобу блестящую защиту, какой еще не слыхивал штат Вермонт. Я был сосредоточен и решителен, пока не увидел, как она выходит из машины постороннего мужчины.

Из машины своего бывшего мужа.

Наверное, он имеет право быть здесь, он же отец Джейкоба, но Эмма заставила меня поверить, что он не в счет.

Мне не нравится, как он придерживал ее за руку, когда мы поднимались по лестнице в здание суда. Мне не нравится то, что он выше меня. Мне не нравится, что когда я один раз коснулся руки Эммы, уже входя в зал суда, то это увидел Тео и брови у него поползли на лоб, поэтому мне пришлось тут же сделать вид, что наши руки соприкоснулись случайно.

Мне действительно не нравится то, что меня больше заботит Эмма, когда я должен сосредоточиться исключительно на ее сыне.

Когда входят присяжные, я занимаю свое место рядом с Джейкобом. У него такой вид, как будто он выпил шестьдесят чашек кофе. Он подпрыгивает на месте, хотя находится на скамье подсудимых. Эмма сидит справа от него, и, клянусь, я чувствую жар ее тела, несмотря на то что между нами сидит ее сын.

— Мне так не нравится, — бормочет Джейкоб.

«Мне тоже, парень», — думаю я.

— Что тебе не нравится?

— Ее волосы.

— Чьи?

— Ее. — Джейкоб не глядя кивает в сторону Хелен Шарп.

Сегодня прокурор распустила волосы, и ее золотисто-каштановые локоны падают на плечи. От этого она выглядела так, словно способна на сочувствие, хотя мне-то лучше знать.

— Что ж, могло быть и хуже.

— Почему?

— Они могли быть длиннее.

При этих словах я вспоминаю Эмму, какой она была сегодня ночью, с распущенными волосами, ниспадающими на спину. Я никогда не видел, чтобы она носила волосы распущенными, — все из-за Джейкоба.

— Это плохой знак, — говорит Джейкоб, и его пальцы начинают подрагивать.

— Сегодня много плохих знаков, — говорю я и поворачиваюсь к Эмме. — Что здесь делает Генри?

Она качает головой.

— Он приехал сегодня утром, когда я была на пробежке. — Она делает ударение на последнем слове и отводит глаза. Тема закрыта.

— Следи за тем, чтобы говорить правду, — заявляет Джейкоб, и мы с Эммой поворачиваемся к нему. Неужели у Джейкоба интуиция развита намного сильнее, чем мы полагаем?

— Всем встать! — возвещает пристав.

Из своего кабинета выходит судья.

— Если защита готова к вступительной речи, — говорит судья Каттингс, — можно начинать.

Я бы предпочел выступать с речью вчера, когда говорила Хелен, чтобы во время выступления прокурора присяжные следили за поведением Джейкоба и у них сложилось впечатление, что виной его неадекватных реакций — синдром Аспергера, а не то, что он убийца-социопат. Но судья лишил меня такой возможности, поэтому теперь мне придется постараться вдвойне.

— Правду, — снова шепчет Джейкоб. — Ты же расскажешь им, что случилось, расскажешь?

Он имеет в виду присяжных. И говорит он об убийстве Джесс. И так много поставлено на карту, что я не знаю, как ответить на этот вопрос и не солгать. Я колеблюсь, потом собираюсь с духом.

— «Привет. Меня зовут Иниго Монтойя, — шепчу я Джейкобу. — Ты убил моего отца. Готовься к смерти».

Я знаю, что он улыбается, когда я встаю и поворачиваюсь лицом к присяжным.

— Во время процесса адвокаты просят присяжных увидеть все в сером свете. Вы должны смотреть на дело объективно. Не решать ничего без предварительного разбирательства. Подождать с вынесением решения, пока не услышите всех показаний. Судья уже разъяснял вам ваши обязанности и еще раз напомнит о них в конце процесса. — Я приближаюсь к присяжным. — Но Джейкобу Ханту не дано различать оттенки серого. Для него весь мир состоит только из черного и белого. Например, если вы попросите Джейкоба разбить палатку, он сломает ее. Одним из симптомов синдрома Аспергера является неспособность понимать суть метафор. Джейкоб весь мир воспринимает буквально. — Я бросаю через плечо взгляд на Джейкоба, который опустил глаза в стол. — Вы могли также заметить, что во время вчерашнего слушания Джейкоб не смотрел свидетелям в глаза. И никак не реагировал, когда прокурор перечисляла ужасные подробности с места убийства. От вас не мог ускользнуть тот факт, что он не в состоянии высиживать длинные промежутки времени, ему необходим перерыв в комнате в глубине здания суда. Вероятно, во время процесса часто возникали моменты, когда вам казалось, что Джейкоб ведет себя неуважительно, или по-детски, или же как человек, признающий свою вину. Но, дамы и господа, Джейкоб ничего не может с собой поделать. Такое поведение присуще людям с синдромом Аспергера — неврологическим расстройством аутического спектра. Таков диагноз, поставленный Джейкобу. Люди с синдромом Аспергера могут иметь средний и даже высокий уровень интеллектуального развития, но демонстрируют совершеннейшее неумение общаться и слаборазвитые социальные навыки. Они очень привязаны к рутине и всегда следуют правилам, часто концентрируются на одном предмете. Они не умеют читать по лицам, не понимают язык жестов. Они очень чувствительны к свету, текстурам, запахам и звукам. Вы услышите из уст врачей Джейкоба и его матери об определенных ограничениях и о том, как они стараются помочь Джейкобу их преодолеть. Отчасти эти ограничения связаны с конкретными представлениями Джейкоба о том, что хорошо и что плохо. В его мире правила не только важны, они нерушимы. Тем не менее он не понимает, что кроется за этими правилами. Он не может сказать, как его поведение отразится на другом человеке, потому что не может поставить себя на место другого человека в переносном смысле этого выражения. Он мог бы дословно пересказать вам сорок четвертую серию «Блюстителей порядка», но не сможет объяснить, почему в седьмой сцене мать плачет и как потеря ребенка повлияла на родителей. Если вы спросите Джейкоба, он не сможет этого объяснить. Не потому что не хочет, не потому что социопат, а потому что его мозг просто устроен иначе.

Я подхожу к скамье подсудимых и кладу руку Джейкобу на плечо. Он тут же вздрагивает, как я и ожидал, под пристальными взглядами присяжных.

— Если бы вы некоторое время пообщались с Джейкобом, — продолжаю я, — то подумали бы, что он… какой-то не такой. Иногда сложно объяснить словами. Он может показаться странным или необычным… но вы бы точно не приняли его за сумасшедшего. В конце концов, он способен поддержать беседу; об определенных вещах он знает больше, чем я; он не бегает туда-сюда, прислушиваясь к голосам у себя в голове, не поджигает мелких животных. Но невменяемость как юридическое понятие сильно отличается от бытового представления о невменяемости. В определении говорится: в момент совершения деяния обвиняемый — в результате серьезного умственного или психического расстройства — не мог адекватно оценивать противоправность содеянного. Это означает, что человек с неврологическими нарушениями типа синдрома Аспергера — такой, как Джейкоб, — если он совершает преступление, не может быть призван к ответу, как я или вы. То, что вы услышите из показаний свидетелей защиты, — доказательство того, что Джейкоб, страдающий синдромом Аспергера, не в состоянии понять, как его действия могут причинить вред другому человеку. Вы услышите, что человек с синдромом Аспергера имеет специфическое хобби, которое захватывает его и превращается в навязчивую идею. Вы увидите, дамы и господа, что синдром Аспергера мешает Джейкобу понять, что в отношении Джесс Огилви он поступил неправильно.

За спиной я слышу шепот, краем глаза вижу десяток записок, которые громоздятся на моем столе. Джейкоб раскачивается взад-вперед, его губы плотно сжаты. Через минуту он начинает писать записки и Эмме.

— Никто не отрицает, что с Джесс Огилви произошла настоящая трагедия, мы искренне соболезнуем ее родным. Но не нужно усугублять трагедию и порождать вторую жертву.

Я киваю и возвращаюсь на свое место. Записки краткие и злые.

«Нет».

«Ты должен им рассказать».

«Я поступил правильно».

Я наклоняюсь к своему подзащитному.

— Просто доверься мне, — прошу я.

 

ТЕО

 

Вчера я сидел один в зале суда, зажатый между женщиной, которая вязала младенцу чепчик, и мужчиной в твидовом пиджаке, который постоянно отправлял по телефону сообщения во время свидетельских показаний. Никто не знал, кто я, — и я был этому рад. После первого перерыва по требованию Джейкоба я прошел в небольшую комнату за занавеской, пристав пропустил меня внутрь, и мое инкогнито было раскрыто. Я заметил, что женщина с вязанием пересела в другой конец зала, как будто я был болен проказой, а не носил ту же фамилию, что и подсудимый. А мужчина в твидовом костюме перестал отправлять сообщения. Он засыпал меня вопросами: «А раньше Джейкоб выходил из себя? Он хотел переспать с Джесс Огилви? Она его отшила?» Я почти сразу понял, что это какой-то репортер, и в конце концов просто встал рядом с одним из приставов.

Сегодня я сижу рядом с отцом — человеком, которого совершенно не знаю.

Когда Оливер начинает свою речь, папа наклоняется ко мне.

— Что ты знаешь об этом парне?

— Он любит бродить по пляжу, у него «Форд-Скорпио», — отвечаю я.

А вот что мне на самом деле известно: Оливер сегодня погладил маму по руке. Не так «ой-вы-чуть-не-упали-я-вас-поддержал», а «моя-дорогая-девочка». Что, черт побери, все это означает? Он должен выручать моего брата, а не приударять за мамой.

Я понимаю, что должен был бы испытать облегчение оттого, что приехал отец, но, по правде говоря, ничего такого не испытываю. А размышляю, почему мы все сидим и слушаем дело об убийстве, вместо того чтобы сидеть в первых рядах в Фенуэй и болеть за «Сокс». Я удивляюсь тому, откуда научился завязывать галстук (как завязал его сегодня Джейкобу), учитывая, что отец меня этому не учил. Размышляю над тем, что сходство ДНК автоматически не делает людей ближе.

Как только Оливер заканчивает свою речь, я поворачиваюсь к отцу.

— Я не умею ловить рыбу, — говорю я. — То есть я не знаю, как насадить червяка на крючок, как пользоваться багром и всякое такое.

Он, нахмурившись, смотрит на меня.

— Было бы круто, если бы мы поехали на рыбалку, — продолжаю я. — Ну, знаешь, на тот пруд за школой.



Последнее изменение этой страницы: 2016-04-26; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.236.23.193 (0.066 с.)