Вид верхней части склона горы Эверест с вершины Лхоцзе.



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Вид верхней части склона горы Эверест с вершины Лхоцзе.



Визитная карточка Эвереста — снежный «флаг», свисающий с верхушки Юго-восточного гребня, стандартного маршрута восхождения на вершину.

 

Эверест, маршрут по юго-восточному гребню.

 

Роб Холл, новозеландец, 35 лет, руководитель экспедиции компании «Консультанты по приключениям».

 

Скотт Фишер, американец, 40 лет, руководитель экспедиции ассоциации «Горное безумие».

 

Ясуко Намба, японка, 47 лет, член команды Роба Холла. Она была на тот момент старшей среди женщин, достигших вершины Эвереста.

 

Энди Харрис, новозеландец, 31 год, проводник из команды Роба Холла.

 

Дуг Хансен, американец, 46 лет, член команды Роба Холла. Этот почтовый служащий работал сразу на двух работах, чтобы заплатить за свою мечту и взойти на Эверест.

 

Сильный ветер закрыл облаками вершину Эвереста. 12 мая, спускаясь после урагана из четвертого лагеря и находясь на высоте 7600 метров, Кракауэр обернулся назад, чтобы еще раз взглянуть на верхнюю часть пика, где погибли его товарищи — Холл, Харрис, Хансен и Фишер. Намбу смерть от холода настигла на Южной седловине, всего в двадцати минутах ходьбы от палаток.

 

Конец апреля 1996 г., базовый лагерь Эвереста. Групповой портрет команды Роба Холла перед буддистским алтарем накануне трагического восхождения.

 

Глава первая

НА ВЕРШИНЕ ЭВЕРЕСТА

 

Мая 1996 года. 8848 метров

Верхняя часть этой великой вершины словно обнесена кордонам, за который не может ступить ни один человек. В действительности же все дело в том, что на высоте 7600 метров и выше пониженное атмосферное давление так сильно влияет на человеческий организм, что по-настоящему сложный альпинизм невозможен, а последствия даже слабой бури могут оказаться трагическими. И только идеальные погодные условия и хорошее состояние снежного покрова дают хоть какой-то шанс на успех, но на последнем участке восхождения ни одна экспедиция не имеет возможности дожидаться удобного момента..

Нет, вовсе неудивительно, что Эверест не сдался после первых попыток его одолеть, наоборот, было бы крайне удивительно и даже грустно, если бы он все-таки позволил себя покорить, ибо это не в характере великих гор. Наверное, мы стали излишне самонадеянными в наш век технических достижений, вооружившись отличными «кошками» и каучуковыми башмаками. Мы забыли, что эта гора по-прежнему диктует свои условия и дарует успех, только когда сама того пожелает. Иначе почему альпинизм по сей день сохраняет свою непостижимую притягательность?

Эрик Шиптон, 1938 г. «На той горе»

 

Стоя на вершине мира, одной ногой в Китае, другой в Непале, я соскреб лед со своей кислородной маски, развернулся плечом к ветру и рассеянно уставился на громаду Тибета. На каком-то неясном, обрывочном уровне я понимал, что ширь земли, простирающаяся у меня под ногами, являет собой поистине захватывающее зрелище. Многие месяцы я грезил об этом миге и предощущал взрыв чувств, который должен ему сопутствовать. Но теперь, когда я наконец и в самом деле очутился на вершине Эвереста, у меня совсем не было сил для эмоций.

Это случилось 10 мая 1996 года. Было слегка за полдень. Я не спал уже пятьдесят семь часов. Вся еда, которую я смог впихнуть в себя за последние три дня, состояла из миски бараньего супа и горсти арахиса «М&М». Несколько недель сильнейшего кашля надорвали мне грудную клетку, и обычное дыхание превратилось в мучительное испытание. Высоко в тропосфере, на высоте 8848 метров, в мозг поступало так мало кислорода, что мои умственные способности снизились до уровня отсталого ребенка. В таких обстоятельствах я был не в состоянии чувствовать ничего, кроме холода и усталости.

Я достиг вершины на несколько минут позже Анатолия Букреева, русского проводника, работавшего в американской коммерческой экспедиции, и лишь слегка опередил Энди Харриса, проводника новозеландской команды, к которой я принадлежал. С Букреевым мы были едва знакомы, а Харриса я успел хорошо узнать и полюбить за последние шесть недель. Наскоро сделав четыре снимка Харриса и Букреева в эффектных позах на вершине, я развернулся и устремился вниз. Мои часы показывали 13 часов 17 минут. В общей сложности, я провел на крыше мира меньше пяти минут.

Чуть позже я притормозил, чтобы сделать еще один снимок. Это был вид на Юго-восточный гребень, по которому мы поднимались. Наводя объектив на двух альпинистов, продвигавшихся к вершине, я заметил нечто, что до того момента ускользало от моего внимания. На юге, где еще час назад небо было совершенно чистым, теперь пелена облаков затянула Пумори, Ама-Даблам и другие более низкие вершины, окружавшие Эверест.

Позднее, после того как будут обнаружены тела шести погибших, а поиски двух других будут прекращены, после того как у моего товарища по команде Бека Уэзерса хирурги ампутируют пораженную гангреной правую руку, люди будут спрашивать: почему, если погода начала портиться, альпинисты на горе не обратили на это внимания?

Почему гиды, ветераны Гималаев, продолжали двигаться вверх, увлекая за собой в явную смертельную ловушку толпу относительно неопытных альпинистов-любителей (каждый из которых уплатил ни много ни мало 65 тысяч долларов за безопасный подъем на Эверест)?

Никто не в состоянии ответить на этот вопрос, в том числе и руководители тех двух групп, потому что оба они мертвы. Но я могу свидетельствовать: ничто из того, что я видел слегка за полдень 10 мая, не предвещало приближения смертоносного урагана. Моему истощенному кислородным голоданием мозгу облака, дрейфовавшие над большой ледовой долиной — знаменитым Западным[2]цирком[3], казались редкими невесомыми и вполне безобидными. Они плыли, светясь в лучах полуденного солнца, и по виду ничем не отличались от невинной дымки конвективного конденсата, которая после полудня почти каждый день поднимается над долиной.

В начале спуска меня охватило сильное беспокойство, но оно было никак не связано с погодными условиями: стрелка индикатора на моем кислородном баллоне показывала, что он почти пуст. Надо было срочно спускаться вниз.

Верхняя оконечность Юго-восточного гребня Эвереста похожа на тонкий, густо облепленный отвесными глыбами плавник из камня и утрамбованного ветром снега, протянувшийся на четверть мили между вершиной и остроконечной скалой низшего порядка, известной как Южная вершина. Преодоление зубчатого гребня не представляет особых технических трудностей, но маршрут этот крайне опасен. Спустившись с вершины, я в течение пятнадцати минут с предельной осторожностью бугелировал над пропастью глубиной в 2200 метров, пока не добрался до знаменитой ступени Хиллари, которая представляет собой крутую выемку в гребне и требует ловкого маневрирования. Как только я пристегнулся к закрепленной там веревке и приготовился перемахнуть через выступ, мне открылось пугающее зрелище. Девятью метрами ниже, у основания ступени Хиллари, десятка полтора человек стояли в очереди на подъем. Три альпиниста уже взбирались по веревке, по которой я приготовился спускаться. Мне не оставалось ничего другого, как отстегнуться от общей страховочной веревки и уступить дорогу.

Затор на подъеме создавали альпинисты из трех экспедиций: команды, к которой принадлежал я (это была группа платных участников, возглавляемая прославленным новозеландским проводником Робом Холлом), команды американского проводника Скотта Фишера и некоммерческой команды из Тайваня. Двигаясь со скоростью улитки, что на высоте свыше 8000 метров является нормой, эта группа альпинистов один за другим одолевала ступень Хиллари, в то время как я с нетерпением ожидал своей очереди.

Вскоре меня нагнал Харрис, покинувший вершину следом за мной. Желая сохранить ту каплю кислорода, что еще оставалась у меня в баллоне, я попросил Харриса залезть в мой рюкзак и перекрыть клапан на регуляторе, что он и сделал. Следующие десять минут я чувствовал себя на удивление прекрасно. В голове прояснилось. Я даже почувствовал себя менее усталым, чем до отключения кислорода. Потом мне вдруг показалось, что я задыхаюсь. В глазах потемнело, голова закружилась. Я был на грани потери сознания.

Вместо того чтобы отключить мой кислородный аппарат, Харрис, в заторможенном кислородным голоданием состоянии, по ошибке открыл клапан на полную мощность и тем самым опустошил баллон. В результате я понапрасну истратил остатки своего кислородного запаса. Правда был еще один баллон, ожидавший меня на Южной вершине семьюдесятью метрами ниже, но, чтобы туда попасть, я должен был спуститься по самому опасному участку маршрута без дополнительной кислородной поддержки. А для начала надо было дождаться, пока рассеется толпа. Я сдвинул теперь уже бесполезную маску в сторону, воткнул ледоруб в обмерзшую гору и присел на корточки. Пока я обменивался банальными поздравлениями с проходящими мимо альпинистами, внутри меня все кипело. «Да скорее же! Скорее! — подгонял я их мысленно. — Пока вы тут мудохаетесь, я теряю клетки мозга миллионами!»

Большинство альпинистов из этой толпы принадлежало к группе Фишера, но почти в самом конце шествия появились двое моих товарищей по команде — Роб Холл и Ясуко Намба. Скрытной и замкнутой сорокасемилетней Намбе оставалось каких-то сорок минут до того, чтобы стать самой старшей среди женщин, поднявшихся на Эверест, и второй японкой, покорившей высочайшие пики каждого континента — так называемые Семь вершин. Она весила всего сорок один килограмм, но за ее тельцем воробышка скрывалась грозная решимость. С невероятным упорством Ясуко поднималась к вершине, движимая неистощимой силой своего желания.

Чуть позднее на верхушку ступени взобрался Дуг Хансен, еще один член нашей команды. Дуг был почтовым служащим из пригорода Сиэтла и моим ближайшим другом на этой горе. «Дело сделано!»— прокричал я ему сквозь ветер, стараясь казаться бодрее, чем есть. Измученный Дуг пробормотал что-то невнятное из-под своей кислородной маски, слабо пожал мне руку и, медленно и тяжело ступая, двинулся дальше.

Замыкающим был Скотт Фишер, которого я немного знал по Сиэтлу, где мы оба жили. Сила и неистощимая энергия Фишера вошли в легенду — в 1994 году он поднялся на Эверест, не пользуясь кислородными баллонами. Поэтому я был удивлен, увидев, как медленно он шел и каким поникшим было его лицо, когда он сдвинул маску, чтобы меня поприветствовать. «Брю-ю-юс!» — с наигранной веселостью прохрипел он свое патентованное мальчишеское приветствие. Когда я спросил, как у него дела, Фишер заверил, что чувствует себя прекрасно: «Просто почему-то сегодня плетусь в хвосте. Только и всего». Наконец ступень Хиллари освободилась, я пристегнулся к концу оранжевой веревки, быстро обогнул Фишера, пока тот отдыхал, опершись на ледоруб, и перемахнул через край.

Было начало четвертого, когда я добрался до Южной вершины. Клубы тумана уже переползли через верхушку Лхоцзе (8511 метров) и закрыли пирамиду Эвереста. Погода больше не казалась такой безмятежной. Я ухватил непочатый кислородный баллон, прикрепил к нему регулятор и поспешил вниз в сгущающиеся облака. Через минуту после того, как я ушел с Южной вершины, посыпал мелкий снег и видимость резко ухудшилась.

На 122 вертикальных метра выше, где вершина все еще купалась в ярких лучах солнца под безукоризненно кобальтовым небом, мои соратники занимались разными пустяками: запечатлевали свое прибытие на высшую точку планеты, размахивали флагами и фотографировались, расходуя драгоценные мгновения вечности. Никто из них не подозревал, что впереди их ждет суровое испытание. Никто не предполагал, что в конце этого долгого дня на счету будет каждая минута.

 

 

Глава вторая

ДЕХРА-ДУН, ИНДИЯ

 

Г. 680 метров

Находясь вдали от заснеженных гор, я обнаружил в «Книге чудес» Ричарда Галлибертона блеклое фото Эвереста. Это была убогая репродукция: зубчатые пики белели на фоне не в меру зачерненного, исцарапанного неба. Сам Эверест, скромно расположившийся на заднем плане, выглядел ничуть не выше остальных, но это не имело значения. Все равно он был самым высоким, так утверждала легенда. Мечты стали ключом к картинке, позволившим мальчишке войти в нее, встать на гребне обдуваемой ветром горы, подняться к вершине, уже не казавшейся такой далекой.

Это была одна из тех безудержных фантазий, что беспрестанно одолевают тебя, когда ты растешь. Я был уверен, что не одинок в своих мечтах об Эвересте; эта высочайшая вершина земли, недосягаемая и чуждая всяческих эмоций, словно для того и существует, чтобы многие мальчишки и взрослые мужчины стремились ее покорить.

Томас Ф. Хорнбейн «Эверест. Западный гребень»

 

Точные подробности этой истории неясны, поскольку она обросла мифами. Но доподлинно известно время — 1852 год и место действия — контора Главной службы тригонометрической топографической съемки Индии на северной горной станции Дехра-Дун. Согласно наиболее убедительной версии происшедшего, в кабинет главного топографа Индии сэра Эндрю Во вбежал клерк и возвестил, что бенгальский вычислитель Радханат Сикхдар из калькуттского топографического бюро «обнаружил самую высокую гору в мире». (Во времена Эндрю Во вычислителями работали люди, а не компьютеры.) Пик XV, как его обозначили полевые топографы, за три года до этого впервые измерившие его угол подъема с помощью 24-дюймового теодолита, высился над хребтом Гималаев на территории закрытого королевства Непал.

Пока Сикхдар не собрал топографические данные и не сделал вычисления, никто и не подозревал, что Пик XV может быть чем-то примечателен. Шесть топографических пунктов, из которых производилась триангуляция вершины, располагались в Северной Индии, на расстоянии более ста миль от горы. Топографам, выполнявшим съемку, была видна лишь самая верхушка Пика XV, скрытого множеством высоких отрогов на переднем плане, отчего создавалась иллюзия, что некоторые из них гораздо выше. Но согласно тщательным тригонометрическим вычислениям Сикхдара (который учитывал такие факторы, как кривизна земной поверхности, атмосферная рефракция и отклонение ватерпаса), Пик XV возвышавшийся на 8848 метров над уровнем моря, был наивысшей точкой планеты.

В 1865 году, через девять лет после того, как были подтверждены вычисления Сикхдара, Во дал Пику XV имя Эверест — в честь сэра Джорджа Эвереста, своего предшественника на посту главного топографа. Так получилось, что у тибетцев, селившихся к северу от большой горы, уже было для нее свое, более благозвучное имя — Джомолунгма, что в переводе означает «богиня, мать мира», а у непальцев, обитавших к югу от горы, свое — Сагарматха, то есть «богиня неба». Но Во предпочел проигнорировать местные топонимы (тогда как официальная политика поощряла сохранение местных и древних наименований), и название Эверест прижилось.

Коль скоро Эверест был объявлен самой высокой вершиной в мире, то стало лишь делом времени, когда люди надумают его покорить. После того как в 1909 году американский исследователь Роберт Пери возвестил о покорении Северного полюса, а в 1911 году норвежская экспедиция, возглавляемая Руалем Амундсеном, достигла Южного полюса, Эверест, или так называемый Третий полюс, стал самым притягательным объектом в области освоения земного пространства. По заявлению Гюнтера О. Диренфурта, знаменитого альпиниста и летописца первых гималайских восхождений, покорение этой вершины стало «делом чести всего человечества, делом, от которого нельзя отказаться, каких бы потерь оно ни стоило».

Эти потери, как оказалось, были впечатляющими. После открытия, сделанного Сикхдаром в 1852 году, потребуются жизни двадцати четырех человек, усилия пятнадцати экспедиций и сто один год времени, прежде чем вершина Эвереста будет наконец покорена.

Среди альпинистов и других знатоков геологических образований Эверест не считается внешне привлекательной вершиной. Его пропорции слишком велики, он слишком широко разбросан, слишком грубо высечен. Но то, чего Эвересту не хватает с точки зрения архитектурного изящества, он добирает за счет своей ошеломляющей массы.

Символ тибето-непальской границы, Эверест, возвышающийся на 3660 метров над долиной у его основания, имеет вид трехгранной пирамиды из мерцающего льда и темных бороздчатых скал. Первые восемь экспедиций на Эверест были британскими, и все они пытались подступиться к нему с северной, тибетской стороны — не столько потому, что там была очевидная брешь в его внушительной системе обороны, сколько потому, что в 1921 году правительство Тибета открыло для иностранцев свои границы, долгое время находившиеся под замком, тогда как Непал по-прежнему оставался закрытой страной. Первым покорителям Эвереста, только чтобы добраться от Дарджилинга до подножия горы, приходилось проделывать четыреста миль крутого маршрута по тибетскому плато. Их знания о пагубном воздействии больших высот были скудными, а снаряжение до умиления не соответствовало современным стандартам. И тем не менее в 1924 году член третьей британской экспедиции Эдвард Феликс Нортон смог достичь уровня 8573 метров — всего 274 метра не дойдя до вершины, — прежде чем его сломила усталость и поразила снежная слепота. Это было фантастическое достижение, которое, возможно, никому не удалось превзойти за последующие двадцать девять лет.

Я сказал «возможно», потому что 8 июня, четыре дня спустя после штурма вершины Нортоном, два других участника той же британской экспедиции Джордж Ли Мэллори и Эндрю Ирвин с первыми лучами солнца покинули верхний лагерь и начали восхождение. Мэллори, чье имя неразрывно связано с Эверестом, был вдохновителем первых трех экспедиций на эту гору. Именно Мэллори во время лекционного турне по Соединенным Штатам (с демонстрацией диапозитивов), отвечая на вопрос докучливого корреспондента, почему он решил подняться на Эверест, изрек свою знаменитую остроту: «Потому что он существует». В 1924 году Мэллори было тридцать восемь лет, он был женат, имел троих маленьких детей, работал школьным учителем. Выходец из высших слоев английского общества, он был к тому же эстетом и романтически настроенным идеалистом. Атлетическая грация, светский шарм и неотразимая физическая красота сделали Мэллори любимцем публики в среде интеллектуалов Блумсбери и Литтон-Стречи. Сидя в палатке высоко на Эвересте, Мэллори и его спутники будут читать друг другу наизусть строки из «Гамлета» и «Короля Лира».

В тот день, 8 июня 1924 года, когда Ирвин и Мэллори медленно продвигались к вершине Эвереста, на верхушку пирамиды наполз туман, не позволяя членам команды, оставшимся в лагере, вести контроль за продвижением своих товарищей. В 12:50 пополудни облака на мгновение расступились, и Ноэл Одел ясно увидел мелькнувшие в разломе силуэты Мэллори и Ирвина; они часов на пять отставали от графика, но «проворно и целенаправленно» двигались к вершине.

Однако этим двум альпинистам не суждено было вернуться к вечеру в свои палатки, и ни Мэллори, ни Ирвина никто больше не видел. Удалось ли кому-то из них или обоим достичь вершины до того, как гора поглотила их и сделала легендой? Этот вопрос бурно дебатируется по сей день. Чаша весов явно перевешивает в сторону «нет». Но так или иначе, ввиду отсутствия вещественных доказательств им не было приписано первое восхождение.

В 1949 году Непал после многих столетий затворничества открыл свои границы для внешнего мира, а через год новый коммунистический режим в Китае закрыл для иностранцев Тибет. В итоге желающие подняться на Эверест переключили внимание на южный склон горы. Весной 1953 года большая британская команда, организованная с праведным пылом и всеохватывающим материальным обеспечением военной кампании, стала третьей экспедицией, пытавшейся штурмовать Эверест со стороны Непала. 28 мая, после двух с половиной месяцев чудовищного напряжения, на Юго-восточном гребне горы, на высоте 8504 метра, был разбит высотный лагерь. На следующее утро Эдмунд Хиллари, крепкий, поджарый новозеландец, и Тенцинг Норгей, высококвалифицированный шерп-альпинист, вооружившись кислородными баллонами, вышли из лагеря.

Около 9 утра они уже стояли на Южной вершине, глядя на умопомрачительно узкий гребень, ведущий непосредственно к вершине Эвереста. Через час они дошли до подножия того самого уступа, который Хиллари назвал «самой страшной проблемой на гребне»; это была «каменная ступень метров двенадцать высотой… Сама по себе скала, гладкая и почти отвесная, могла бы, пожалуй, стать интересной задачей в качестве воскресного развлечения для группы опытных альпинистов где-нибудь в Лейк-Дистрикт[4], но преодолеть подобное препятствие здесь было выше наших жалких силенок».

Пока Тенцинг нервно травил веревку снизу, Хиллари закрепился в расщелине между каменной подпоркой и вертикально торчащим на краю гребешком из плотного снега и дюйм за дюймом начал подниматься на уступ, который впоследствии войдет в историю альпинизма как «Ступень Хиллари». Подъем был напряженный и прерывистый, но Хиллари упорствовал, пока ему, как он напишет впоследствии,

 

…не удалось наконец взобраться на верхушку скалы и втащить себя на широкий выступ. Несколько минут я лежал, восстанавливая дыхание, и вдруг впервые ощутил бешеную уверенность, что теперь ничто не остановит нас на пути к вершине. Я занял устойчивую позицию на краю и подал Тенцингу сигнал подниматься. Как только я подтащил Тенцинга, он перевалился через край расщелины и, окончательно выбившись из сил, распластался на площадке, похожий на гигантскую рыбину, только что вытащенную из моря после жесточайшей борьбы.

 

Превозмогая усталость, Хиллари и Тенцинг продолжили подъем по извилистому гребню. Хиллари задавал себе

 

…довольно тупой вопрос: хватит ли у нас сил дойти? Я обошел с тыла один из бугров и увидел, что гребень впереди ушел вниз, и перед нами открылся вид на Тибет. Я посмотрел вверх. Над нами высился закругленный снежный конус. Еще несколько мощных ударов ледорубом, еще несколько осторожных шагов — и мы с Тенцингом оказались на вершине.

 

Таким образом, чуть раньше полудня 29 мая 1953 года Хиллари и Тенцинг стали первыми людьми, ступившими на вершину Эвереста.

Через три дня слухи о восхождении дошли до королевы Елизаветы. Это было накануне ее коронации, и 2 июня лондонская «Таймс» в утреннем выпуске разразилась сенсационным репортажем. Чтобы конкуренты не опередили «Таймс» с публикацией этой новости, официальное сообщение с Эвереста было передано шифрованной радиограммой, а отправил ее молодой корреспондент Джеймс Моррис, который двадцатью годами позже, уже будучи большим и уважаемым писателем, благополучно поменяет свой пол на женский и вместо имени, данного ему при крещении возьмет имя Джен. Спустя четыре десятилетия после восхождения Моррис напишет в своей книге «Коронация Эвереста. Первое восхождение и сенсация, короновавшая королеву»:

 

Трудно представить сейчас тот почти мистический восторг, с которым совпадение двух событий (коронация и покорение Эвереста) было встречено в Британии. Поднимаясь, наконец, из нужды, досаждавшей им со времен Второй мировой войны, и в то же время находясь перед лицом распада своей великой империи и неизбежного ослабления ее влияния в мире, британцы почти уверились в том, что вступление молодой королевы на престол знаменует собой начало перемен — переход в «новоелизаветинскую эпоху», как любили называть ее газетчики. День коронации 2 июня 1953 года был символическим днем надежды на возрождение, в котором все верноподданные британцы видели выражение своих наивысших чаяний, и — о, чудо из чудес! — именно в этот день из отдаленных мест, с рубежей старой империи, пришла весть о том, что британская команда альпинистов… достигла крыши мира, последнего остававшегося непокоренным из имеющихся на Земле объектов исследований и рискованных предприятий…

В один момент среди британцев всколыхнулся целый оркестр эмоций: гордость, патриотизм, ностальгия о потерянном в прошлой войне и отчаянная храбрость, надежда на возрождение нации… Люди определенного возраста по сей день живо помнят тот миг, когда июньским утром, ожидая коронационной процессии, проходившей по улицам Лондона, они услышали чарующую новость о том, что крыша мира, как говорится, у них в кармане.

 

Тенцинг стал национальным героем в трех странах сразу: в Индии, в Непале и на Тибете — каждая из них провозгласила его своим героем. Сэр Эдмунд Хиллари, произведенный королевой в рыцари, увидел свой портрет на почтовых марках, в комиксах, в книгах, в кино, на обложках журналов — не прошло и дня, как неотесанный пчеловод из Окленда превратился в одного из самых знаменитых людей на земле.

 

Хиллари и Тенцинг поднялись на Эверест за месяц до моего зачатия, поэтому я не смог разделить общее чувство гордости и изумления, которое тогда охватило весь мир. Друзья постарше говорят, что по силе воздействия это событие можно сравнить с первой высадкой человека на Луну. Однако десять лет спустя очередное восхождение на Эверест определило траекторию моей жизни.

22 мая 1963 года Том Хорнбейн, тридцатидвухлетний врач из Миссури, и Вилли Ансоулд, тридцатишестилетний профессор теологии из Орегона, достигли вершины Эвереста, освоив новый маршрут — по устрашающему Западному гребню. К тому времени было совершено уже четыре восхождения на Эверест, на его вершине побывало одиннадцать человек, но путь по Западному гребню был значительно тяжелее обоих ранее освоенных маршрутов — как через Южную седловину и Юго-восточный гребень, так и через Северную седловину и Северо-восточный гребень. Восхождение Хорнбейна и Ансоулда было с полным основанием провозглашено одним из величайших подвигов, вошедших в анналы альпинизма. К исходу дня, сделав решительный рывок, два американца взобрались на один из пластов Желтой Ленты — отвесной рыхлой скалы, пользующейся у альпинистов дурной славой. Преодоление этого крутого обрыва потребовало недюжинных усилий и сноровки — никогда еще на такой экстремальной высоте не выполнялся столь технически сложный подъем. Оказавшись на верхушке Желтой Ленты, Хорнбейн и Ансоулд усомнились в том, что они смогут благополучно с нее спуститься. Они решили, что самый надежный способ выбраться оттуда живыми и невредимыми — это, достигнув вершины, спуститься по хорошо отработанному маршруту, пролегающему по Юго-восточному гребню. Это был чрезвычайно дерзкий план, продиктованный поздним временем суток, незнакомой территорией и быстро убывающим запасом кислорода в баллонах.

Хорнбейн и Ансоулд прибыли на вершину в 6:15 вечера, перед самым заходом солнца, и им пришлось провести ночь под открытым небом на высоте более 8530 метров. Это был первый бивуак в истории, разбитый на такой высоте. Ночь стояла холодная, но, к счастью, безветренная. Хотя Ансоулду потом ампутировали отмороженные пальцы ног, оба альпиниста выжили и рассказали историю своего восхождения.

 

Я был тогда девятилетним мальчишкой и жил в Корваллисе, штат Орегон, там же, где и Ансоулд. Он был близким другом моего отца, и иногда я играл с его старшими детьми — Регоном и Дэви; первый был на год старше меня, второй — на год младше. За несколько месяцев до отъезда Вилли Ансоулда в Непал, я, в компании моего отца, Вилли и Регона, покорил вершину моей первой горы — ничем непривлекательного вулкана высотой 2743 метра в Каскадных горах, куда теперь поднимает кресельный подъемник. Не удивительно, что рассказы об эверестской эпопее 1963 года долго и звонко резонировали в моем детском воображении. И если кумирами моих друзей в то время были Джон Гленн, Сэнди Кауфекс и Джонни Юнитес, то моими героями стали Хорнбейн и Ансоулд.

Втайне я и сам мечтал когда-нибудь подняться на Эверест, и это жгучее желание не оставляло меня более десяти лет. К тому времени, когда мне перевалило за двадцать, альпинизм стал средоточием моего существования, почти полностью исключив из жизни все остальное. Покорение горных вершин было чем-то конкретным, ощутимым, несомненным. Сопряженный с этим занятием риск придавал ему серьезный смысл, которого мучительно недоставало мне в обыденной жизни. Меня приводила в дрожь перспектива до конца дней влачить существование на банальной плоскости бытия. К тому же альпинизм давал чувство локтя. Стать альпинистом значило примкнуть к независимому сообществу отчаянных идеалистов, не слишком приметному и абсолютно не подверженному пагубному влиянию внешнего мира. Культура восхождений характеризовалась напряженным соперничеством и беспримесным «мачизмом», но по большей части эти составляющие связывались со стремлением альпинистов произвести впечатление исключительно друг на друга. Факт покорения вершины любой горы значил намного меньше, чем способ ее покорения: престиж зарабатывался за счет выбора самых суровых маршрутов и преодоления их с минимальной экипировкой и максимальной дерзостью. Наибольшее восхищение вызывали так называемые «вольные одиночки» — мечтатели, которые штурмовали вершины самостоятельно, не имея при себе ни веревки, ни какой-либо другой оснастки.

В те годы я жил одним альпинизмом, существуя на пять-шесть тысяч долларов в год. Плотничал, занимался промышленной ловлей лосося, пока не зарабатывал достаточно денег для оплаты очередного путешествия на Багебу, Титон или в горы Аляски. Но в какой-то момент, когда мне было лет двадцать пять, я оставил свои отроческие мечты о подъеме на Эверест. Тогда у знатоков альпинизма вошло в моду пренебрежительно называть Эверест «грудой шлака» — ему недоставало ни технических сложностей, ни эстетической привлекательности, чтобы считаться достойным объектом для «серьезных» альпинистов, каким я отчаянно стремился стать. Я начал смотреть свысока на самую высокую гору в мире.

Причина подобного снобизма коренилась в том, что к началу восьмидесятых на Эверест было совершено уже более ста восхождений, и все — по наименее сложному маршруту через Южную седловину и Юго-восточный гребень. И я сам, и вся моя «когорта» считали Юго-восточный гребень «дорогой для яков». Наше презрение только возросло, когда в 1985 году совсем юный альпинист Дэвид Бришерс провел на вершину Эвереста Дика Басса, состоятельного пятидесятипятилетнего техасца с весьма скромным альпинистским опытом. Это событие сопровождалось ураганом отнюдь не критических откликов в средствах массовой информации.

До этого Эверест в общем и целом был вотчиной альпинистской элиты. По словам Майкла Кеннеди, редактора журнала «Альпинизм», «Получить приглашение для участия в экспедиции на Эверест было большой честью, которой удостаивались лишь те, кто прошел длительный курс ученичества на более низких пиках, и восхождение на вершину Эвереста поднимало ее покорителя на еще большую высоту — на небосвод ярчайших звезд альпинизма».

Восхождение Басса все изменило. Одолев Эверест, он стал первым человеком, покорившим все Семь вершин[5], и этот подвиг не только принес ему мировую славу, но и подстегнул толпы «воскресных» альпинистов последовать его примеру. Так для Эвереста настала новая эра.

 

«Для людей моего возраста Дик Басс был вдохновителем», — с гнусавым восточно-техасским выговором рассказывал Сиборн Бек Уэзерс, когда в апреле прошлого года мы шли к базовому лагерю на Эвересте. Сорокадевятилетний патолог из Далласа, Бек был одним из восьми участников платной экспедиции Роба Холла 1996 года. «Басс доказал, что Эверест вполне достижим для настоящих мужчин. Если ты в нормальной форме и располагаешь свободными средствами, то, пожалуй, самым трудным делом для тебя будет отпроситься с работы и два месяца провести в разлуке с семьей».

Как свидетельствуют факты, для огромного числа альпинистов ни отрыв от рутины будничной жизни, ни изрядные денежные затраты не были непреодолимым препятствием. За прошедшие пять лет количество путешествующих на Семь вершин, в особенности на Эверест, возросло до невероятных масштабов. И, как реакция на растущий спрос, соответственно возросло и количество коммерческих фирм, предлагающих услуги проводников для восхождения на Семь вершин, и в особенности на Эверест. Весной 1996 года на склонах Эвереста находилось тридцать различных экспедиций, и как минимум десять из них были организованы на коммерческой основе.

Правительство Непала пришло к выводу, что толпы людей, осаждающие Эверест, создают серьезные проблемы с точки зрения безопасности, эстетики и воздействия на окружающую среду. В то же время, борясь с инфляцией, непальские министры приняли решение повысить плату за разрешение на восхождение, что сулило двойную выгоду: ограничение человеческой массы и увеличение притока твердой валюты в оскудевшую национальную казну. В 1991 году министерство туризма назначило цену 2300 долларов за разрешение, позволявшее подняться на Эверест команде любого количественного состава. В 1992 году плата была увеличена до 10 тысяч долларов для команды численностью до девяти человек, плюс 1200 долларов за каждого дополнительного альпиниста.

Но несмотря на высокую плату, альпинисты продолжали толпами валить на Эверест. Весной 1993 года, в сороковую годовщину первого восхождения, пятнадцать экспедиций общей численностью 294 человека изъявили желание подняться на вершину с непальской стороны. Осенью того же года министерство снова повысило плату за разрешение на восхождение — до впечатляющей суммы в 50 тысяч долларов для команды из пяти человек плюс 10 тысяч долларов за каждого дополнительного альпиниста, но не более семи. В дополнение к этому правительство постановило, что за один сезон с непальской стороны может быть допущено не более четырех экспедиций.

Однако министры Непала не приняли во внимание, что власти Китая требовали за подъем на гору со стороны Тибета всего 15 тысяч долларов, не ограничивая при этом ни численного состава команды, ни количества экспедиций в сезон. Поэтому поток желающих подняться на Эверест переключился с Непала на Тибет, оставив сотни шерпов без работы. Такой поворот событий привел к тому, что весной 1996 года Непал в срочном порядке отменил ограничение на количество экспедиций до четырех в сезон. В то же время правительство снова взвинтило плату за разрешение на подъем — на этот раз до 70 тысяч долларов для команды максимум из семи человек плюс еще 10 тысяч долларов за каждого дополнительного альпиниста. Судя по тому, что минувшей весной шестнадцать из тридцати экспедиций поднимались на Эверест со стороны Непала, высокая плата за разрешение на подъем оказалась не столь действенной мерой сдерживания потока любителей острых ощущений.

Еще до трагического завершения предмуссонного альпинистского сезона 1996 года, невероятное увеличение количества коммерческих экспедиций за минувшее десятилетие стало предметом болезненных дискуссий. Традиционалистов оскорбляло, что высочайшая вершина в мире продавалась богатым выскочкам, притом что некоторым из них без поддержки проводников, пожалуй, было бы затруднительно подняться даже на вершину такой скромной горы, как Рейнир[6]. Эверест унижен и осквернен, ворчали пуристы.

Критики подобного толка указывали также на тот факт, что коммерциализация Эвереста затянула эту некогда почитавшуюся священной гору в болото американской юриспруденции. Выплачивая грандиозные суммы за участие в платных экспедициях на Эверест, некоторые восхожденцы, не сумевшие покорить вершину, преследовали потом своих проводников в судебном порядке. «Иногда тебе достается клиент, который думает, что он купил гарантированный билет на вершину», — жаловался Питер Этанс, весьма уважаемый проводник, совершивший одиннадцать путешествий на Эверест и четыре раза достигший его вершины. «Некоторые люди не понимают, что экспедиция на Эверест — это не поездка на швейцарском экспрессе».

Как ни досадно, отнюдь не все судебные дела по Эвересту возбуждались на пустом месте. Бывали случаи, когда пользующиеся плохой репутацией или юридически несуществующие компании не осуществляли в критической ситуации обещанное материа<



Последнее изменение этой страницы: 2016-04-26; просмотров: 167; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 54.227.97.219 (0.017 с.)