I. Реальность мира повседневной жизни



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

I. Реальность мира повседневной жизни



(1) Естественная установка повседневной жизни и ее прагматический мотив

Начнем с анализа мира повседневной жизни, который бодр­ствующий взрослый человек, действующий в нем и воздей­ствующий на него наряду с другими людьми, переживает в ес­тественной установке как реальность.

Под «миром повседневной жизни» мы будем иметь в виду ин­терсубъективный мир, который существовал задолго до нашего рождения и переживался и интерпретировался другими, нашими предшественниками, как мир организованный. Теперь он дан нашему переживанию и интерпретации. Любая интерпретация этого мира базируется на запасе прежних его переживаний – как наших собственных, так и переданных нам нашими родите­лями и учителями, – и этот запас в форме «наличного знания» функционирует в качестве схемы соотнесения.

В этот наличный запас переживаний входит и наше знание того, что мир, в котором мы живем, есть мир хорошо очерченных объектов, обладающих определенными качествами, – объек­тов, среди которых мы движемся, которые оказывают нам со­противление и на которые мы можем воздействовать. Для ес­тественной установки этот мир не является и никогда не был простым скоплением цветовых пятен, разрозненных шумов, центров тепла и холода. Философский или психологический анализ конституирования наших переживаний может задним числом, ретроспективно, описывать, как элементы этого мира оказывают воздействие на наши чувства, как мы неточным и смутным образом пассивно их воспринимаем, как благодаря активной апперцепции наш разум вычленяет из поля воспри-


ятия те или иные черты, схватывая их как отграниченные вещи, отчетливо выделяющиеся на более или менее неартикулируе-мом фоне, или горизонте. Естественной установке неведомы такие проблемы. Для нее этот мир с самого начала – не частный мир единичного индивида, а интерсубъективный мир, общий для всех нас, мир, к которому мы испытываем не теоретический, а в высшей степени практический интерес. Мир повседневной жизни – это и сцена, и объект наших действий и взаимодей­ствий. Мы должны овладеть им и должны его изменить, дабы осуществить те цели, которые мы в нем преследуем, находясь среди своих собратьев. Таким образом, мы не просто работа­ем и действуем внутри этого мира, но и воздействуем на него. Наши телесные движения – кинестетические, локомотивные, оперативные, – так сказать, встраиваются в этот мир, модифи­цируя или изменяя его объекты и их взаимные связи. В свою очередь, эти объекты оказывают сопротивление нашим актам, и мы должны его либо преодолеть, либо смиренно принять. В этом смысле верно будет сказать, что нашей естественной ус­тановкой по отношению к миру повседневной жизни правит прагматический мотив. Мир, в этом смысле, есть нечто такое, что мы должны модифицировать своими действиями и что само модифицирует наши действия.

(2) Манифестации спонтанной жизни человека во внешнем мире и некоторые ее формы

Но что следует понимать под только что использованным тер­мином «действие»? Каким образом человек в естественной ус­тановке переживает собственные «действия», происходящие в мире и воздействующие на мир? Очевидно, что «действия» – это проявления спонтанной жизни человека. Однако не все такие проявления он переживает как действия, и не все дей­ствия переживаются им как влекущие за собой изменения во внешнем мире. К сожалению, в современной философской мыс­ли не проводится четкого различия между разными формами этих переживаний, а стало быть, отсутствует и общепринятая терминология для их обозначения.

Напрасно было бы искать помощи у современного бихеви­оризма и проводимого в нем различия между открытым (overt) и скрытым (covert) поведением, к которым иногда добавляет­ся еще третья категория – полу-открытого (subovert) поведе­ния – для описания проявления спонтанности в речевых ак-


 


402


403


тах. В наши цели не входят ни критика коренной ошибочно­сти бихевиористской точки зрения, ни обсуждение неадекват­ности и внутренней противоречивости только что упомянутой трихотомии. Для наших задач достаточно показать, что бихе­виористская интерпретация спонтанности не может дать ниче­го для ответа на интересующий нас вопрос, а именно: как пе­реживаются разные формы спонтанности разумом, в котором они имеют свой источник? В лучшем случае, бихевиоризм яв­ляется полезной схемой соотнесения для наблюдателя поведе­ния других людей. Он, и только он один, мог бы быть заинте­ресован в рассмотрении активности людей или животных в реляционной схеме соотнесения (такой, например, как «сти­мул–реакция» или «организм–среда»), и только с его точки зрения эти категории вообще становятся возможными. Нас же интересует не то, какие события происходят с человеком как психофизиологической единицей и как он на них реагирует, а то, какую установку он по отношению к этим событиям при­нимает и как он руководит своими так называемыми реакци­ями, – короче говоря, нас интересует субъективный смысл, который человек вкладывает в те или иные переживания сво­ей спонтанной жизни. То, что кажется объективно одним и тем же поведением наблюдателю, для самого действующего субъекта может быть наделено разным значением либо вовсе не иметь никакого значения.

Значение, или смысл, как уже ранее было показано5, не есть качество, внутренне присущее переживаниям, возникающим в нашем потоке сознания; это результат интерпретации прошло­го опыта, видимого из нынешнего Сейчас в рефлексивной ус­тановке. До тех пор, пока я живу в своих актах, направленных на соответствующие объекты, эти акты лишены какого бы то ни было значения. Они становятся значимыми, когда я схва­тываю их как хорошо очерченные переживания прошлого и, стало быть, в ретроспекции. А следовательно, субъективно значимы только те переживания, которые могут быть вспом­нены за пределами их актуальности и о конституировании ко­торых может быть поставлен вопрос.

Однако если принять эту характеристику значения, то суще­ствуют ли вообще такие переживания моей спонтанной жиз­ни, которые не были бы субъективно значимы? Мы полагаем, что следует ответить на этот вопрос утвердительно. Существу­ют простые физиологические рефлексы, например, коленный рефлекс, сужение зрачка, моргание, покраснение; есть пассив-


ные реакции, вызываемые тем, что Лейбниц называет прили­вом неотчетливых и смутных мелких восприятий; кроме того, есть моя походка, выражения моего лица, мое настроение, внешние проявления моей спонтанности, находящие выраже­ние в поддающихся графологической интерпретации особен­ностях моего почерка, и т.д. Все эти формы невольной спонтан­ности переживаются по ходу их проявления, не оставляя при этом ни малейшего следа в памяти; как переживания они – опять-таки, по словам Лейбница, которые как нельзя хорошо подходят для данного случая, – воспринимаются, но не осоз­наются. Они неустойчивы, не отличимы от окружающих пере­живаний; их невозможно вычленить и восстановить в памяти. Они относятся к категории сущностно актуальных переживаний, т.е. существуют лишь в актуальности переживания и не могут быть схвачены рефлексивной установкой6.

Субъективно значимые переживания, исходящие от нашей спонтанной жизни, мы будем называть поведением (conduct). (Мы воздерживаемся здесь от термина behavior в силу того, что в нынешнем его употреблении в него включаются также субъек­тивно незначимые проявления спонтанности, например реф­лексы.) Термин «поведение» в том смысле, в каком мы его здесь применяем, обозначает все виды субъективно значимых пере­живаний спонтанности, будь то переживаний внутренней жиз­ни или переживаний, встроенных во внешний мир. Если бы нам было позволено воспользоваться для описания субъектив­ных переживаний объективными терминами (а в свете предыду­щих разъяснений опасности непонимания быть уже не должно), то можно бы было сказать, что действование может быть вне­шним или скрытым. Первое мы будем называть просто делани­ем (mere doing), второе – просто мышлением (mere thinking). Термин «поведение», в принятом здесь смысле, не предполага­ет, однако, никакого соотнесения с намерением. Все виды т.н. автоматических активностей внутренней или внешней жизни – привычные, традиционные, аффективные – подпадают под этот класс, называемый Лейбницем «классом эмпирического поведения».

Поведение, которое замышляется заблаговременно, т.е. базируется на заранее составленном проекте, мы будем называть действием (action), независимо от того, является ли оно внешним или скрытым. Что касается последнего, то тут следует различать два случая в зависимости от того, сопровождается ли проект на­мерением его реализовать, т.е. осуществить, воплотить спроекти-


 


404


405


рованное положение дел, или не сопровождается. Такое наме­рение превращает простое предусмотрение (forethought) в цель, а проект – в задачу. Если намерения реализовать проект нет, спроектированное скрытое действие остается фантазмом, например мечтой; если оно есть, мы можем говорить о целенап­равленном действии, или исполнении (performance). Примером скрытого действия, которое является исполнением, служит, в частности, такой процесс спроектированного мышления, как попытка мысленно решить научную проблему.

Что же касается так называемых внешних действий, т.е. дей­ствий, встраивающихся посредством телесных движений во внешний мир, то здесь различие между действиями, в кото­рых, с одной стороны, отсутствует и, с другой стороны, при­сутствует намерение осуществления, проводить не обязательно. Любое внешнее действие, согласно данному нами определе­нию, является исполнением. Для отграничения (скрытых) ис­полнений просто мышления от (открытых) его исполнений, требующих телесных движений, последние мы будем называть работой (working).

Стало быть, работа – это такое действие во внешнем мире, которое базируется на проекте и характеризуется намерением осуществить спроектированное положение дел с помощью теле­сных движений. Из всех описанных форм спонтанности работа играет самую важную роль в конституировании реальности мира повседневной жизни. Как очень скоро будет показано, в сво­ей работе и посредством своей работы бодрствующее Я интег­рирует свое настоящее, прошлое и будущее в особое времен­ное измерение; в своих актах работы оно реализует себя как единое целое; посредством актов работы оно общается с дру­гими; и благодаря актам работы оно организует различные пространственные перспективы мира повседневной жизни. Однако прежде чем обратиться к этим проблемам, мы должны объяснить, что мы имеем в виду под только что употреблен­ным выражением «бодрствующее Я».

(3) Напряженности сознания и внимание к жизни

Одним из важнейших положений философии Бергсона являет­ся его теория о том, что наша сознательная жизнь проявляет бес­конечное множество разных срезов – от среза действия, на одном полюсе, до среза грезы, на другом. Каждый из этих срезов харак­теризуется специфической напряженностью сознания: срез дей-


ствия демонстрирует высшую степень напряжения, срез грезы – низшую. Согласно Бергсону, эти разные степени напряженнос­ти нашего сознания являются функциями нашего изменчивого интереса к жизни: если действие представляет наш наивысший интерес к адекватному восприятию реальности и ее требований, то в грезе такой интерес полностью отсутствует. Attention а la vie, внимание к жизни, служит, таким образом, основным регулиру­ющим принципом нашей сознательной жизни. Оно очерчива­ет границы релевантной для нас области нашего мира; оно ар­тикулирует непрерывный поток нашего мышления; оно определяет временной диапазон и функцию нашей памяти; и оно заставляет нас, по нашей терминологии, либо жить в на­ших непосредственных переживаниях, направленных на их объекты, либо возвращаться в рефлексивной установке к на­шим прошлым переживаниям и вопрошать об их значении7.

Термином «бодрствование» мы хотели бы обозначить срез сознания, который обладает наивысшей напряженностью, вы­текающей из установки полного внимания к жизни и ее тре­бованиям. Только исполняющее (и особенно работающее) Я в полной мере проявляет интерес к жизни и, следовательно, яв­ляется бодрствующим. Оно живет в своих актах и все свое внимание направляет исключительно на претворение своего проекта, осуществление своего плана. Это не пассивное, а актив­ное внимание. Пассивное внимание противоположно полно­му бодрствованию. В пассивном внимании я переживаю, на­пример, прилив неотчетливых малых восприятий, но это, как уже было сказано выше, сущностно актуальные переживания, а не значимые проявления спонтанности. Значимую спонтан­ность можно, следуя Лейбницу, определить как попытку прий­ти к другим, непременно другим восприятиям. В низшей сво­ей форме она собирает воедино ряд перцепций, преобразуя их в апперцепцию; в высшей своей форме она находит выраже­ние в исполнении работы, которая встраивается во внешний мир и изменяет его.

Понятие бодрствования обеспечивает исходную точку для законной8 прагматической интерпретации нашей когнитивной жизни. В состоянии полного бодрствования работающее Я выделяет тот сегмент мира, который для него прагматически релевантен, и эти релевантности определяют форму и содержа­ние нашего потока мышления: форму – поскольку они регули­руют напряжение нашей памяти, а тем самым диапазон вспо­минаемых прошлых и предвосхищаемых будущих переживаний;


 


406


407


и содержание – поскольку все эти переживания претерпевают специфические модификации внимания под влиянием заранее составленного проекта и его претворения в действие. Это непос­редственно выводит нас на анализ того временного измерения, в котором работающее Я переживает свои собственные акты.

(4) Временные перспективы «ego agens» и их унификация

Начнем с проведения различия, относящегося к действиям вообще (как внешним, так и скрытым), а именно: различия между, с одной стороны, действием как длящимся процессом, или развертывающимся осуществления действия (actio), и, с другой стороны, действием как совершенным актом, т.е. чем-то уже сделанным (actum). Живя в своем развертывающемся процессе действия, я нацелен на определенное положение дел, которое должно быть вызвано моими действиями. Но в этом случае мои переживания длящегося процесса осуществления действия не попадают в поле моего зрения. Чтобы вовлечь их в поле моего зрения, я должен вернуться к своему процессу действия в рефлексивной установке. Я должен, как однажды сказал Дьюи, остановиться и подумать. Но если я приму эту рефлексивную установку, то тем, что я могу схватить, будет вовсе не развертывающийся процесс действия. Единственным, что в данном случае я способен схватить, будет мой выполнен­ный акт (завершенный процесс действия) или – если мой про­цесс действия все еще продолжается, когда я поворачиваю свой взор назад, – его выполненные начальные стадии (мое осуществление действия в настоящем совершенном времени). Когда я жил в своем развертывающемся действии, оно было элементом моего живого настоящего. Теперь это настоящее превратилось в прошлое, а живое переживание моего продол­жающегося действия уступило место воспоминанию о выпол­ненном действии или ретенции его только-что-протекания. Видимое из актуального настоящего, в котором я принимаю рефлексивную установку, осуществление действия в прошед­шем или настоящем совершенном времени постижимо лишь в терминах выполненных мною актов.

Итак, либо я могу жить в длящемся процессе осуществления своего действия, направленного на его объект, или цель, и в этом случае переживать его процесс в настоящем времени (modo presenti); либо я могу, так сказать, выйти из развертывающегося потока и взглянуть рефлексивным взглядом на акты, выполнен-


ные в предшествующих процессах, в прошлом или настоящем совершенном времени (modo praeterito). Это не значит, что – соответственно тому, что было сказано в предыдущем парагра­фе, – значимы только выполненные акты, но не продолжаю­щиеся во времени действия. Нам следует иметь в виду, что действие, по определению, всегда базируется на заранее заду­манном проекте, и это соотнесение с предшествующим проек­том наделяет смыслом как само действие, так и его результат.

Но какова временная структура спроектированного дей­ствия? Проектируя свое действие, я, как говорит Дьюи9, репе­тирую свое будущее действие в воображении. Это значит, что я предвосхищаю результат своего будущего действия. Я вижу в воображении это предвосхищаемое действие как нечто, что уже будет сделано, как акт, который уже будет выполнен мною. При проектировании я смотрю на свой акт в будущем совершенном времени, думаю о нем в modo futuri exacti. Однако эти предвосхищения пустые; они могут как исполниться, так и не исполниться, когда действие будет уже совершено. Меж­ду тем, акт в прошлом или настоящем совершенном времени не демонстрирует нам таких пустых предвосхищений. То, что в проекте было пустым, либо наполнилось содержанием, либо не наполнилось. Не остается ничего не установившегося, ни­чего неопределенного. Разумеется, я могу помнить открытые предвосхищения, заключенные в проектировании акта, и даже протенции, сопровождавшие мою жизнь в длящемся процес­се осуществления моего действия. Однако теперь, в ретроспек­ции, я вспоминаю их сквозь призму моих прошлых предвосхи­щений, которые оказались либо верными, либо неверными. Следовательно, лишь выполненный акт может обернуться ус­пехом или неудачей, но никак не протекающее действие.

Сказанное в полной мере относится ко всем видам дей­ствий. Теперь мы должны обратиться к особой структуре рабо­ты как телесного исполнения во внешнем мире. В исследова­ниях Бергсона, а также и Гуссерля, подчеркивалась важная роль наших телесных движений в конституировании внешне­го мира и его временной перспективы. Наши телесные движе­ния мы переживаем одновременно в двух разных срезах: по­скольку они являются движениями во внешнем мире, мы смотрим на них как на события, происходящие в пространстве и пространственном времени и измеримые в категориях пройден­ного пути; поскольку они вместе с тем переживаются изнутри как происходящие изменения, как проявления нашей спонтан-


 


408


409


ности, принадлежащие нашему потоку сознания, они причастны к нашему внутреннему времени, или durй e. Все происходящее во внешнем мире принадлежит к тому же временному измерению, в котором происходят события в неодушевленной природе. Оно может быть зарегистрировано надлежащими приспособлениями и измерено нашими хронометрами. Это опространствленное, го­могенное время, являющееся универсальной формой объектив­ного, или космического времени. С другой стороны, именно во внутреннем времени, или durй e, наши актуальные переживания связываются с прошлым воспоминаниями и ретенциями и с будущим протенциями и предвосхищениями. В телесных дви­жениях и благодаря им мы совершаем переход из нашего durй e в пространственное, или космическое время, и наши рабочие действия причастны и к тому, и к другому. Мы переживаем ра­бочее действие как последовательность событий, протекаю­щую одновременно во внешнем и внутреннем времени, объе­диняя оба измерения в единый поток, который мы будем называть живым настоящим. Следовательно, живое настоящее берет начало в пересечении durй e и космического времени.

Живя в живом настоящем своими развертывающимися ак­тами работы, направленными на объекты и цели, которые ему необходимо осуществить, работающее Я переживает себя как источник протекающих действий и, стало быть, как неделимое целостное Я. Оно переживает свои телесные движения изнут­ри; оно живет в сопутствующих сущностно актуальных пережи­ваниях, недоступных воспоминанию и рефлексии; его мир – мир открытых предвосхищений. Работающее Я, и только оно одно, переживает всё это в modo presenti и, переживая само себя как автора этой развертывающейся работы, осуществляет себя как единое целое.

Однако если Я обращается к выполненным актам работы в рефлексивной установке и смотрит на них в modo praeterito, это единство тотчас же распадается. Я, выполнившее прошлые ак­ты, – это уже не неделимое целостное Я, а скорее частичное Я, исполнитель данного частного акта, соотнесенный с той сис­темой взаимосвязанных актов, к которой этот акт принадле­жит. Это частичное Я всего лишь исполнитель роли, или (если воспользоваться со всеми необходимыми оговорками доволь­но неясным термином, введенным в литературу У. Джемсом и Дж.Г. Мидом) «Me».

Мы не можем углубиться здесь в обсуждение тех сложных вы­водов, которые из всего этого вытекают. Это потребовало бы


изложения и критики незавершенной и противоречивой по­пытки Дж.Г. Мида нащупать подступы к этим проблемам. Ог­раничимся указанием на проводимое Мидом различие между целостностью действующего Я, которую он называет «I», и ча­стичными Я выполненных актов, носителями ролей, которых он называет «Ме». Размышления, приведенные до сего момен­та в этой статье, совпадают с анализом Мида. И кроме того, мы согласны с утверждением Мида, что «I» входит в опыт толь­ко после того, как оно уже выполнило акт, и тем самым пред­стает в опыте как частичное «Ме»; иначе говоря, в памяти на­шему переживанию является уже «Ме»10.

С точки зрения стоящей перед нами задачи, уже одно то, что наши внутренние переживания наших телесных движений, сущностно актуальные переживания и открытые предвосхище­ния ускользают от схватывания в рефлексивной установке, с до­статочной ясностью показывает, что прошлое Я никогда не может быть чем-то большим, нежели частичным аспектом це­лостного Я, реализующего себя в опыте своей развертываю­щейся работы.

Нужно еще добавить кое-что относительно различия меж­ду (внешней) работой и (скрытым) исполнением. При простом исполнении – например, попытке мысленно решить математи­ческую задачу – я могу, если мои предвосхищения не наполни­лись результатом и я недоволен достигнутым, отменить весь про­цесс мыслительных операций и начать все заново. Во внешнем мире от этого ничто не изменится, аннулированный процесс не оставит в нем никакого следа. В этом смысле сугубо умствен­ные действия обратимы. Работа же не обратима. Моя работа изменяет внешний мир. Я в лучшем случае могу восстановить исходную ситуацию с помощью обратных ходов, но не могу сделать несделанным то, что я уже сделал. Поэтому, с моральной и правовой точки зрения, я несу ответственность за свои по­ступки, но не несу ответственности за свои мысли. И по той же причине у меня есть свобода выбирать из нескольких возможно­стей на стадии мысленного проектирования работы, прежде чем выполнять эту работу во внешнем мире или, во всяком слу­чае, до тех пор, пока я ее выполняю в живом настоящем и она, таким образом, еще открыта для модификаций. В сфере про­шлого нет возможности выбора. Осуществив свою работу или, по крайней мере, какую-то ее часть, я раз и навсегда выбрал то, что было сделано и должно теперь повлечь за собой по­следствия. Я не могу выбирать и того, что я хочу сделать.


 


410


411


До сих пор наш анализ имел дело с временной структурой действия – и, как следствие, временной структурой Я – в рам­ках замкнутого потока сознания единичного индивида, как если бы можно было помыслить бодрствующего человека в ес­тественной установке как существо, отрезанное от его собра­тьев. Разумеется, такая фиктивная абстракция была примене­на всего лишь для того, чтобы дать более ясное представление о скрывающихся здесь проблемах. Теперь нам необходимо об­ратиться к социальной структуре мира работы.

(5) Социальная структура мира повседневной жизни

Выше мы уже говорили, что мир повседневной жизни, в который мы рождаемся, есть с самого начала мир интерсубъективный. С одной стороны, это означает, что это не мой частный мир, а мир, общий для всех нас; с другой стороны, что в этом мире существу­ют другие люди, с которыми я связан многочисленными соци­альными отношениями. Я воздействую своей работой не только на неодушевленные вещи, но и на моих собратьев, побуждае­мый ими к действию и побуждая их реагировать на мои дей­ствия. Не вдаваясь здесь в подробное обсуждение структуры и конституирования социальной связи, упомянем в качестве примера лишь одну из многих ее форм, состоящую в том, что выполняемые мною акты могут мотивировать других реагиро­вать, и наоборот. Например, когда я задаю другому какой-ни­будь вопрос, я делаю это с намерением вызвать его ответ, а когда он отвечает мне, это действие мотивировано моим воп­росом. Это один из многих типов «социальных действий». Это тот их тип, в котором «мотивы для-того-чтобы» моего действия становятся «мотивами потому-что» ответного действия партнера.

Социальные действия заключают в себе коммуникацию, а любая коммуникация неизбежно базируется на актах работы. Чтобы общаться с другими, я должен выполнять внешние дей­ствия во внешнем мире, которые предположительно будут ин­терпретироваться другими как знаки того, что я намерен им сообщить. Жесты, речь, письмо и т.д. базируются на телесных движениях. До сих пор бихевиористская интерпретация ком­муникации была оправданной. Но она становится ошибочной, когда средство коммуникации, а именно акт работы, отожде­ствляется с самим передаваемым значением.

Рассмотрим механизм коммуникации с точки зрения ин­терпретатора. Я могу обнаружить как данный моей интерпре-


тации уже готовый результат коммуникативных актов другого, либо я могу внимать в одновременности продолжающемуся процессу его коммуникативных действий по мере того, как они развертываются во времени. Первый случай имеет место, например, тогда, когда я должен проинтерпретировать постав­ленный кем-то дорожный знак или произведенный кем-то инструмент. Второй тип взаимоотношения существует, напри­мер, тогда, когда я слушаю речь своего партнера. (Есть и много­численные вариации этих основных типов, например, чтение письма, написанного другим, в своего рода квазиодновремен­ности с длящимся коммуникативным процессом.) Он выстра­ивает мысль, которую хочет мне сообщить, шаг за шагом, на­низывая слово на слово, предложение на предложение, абзац на абзац. И в то время, как он это делает, мои интерпретатив-ные действия следуют за его коммуникативными в том же са­мом ритме. Мы оба – я и другой – переживаем развертываю­щийся процесс коммуникации в живом настоящем. Поэтапно артикулируя в речи свою мысль, коммуникатор не просто пе­реживает то, что он актуально произносит; в его потоке созна­ния сложный механизм ретенций и предвосхищений связывает тот или иной элемент его речи с предшествующим и последую­щим в единство мысли, которую он желает передать. Все эти переживания принадлежат его внутреннему времени. С другой же стороны, существуют события его говорения, вызываемые им в опространствленном времени внешнего мира. Короче го­воря, коммуникатор переживает длящийся процесс коммуни­кации как работу в своем живом настоящем.

И со своей стороны, я, слушатель, тоже переживаю свои интерпретативные действия как действия, происходящие в моем живом настоящем, хотя это интерпретирование являет­ся не работой, а всего лишь исполнением, в том смысле, в ка­ком мы этот термин ранее определили. С одной стороны, я переживаю события говорения другого во внешнем времени; с другой стороны, я переживаю собственное интерпретирование как последовательность ретенций и предвосхищений, протека­ющую в моем внутреннем времени, которая связывается вое­дино моей целью понять мысль другого.

Обратим теперь внимание на то, что событие во внешнем мире – речь коммуникатора – до тех пор, пока оно продолжает­ся, является элементом, общим для его и моего живого настоя­щего, которые, стало быть, одновременны. Мое участие в од­новременно развертывающемся процессе коммуникации


 


412


413


другого устанавливает, таким образом, новое временное измере­ние. Он и я, т.е. мы – до тех пор, пока длится процесс – разде­ляем общее живое настоящее, наше живое настоящее, позволяю­щее и ему, и мне сказать: «Мы пережили это событие вместе». Благодаря установившемуся таким образом Мы-отношению мы оба – он, обращающийся ко мне, и я, внимающий ему, – жи­вем в нашем общем живом настоящем, направленные на мысль, которая должна быть воплощена в процессе коммуникации и посредством процесса коммуникации. Мы вместе стареем.

До сих пор наш анализ коммуникации в живом настоящем Мы-отношения ограничивался рассмотрением ее временной перспективы. Теперь мы должны обратиться к специфическим функциям телесных движений другого как экспрессивной об­ласти, открытой для интерпретации в качестве знаков его мышления. Ясно, что протяженность этой области – даже если коммуникация протекает в живом настоящем – может быть очень разной. Она будет достигать максимума, если между партнерами существует не только общность времени, но и об­щность пространства, т.е. в случае такого отношения, которое социологи называют отношением лицом-к-лицу.

Дабы прояснить это, позвольте еще раз вернуться к наше­му примеру с говорящим и слушателем и проанализировать под­дающиеся интерпретации элементы, включенные в такую ситу­ацию. Прежде всего, тут имеются слова, произносимые в том значении, которым они обладают, согласно словарю и грамма­тике используемого языка, а также дополнительным обрамле­ниям, которые они получают от контекста речи и накладыва­ющихся коннотаций, вытекающих из конкретных жизненных обстоятельств говорящего. Кроме того, существуют модуляции голоса говорящего, выражения его лица, жесты, которыми со­провождается его речь. При нормальных условиях говорящим проектируется лишь передача определенной мысли с помо­щью надлежащим образом подобранных слов, и, следовательно, именно она конституирует «работу», по нашему определению. Другие элементы интерпретируемой области не являются, с точки зрения говорящего, спланированными и, следовательно, представляют собой, в лучшем случае, просто поведение (про­сто делание) или даже обычные рефлексы; стало быть, это сущностно актуальные переживания, лишенные субъективного значения. Тем не менее, они тоже являются неотъемлемыми элементами интерпретации слушателем состояния сознания другого. Общность пространства позволяет партнеру схваты-


вать телесные экспрессии другого не просто как события во внешнем мире, а как факторы самого процесса коммуникации, хотя они и не проистекают из актов работы коммуникатора.

Во взаимоотношении лицом-к-лицу каждый из партнеров не только соучаствует с другим в живом настоящем; каждый со всеми проявлениями его спонтанной жизни является для друго­го также и элементом окружения; оба участвуют в комплексе об­щих переживаний внешнего мира, в который могут быть встро­ены акты работы каждого. И наконец, во взаимоотношении лицом-к-лицу (и только в нем) партнер может смотреть на Я своего собрата в живом настоящем как на нерасчлененную цело­стность. Особенно важно это в свете того, что на собственное Я, как было показано выше, я могу смотреть лишь в modo praeterito и, стало быть, могу схватывать лишь частичный аспект этого моего прошлого Я, т.е. себя как исполнителя роли, как «Ме».

Все другие многообразные социальные отношения произ-водны от изначального переживания целостности другого Я в общности времени и пространства. Теоретический анализ поня­тия «среда» – одного из самых непроясненных понятий, исполь­зуемых на сегодняшний день в социальных науках, – должен исходить из отношения лицом-к-лицу как от базисной струк­туры мира повседневной жизни.

У нас нет возможности проанализировать здесь подробно структуру этих производных отношений. Для решения сто­ящей перед нами задачи важно, что ни в одном из них Я дру­гого не становится доступным партнеру как единство. Другой предстает всего лишь как частичное Я, как источник тех-то и тех-то актов, в которых я не соучаствую с ним в живом насто­ящем. Общее живое настоящее Мы-отношения предполагает соприсутствие партнеров. Каждому типу производных соци­альных отношений свойствен особый тип временной перспек­тивы, производный от живого настоящего. Существует специ­фическое квазинастоящее, в котором я интерпретирую сугубо результат коммуникативного действия другого – написанное письмо, напечатанную книгу, – не принимая участия в развер­тывающемся процессе коммуникативных актов. Есть и другие временные измерения, в которых я связан с современниками, коих никогда не встречал, предшественниками или преемни­ками; есть еще другое, историческое время, в котором я пере­живаю актуальное настоящее как результат прошлых событий; и многое другое. Все эти временные перспективы можно соот­нести с живым настоящим: с моим актуальным или прежним


 


414


415


живым настоящим или с актуальным или прежним живым на­стоящим моего собрата, с которым я, в свою очередь, связан в изначальном или производном живом настоящем, – и все это в различных модусах потенциальности или квазиактуальности, с присущими каждому типу особыми формами временного уплотнения или сжатия и особым стилем переключения на непосредственное действие или «ход конем». Имеются, кроме того, различные формы пересечения и взаимопроникновения этих разных перспектив, их включения и выключения посред­ством перемещения из одной в другую и преобразования од­ной в другую, а также разные типы их синтеза и комбиниро­вания или же обособления и вычленения. Но сколь бы ни были многообразными эти разные временные перспективы и взаимные связи между ними, все они берут начало в пересече­нии durй e и космического времени.

В нашей социальной жизни в естественной установке и благодаря ей они воспринимаются как интегрированные в единое, предположительно гомогенное, измерение времени, которое не только вбирает в себя все индивидуальные временные перспективы каждого из нас, свойственные нам в нашей бодр-ственной жизни, но и является для всех нас общим. Мы назовем его гражданским, или стандартным временем. Оно тоже пред­ставляет собой пересечение космического и внутреннего време­ни, хотя последнее включается в него всего лишь одним из сво­их аспектов – тем, в котором бодрствующий человек переживает свои акты работы как события, происходящие в его потоке созна­ния. Поскольку стандартное время причастно к космическому времени, оно может быть измерено с помощью наших часов и календарей. Поскольку оно совпадает с нашим внутренним чув­ством времени, в котором мы переживаем наши акты работы – при условии и только при условии, что мы бодрствуем, – оно руководит системой наших планов, в которой мы размещаем свои проекты, будь то жизненные планы, трудовые планы, пла­ны проведения досуга и т.д. Поскольку стандартное время явля­ется общим для всех нас, оно делает возможной интерсубъек­тивную координацию различных индивидуальных систем планов. Таким образом, для естественной установки граждан­ское, или стандартное, время является универсальной времен­ной структурой интерсубъективного мира повседневной жиз­ни в естественной установке, в том же самом смысле, в каком земля является его универсальной пространственной структурой, заключающей в себе пространственные среды каждого из нас.


(6) Слои реальности в повседневном мире работы



Последнее изменение этой страницы: 2021-04-05; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.235.60.144 (0.013 с.)