В художественном тексте: р ассказ «Звёздная сыпь»



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

В художественном тексте: р ассказ «Звёздная сыпь»



 

Это он! Чутье мне подсказало. На знание мое рассчитывать не приходилось. Знания у меня, врача, шесть месяцев тому назад окончившего университет, конечно, не было.

Я побоялся тронуть человека за обнажённое и тёплое плечо (хотя бояться было нечего) и на словах велел ему:

– Дядя, а ну-ка, подвиньтесь ближе к свету!

Человек повернулся так, как я этого хотел, и свет керосиновой лампы-молнии залил его желтоватую кожу. Сквозь эту желтизну на выпуклой груди и на боках проступала мраморная сыпь. «Как в небе звёзды», – подумал я и с холодком под сердцем склонился к груди, потом отвёл глаза от неё, поднял их на лицо. Передо мной было лицо сорокалетнее, в свалявшейся бородке грязно-пепельного цвета, с бойкими глазками, прикрытыми напухшими веками. В глазках этих я, к великому моему удивлению, прочитал важность и сознание собственного достоинства.

Человек помаргивал и оглядывался равнодушно и скучающе и поправлял поясок на штанах.

«Это он, сифилис», – вторично мысленно и строго сказал я. В первый раз в моей врачебной жизни я натолкнулся на него, я – врач, прямо с университетской скамеечки брошенный в деревенскую даль в начале революции.

На сифилис этот я натолкнулся случайно. Этот человек приехал ко мне и жаловался на то, что ему заложило глотку. Совершенно безотчетно и не думая о сифилисе, я велел ему раздеться, и вот тогда увидел эту звёздную сыпь.

Я сопоставил хрипоту, зловещую красноту в глотке, странные, белые пятна в ней, мраморную грудь и догадался. Прежде всего, я малодушно вытер руки сулемовым шариком, причем беспокойная мысль – «кажется, он кашлянул мне на руки», – отравила мне минуту. Затем беспомощно и брезгливо повертел в руках стеклянный шпатель, при помощи которого исследовал горло моего пациента. Куда бы его деть?

Решил положить на окно, на комок ваты.

– Вот что, – сказал я, – видите ли… Гм… По-видимому… Впрочем, даже наверное… У вас, видите ли, нехорошая болезнь – сифилис…

Сказал это и смутился. Мне показалось, что человек этот очень сильно испугается, разнервничается…

Он нисколько не разнервничался и не испугался. Как-то сбоку он покосился на меня, вроде того, как смотрит круглым глазом курица, услышав призывающий ее голос. В этом круглом глазе я очень изумленно отметил недоверие.

– Сифилис у вас, – повторил я мягко.

– Это что же? – спросил человек с мраморной сыпью.

Тут остро мелькнул у меня перед глазами край снежно-белой палаты, университетской палаты, амфитеатр с громоздящимися студенческими головами и седая борода профессора-венеролога… Но быстро я очнулся и вспомнил, что я в полутора тысячах верст от амфитеатра и в 40 верстах от железной дороги, в свете лампы-молнии… За белой дверью глухо шумели многочисленные пациенты, ожидающие очереди. За окном неуклонно смеркалось и летел первый зимний снег.

Я заставил пациента раздеться ещё больше и нашел заживающую уже первичную язву. Последние сомнения оставили меня, и чувство гордости, неизменно являющееся каждый раз, когда я верно ставил диагноз, пришло ко мне.

– Застегивайтесь, – заговорил я, – у вас сифилис! Болезнь весьма серьезная, захватывающая весь организм. Вам долго придется лечиться!..

Тут я запнулся, потому что, – клянусь! – прочел в этом, похожем на куриный, взоре, удивление, смешанное явно с иронией.

– Глотка вот захрипела, – молвил пациент.

– Ну да, вот от этого и захрипела. От этого и сыпь на груди. Посмотрите на свою грудь…

Человек скосил глаза и глянул. Иронический огонек не погасал в глазах.

– Мне бы вот глотку полечить, – вымолвил он.

«Что это он все свое? – уже с некоторым нетерпением подумал я, – я про сифилис, а он про глотку!»

– Слушайте, дядя, – продолжал я вслух, – глотка дело второстепенное. Глотке мы тоже поможем, но самое главное – нужно вашу общую болезнь лечить. И долго вам придется лечиться – два года.

Тут пациент вытаращил на меня глаза. И в них я прочел свой приговор: «Да ты, доктор, рехнулся!»

– Что ж так долго? – спросил пациент. – Как это так два года?! Мне бы какого-нибудь полоскания для глотки…

Внутри у меня все загорелось. И я стал говорить. Я уже не боялся испугать его. О, нет, напротив, я намекнул, что и нос может провалиться. Я рассказал о том, что ждет моего пациента впереди, в случае, если он не будет лечиться как следует. Я коснулся вопроса о заразительности сифилиса и долго говорил о тарелках, ложках и чашках, об отдельном полотенце…

– Вы женаты? – спросил я.

– Женат, – изумленно отозвался пациент.

– Жену немедленно пришлите ко мне! – взволновано и страстно говорил я. – Ведь, она тоже, наверное, больна?

– Жену?! – спросил пациент и с великим удивлением всмотрелся в меня.

Так мы и продолжали разговор. Он, помаргивая, смотрел в мои зрачки, а я в его. Вернее, это был не разговор, а мой монолог. Блестящий монолог, за который любой из профессоров поставил бы пятёрку пятикурснику. Я обнаружил у себя громаднейшие познания в области сифилидологии и недюжинную сметку. Она заполнила тёмные дырки в тех местах, где не хватало строк немецких и русских учебников. Я рассказал о том, что бывает с костями нелеченого сифилитика, а попутно очертил и прогрессивный паралич. Потомство! А как жену спасти?! Или, если она заражена, а заражена она, наверное, то как её лечить? Наконец, поток мой иссяк, и застенчивым движением я вынул из кармана справочник в красном переплете с золотыми буквами. Верный друг мой, с которым я не расставался на первых шагах моего трудного пути, сколько раз он выручал меня, когда проклятые рецептурные вопросы разверзали чёрную пасть передо мной! Я украдкой, в то время, как пациент одевался, перелистывал странички и нашёл то, что мне было нужно.

Ртутная мазь – великое средство.

– Вы будете делать втирания. Вам дадут шесть пакетиков мази. Будете втирать по одному пакетику в день… вот так…

И я наглядно и с жаром показал, как нужно втирать, и сам пустую ладонь втирал в халат…

– …Сегодня – в руку, завтра – в ногу, потом опять в руку – другую. Когда сделаете шесть втираний, вымоетесь и придете ко мне. Обязательно. Слышите? Обязательно! Да!. Я вам дам полоскание. После еды обязательно полощите…

– И глотку? – спросил пациент хрипло, и тут я заметил, что при слове «полоскание» он оживился.

– Да, да, и глотку.

Через несколько минут жёлтая спина тулупа уходила с моих глаз в двери, а ей навстречу протискивалась бабья голова в платке.

А ещё через несколько минут, пробегая по полутемному коридору из амбулаторного своего кабинета в аптеку за папиросами, я услыхал бегло хриплый шепот:

– Плохо лечит. Молодой. Понимаешь, глотку заложило, а он смотрит, смотрит… то грудь, то живот. Тут делов полно, а на больницу полдня. Пока выедешь, – вот те и ночь. О, Господи! Глотка болит, а он мази на ноги дает.

– Без внимания, без внимания, – подтвердил бабий голос с некоторым дребезжанием и вдруг осекся. Это я, как привидение, промелькнул в своем белом халате. Не вытерпел, оглянулся и узнал в полутьме бороденку, похожую на бороденку из пакли, и набрякшие веки и куриный глаз. Да и голос с грозной хрипотой узнал. Я втянул голову в плечи, как-то воровато съёжился, точно был виноват, исчез, ясно чувствуя какую-то ссадину, нагоравшую в душе. Мне было страшно.

Неужто же все впустую?..

…Не может быть! И месяц я внимательно проглядывал на каждом приёме по утрам амбулаторную книгу, ожидая встретить фамилию жены внимательного слушателя моего монолога о сифилисе. Месяц я ждал его самого. И не дождался никого. И через месяц он угас в моей памяти, перестал тревожить, забылся…

Потому что шли новые и новые и каждый день моей работы в забытой глуши нёс для меня изумительные случаи, каверзные вещи, заставлявшие меня изнурять мой мозг, сотни раз теряться и вновь обретать присутствие духа и вновь окрыляться на борьбу.

Теперь, когда прошло много лет, вдалеке от забытой облупленной белой больницы, я вспоминаю звездную сыпь на его груди. Где он? Что делает? Ах, я знаю, знаю. Если он жив, время от времени он и его жена ездят в местную больницу. Жалуются на язвы на ногах. Я ясно представляю, как он разматывает портянки, ищет сочувствия. И молодой врач, мужчина или женщина, в беленьком штопаном халате, склоняется к ногам, давит пальцем кость выше язвы, ищет причины. Находит и пишет в книге: «Луес 3», потом спрашивает, не давали ли ему для лечения чёрную мазь.

И вот тогда, как я вспоминаю его, он вспомнит меня, 17-й год, снег за окном и шесть пакетиков в вощёной бумаге, шесть неиспользованных липких комков.

– Как же, как же, давал… – скажет он и поглядит, но уже без иронии, а с черноватой тревогой в глазах. И врач выпишет ему йодистый калий, быть может, назначит другое лечение. Так же, быть может, заглянет, как и я, в справочник…

 

Привет вам, мой товарищ!

«…еще, дражайшая супруга, передайте низкий поклон дяде Софрону Ивановичу. А, кроме того, дорогая супруга, съездите к нашему доктору, покажьте ему себе, как я уже полгода больной дурной болью сифилем. А на побывке у вас не открылся. Примите лечение.

Супруг Ваш. Ан. Буков.»

Молодая женщина зажала рот концом байкового платка, села на лавку и затряслась от плача. Завитки её светлых волос, намокшие от растаявшего снега, выбились на лоб.

– Подлец он? А?! – выкрикнула она.

– Подлец, – твёрдо ответил я.

Затем настало и самое трудное и мучительное. Нужно было успокоить её. А как успокоить? Под гул голосов, нетерпеливо ждущих в приёмной, мы долго шептались…

Где-то в глубине моей души, ещё не притупившейся к человеческому страданию, я разыскал тёплые слова. Прежде всего я постарался убить в ней страх. Говорил, что ничего еще ровно не известно и до исследования предаваться отчаянию нельзя. Да и после исследования ему не место: я рассказал о том, с каким успехом мы лечим эту дурную болезнь – сифилис.

– Подлец, подлец, – всхлипнула молодая женщина и давилась слезами.

– Подлец, – вторил я.

Так довольно долго мы называли бранными словами «дражайшего супруга», побывавшего дома и отбывшего в город Москву.

Наконец лицо женщины стало высыхать, остались лишь пятна, и тяжко набрякли веки над черными отчаянными глазами.

– Что я буду делать? Ведь у меня двое детей, – говорила она сухим измученным голосом.

– Погодите, погодите, – бормотал я, – видно будет, что делать.

Я позвал акушерку Пелагею Ивановну, втроем мы уединились в отдельной палате, где было гинекологическое кресло.

– Ах, прохвост, ах, прохвост, – сквозь зубы сипела Пелагея Ивановна. Женщина молчала, глаза её были как две чёрные ямки, она всматривалась в окно – в сумерки.

Это был и один из самых внимательных осмотров в моей жизни. Мы с Пелагеей Ивановной не оставили ни одной пяди тела. И нигде и ничего подозрительного я не нашел.

– Знаете что, – сказал я, и мне страстно захотелось, чтобы надежды меня не обманули и дальше не появилась бы нигде грозная твердая первичная язва, – знаете что?.. Перестаньте волноваться! Есть надежда. Надежда. Правда, все еще может случиться, но сейчас у вас ничего нет.

– Нет?! – сипло спросила женщина, – нет? – искры появились у нее в глазах, и розовая краска тронула скулы. – А вдруг сделается?.. А?..

– Я сам не пойму, – вполголоса сказал я Пелагее Ивановне, – судя по тому, что она рассказывала, должно у нее быть заражение, однако же, ничего нет.

– Ничего нет, – как эхо откликнулась Пелагея Ивановна.

Мы еще несколько минут шептались с женщиной о разных сроках, о разных интимных вещах, и женщина получила от меня наказ ездить в больницу.

Теперь я смотрел на женщину и видел, что это человек, перешибленный пополам. Надежда закралась в неё, потом тотчас умирала. Она еще раз всплакнула и ушла тёмной тенью. С тех пор меч повис над женщиной. Каждую субботу беззвучно появлялась в амбулатории у меня. Она очень осунулась, резче выступили скулы, глаза запали и окружались тенями. Сосредоточенная дума оттянула углы ее губ книзу. Она привычным жестом разматывала платок, затем мы уходили втроем в палату. Осматривали её.

Первые три субботы прошли, и опять ничего не нашли мы на ней. Тогда она стала отходить понемногу. Живой блеск зарождался в глазах, лицо оживало, расправлялась стянутая маска. Наши шансы росли. Таяла опасность. На четвертую субботу я говорил уже уверенно. За моими плечами было около 90% за благополучный исход. Прошел с лихвой первый 21-дневный знаменитый срок. Остались дальние случайные, когда язва развивается с громадным запозданием. Прошли, наконец, и эти сроки, и однажды, отбросив в таз сияющее зеркало, в последний раз ощупав железы, я сказал женщине:

– Вы вне всякой опасности. Больше не приезжайте. Это – счастливый случай.

– Ничего не будет?! – спросила она незабываемым голосом.

– Ничего.

Не хватит у меня уменья описать ее лицо. Помню только, как она поклонилась низко в пояс и исчезла.

Впрочем, еще раз она появилась. В руках у нее был сверток – два фунта масла и два десятка яиц. И после страшного боя я ни масла, ни яиц не взял. И очень этим гордился, вследствие юности. Но впоследствии, когда мне приходилось голодать в революционные годы, не раз вспоминал лампу-молнию, чёрные глаза и золотой кусок масла с вдавлинами от пальцев, с проступившей на нем росой.

 

* * *

К чему же теперь, когда прошло так много лет, я вспомнил ее, обречённую на четырёхмесячный страх? Недаром. Женщина эта была второй моей пациенткой в этой области, которой впоследствии я отдал мои лучшие годы. Первым был тот – со звёздной сыпью на груди. Итак, она была второй и единственным исключением: она боялась. Единственная в моей памяти, сохранившей освещённую керосиновой лампой работу нас четверых (Пелагеи Ивановны, Анны Николаевны, Демьяна Лукича и меня).

В то время, как текли её мучительные субботы, как бы в ожидании казни, я стал искать «его». Осенние вечера длинны. В докторской квартире жарки голландки-печи. Тишина, и мне показалось, что я один во всем мире со своей лампой. Где-то очень бурно неслась жизнь, а у меня за окнами бил, стучался косой дождь, потом незаметно превратился в беззвучный снег. Долгие часы я сидел и читал старые амбулаторные книги за предшествующие 5 лет. Предо мной тысячами и десятками тысяч прошли имена и названия деревень. В этих колоннах людей я искал его и находил часто. Мелькали надписи, шаблонные, скучные: «Brоnchitis», «Laryngitis»… еще и еще… Но вот он! «Lues 3». И сбоку размашистым почерком, привычной рукой выписано:

Rp. Ung. Hydrarg. ciner. 3,0 Д. т. д.

Вот она – «чёрная мазь».

Опять. Опять пляшут в глазах бронхиты и катары и вдруг прерываются… вновь «Lues»…

Больше всего было пометок именно о вторичном люесе.

Реже попадался третичный. И тогда йодистый калий размашисто занимал графу «лечение».

Чем дальше я читал старые, пахнущие плесенью, амбулаторные, забытые на чердаке, фолианты, тем больший свет проливался в мою неопытную голову. Я начал понимать чудовищные вещи.

Позвольте, а где же пометки о первичной язве? Что-то не видно. На тысячи и тысячи имен редко одна, одна. А вторичного сифилиса – бесконечные вереницы. Что же это значит? А вот что это значит…

– Это значит… – говорил я в тени самому себе и мыши, грызущей старые корешки на книжных полках шкафа, – это значит, что здесь не имеют понятия о сифилисе и язва эта никого не пугает. Да-с. А потом она возьмёт и заживет.

Рубец останется… так, так, и больше ничего? Нет, не больше ничего! А разовьётся вторичный и бурный при этом сифилис. Когда глотка болит и на теле появятся мокнущие папулы, то поедет в больницу Семен Хотов, 32 лет, и ему дадут серую мазь… Ага!..

Круг света помещался на столе, и в пепельнице лежащая шоколадная женщина исчезла под грудой окурков.

– Я найду этого Семена Хотова… гм…

Шуршали, чуть тронутые жёлтым тленом, амбулаторные листы. 17 июня 1916 года Семён Хотов получил шесть пакетиков ртутной целительной мази, изобретённой давно на спасение Семёна Хотова. Мне известно, что мой предшественник говорил Семёну, вручая ему мазь: – Семён, когда сделаешь шесть втираний, вымоешься, приедешь опять. Слышишь, Семён?

Семён, конечно, кланялся и благодарил сиплым голосом. Посмотрим: деньков через 10-12 должен Семен неизбежно опять показаться в книге. Посмотрим, посмотрим… Дым, листы шуршат. Ох, нет, нет Семёна! Нет через 10 дней, нет через 20… Его вовсе нет. Ах, бедный Семён Хотов. Стало быть, исчезла мраморная сыпь, как потухают звезды на заре, подсохли кондиломы. И погибнет, право, погибнет Семён. Я, вероятно, увижу этого Семёна с гуммозными язвами у себя на приеме. Цел ли у него носовой скелет? А зрачки у него одинаковые?.. Бедный Семён!

Но вот не Семён, а Иван Карпов. Мудреного нет. Почему же не заболеть Карпову Ивану? Да, но позвольте, почему же ему выписан каломель с молочным сахаром, в маленькой дозе?! Вот почему: Ивану Карпову 2 года! А у него «Lues 2»! Роковая двойка! В звездах принесли Ивана Карпова, на руках у матери он отбивался от цепких докторских рук. Всё понятно.

Я знаю, я догадываюсь, я понял, где была у мальчишки двух лет первичная язва, без которой не бывает ничего вторичного. Она была во рту. Он получил ее с ложечки.

Учи меня, глушь! Учи меня, тишина деревенского дома! Да, много интересного расскажет старая амбулатория юному врачу.

Выше Ивана Карпова стояла: «Авдотья Карпова, 30 лет».

Кто она? Ах, понятно. Это – мать Ивана. На руках-то у нее он плакал.

А ниже Ивана Карпова:

«Авдотья Карпова, 6 лет».

– А это кто? Сестра! Каломель…

Семья налицо. Семья. И не хватает в ней только одного человека – Карпова, лет 35-40… И неизвестно, как его зовут – Сидор, Петр. О, это неважно!

«…дражайшая супруга… дурная болезнь сифиль…»

Вот он – документ. Свет в голове. Да, вероятно, приехал с проклятого фронта и не «открылся», а может, и не знал, что нужно открыться. Уехал. А тут пошло. За Авдотьей – Марья, за Марьей – Иван. Общая чашка со щами, полотенце…

Вот еще семья. И еще. Вон старик, 70 лет. «Lues 2». Старик. В чем ты виноват? Ни в чём. В общей чашке. Внеполовое, внеполовое. Свет ясен. Как ясен и беловат рассвет раннего декабря. Значит, над амбулаторными записями и великолепными немецкими учебниками с яркими картинками я просидел всю мою одинокую ночь.

Уходя в спальню, зевал, бормотал:

– Я буду с «ним» бороться.

* * *

Чтобы бороться, нужно его видеть. И он не замедлил. Лег санный путь, и бывало, что ко мне приезжало 100 человек в день. День занимался мутно-белым, а заканчивался чёрной мглой за окнами, в которую загадочно, с тихим шорохом уходили последние сани.

Он пошел передо мной разнообразный и коварный. То являлся в виде язв беловатых в горле у девчонки-подростка. То в виде сабельных искривленных ног. То в виде подрытых вялых язв на жёлтых ногах старухи. То в виде мокнущих папул на теле цветущей женщины. Иногда он горделиво занимал лоб полулунной короной Венеры. Являлся отраженным наказанием за тьму отцов на ребятах, с носами, похожими на казачьи седла. Но, кроме того, он проскальзывал и незамеченным мною. Ах, – ведь я был со школьной парты!

И до всего доходил своим умом и в одиночестве. Где-то он таился и в костях, и в мозгу.

Я узнал многое.

– Перетирку велели мне тогда делать.

– Черной мазью?

– Черной мазью, батюшка, черной…

– Накрест? Сегодня – руку, завтра – ногу?..

– Как же. И как ты, кормилец, узнал? (льстиво).

«Как же не узнать? Ах, как не узнать. Вот она – гумма!»

– Дурной болью болел?

– Что вы! У нас и в роду этого не слыхивали.

– Угу… Глотка болела?

– Глотка-то? Болела глотка. В прошлом годе.

– Угу… А мазь давал Леонтий Леонтьевич?

– Как же! Черная, как сапог.

– Плохо, дядя, втирал ты мазь. Ах, плохо!..

Я расточал бесчисленные кило серой мази. Я много, много выписывал йодистого калия и много извергал страстных слов. Некоторых мне удавалось вернуть после первых шести втираний. Нескольким удалось, хотя большей частью и не полностью, провести хотя бы первые курсы впрыскиваний. Но большая часть утекала у меня из рук, как песок в песочных часах, и я не мог разыскать их в снежной мгле. Ах, я убедился в том, что здесь сифилис тем и был страшен, что он не был страшен. Вот почему в начале этого моего воспоминания я и привел ту женщину с чёрными глазами. И вспомнил я её с каким-то теплым уважением именно за её боязнь. Но она была одна!

 

* * *

Я возмужал, я стал сосредоточен, порой угрюм. Я мечтал о том, когда окончится мой срок и я вернусь в университетский город, и там станет легче в моей борьбе.

В один из таких мрачных дней на прием в амбулаторию вошла женщина молодая и очень хорошая собою. На руках она несла закутанного ребенка, а двое ребят, ковыляя и путаясь в непомерных валенках, держась за синюю юбку, выступавшую из-под полушубка, появились за нею.

– Сыпь кинулась на ребят, – сказала краснощёкая бабенка важно.

Я осторожно коснулся лба девочки, держащейся за юбку. И она скрылась в её складках без следа. Необыкновенно мордастого Ваньку выудил с другой стороны. Коснулся и его. И лбы у обоих были не жаркие, обыкновенные.

– Раскрой, миленькая, ребенка.

Она раскрыла девочку. Голенькое тельце было усеяно не хуже, чем небо в застывшую морозную ночь. С ног до головы сидела пятнами розеола и мокнущие папулы. Ванька вздумал отбиваться и выть. Пришел Демьян Лукич и мне помог…

– Простуда, что ли? – сказала мать, глядя безмятежными глазами.

– Э-х-эх, – простуда, – ворчал Лукич и жалостливо и брезгливо кривил рот. – Весь Коробовский уезд у них так простужен.

– А с чего ж это? – спрашивала мать, пока я разглядывал ее пятнистые бока и грудь.

– Одевайся, – сказал я.

Затем присел к столу, голову положил на руку и зевнул. (Она приехала ко мне одной из последних в этот день, и номер ее был 96). Потом я заговорил:

– У тебя, тетка, а также у твоих ребят «дурная боль». Опасная, страшная болезнь. Вам всем сейчас же нужно начинать лечиться и лечиться долго.

Как жаль, что словами трудно изобразить недоверие в выпуклых голубых бабьих глазах. Она повернула младенца, как полено на руках, тупо поглядела на ножки и спросила:

– Скудова же это?

Потом криво усмехнулась.

– Скудова – не интересно, – отозвался я, закуривая пятидесятую папиросу за этот день, – другое ты лучше спроси, что будет с твоими ребятами, если не станешь лечить.

– А что? Ничаво не будет, – ответила она и стала заворачивать младенца в пеленки.

У меня перед глазами лежали часы на столике. Как сейчас помню, что поговорил я не более трех минут и баба зарыдала. И я очень был рад этим слезам, потому что только благодаря им, вызванным моими нарочито жесткими и пугающими словами, стала возможна дальнейшая часть разговора:

– Итак, они остаются. Демьян Лукич, вы поместите их во флигеле. С тифозными мы справимся во 2-й палате. Завтра я поеду в город и добьюсь разрешения открыть стационарное отделение для сифилитиков.

Великий интерес вспыхнул в глазах фельдшера.

– Что вы, доктор, – отозвался он (великий скептик был), – да как же мы управимся одни? А препараты? Лишних сиделок нету… А готовить?.. А посуда? шприцы?!

Но я тупо, упрямо помотал головой и отозвался:

– Добьюсь.

Прошел месяц…

В трёх комнатах занесенного снегом флигелька горели лампы с жестяными абажурами. На постелях бельишко было рваное. Два шприца всего было. Маленький однограммовый и пятиграммовый – люэр. Словом, это была жалостливая, занесённая снегом бедность. Но… гордо лежал отдельно шприц, при помощи которого я, мысленно замирая от страха, несколько раз уже делал новые для меня ещё загадочные и трудные вливания Сальварсана.

И еще: на душе у меня было гораздо спокойнее – во флигельке лежали семь мужчин и пять женщин, и с каждым днём таяла у меня на глазах звездная сыпь.

Был вечер. Демьян Лукич держал маленькую лампочку и освещал застенчивого Ваньку. Рот у него был вымазан манной кашей. Но звезд на нем уже не было. Итак, все четверо прошли под лампочкой, лаская мою совесть.

– К завтраку, стало быть, выпишусь, – сказала мать, поправляя кофточку.

– Нет, нельзя еще, – ответил я, – еще один курс придется претерпеть.

– Нет моего согласия, – ответила она. – За помощь спасибо, а выписывайте завтра. Мы уже здоровы.

Разговор разгорелся, как костер. Кончился он так:

– Ты… ты знаешь, – заговорил я и почувствовал, что багровею, – ты знаешь… ты дура!..

– Ты что же это ругаешься? Это какие же порядки – ругаться?

– Разве тебя «дурой» следует ругать? Не дурой, а… а!.. Ты посмотри на Ваньку! Ты что же хочешь его погубить? Ну, так я тебе не позволю этого!

И она осталась еще на десять дней.

Десять дней! Больше никто бы ее не удержал. Я вам ручаюсь. Но, поверьте, совесть моя была спокойна и даже… «дура» не потревожила меня. Не раскаиваюсь. Что брань по сравнению со звёздной сыпью!

 

* * *

Итак, ушли года. Давно судьба и бурные лета разлучили меня с занесенным снегом флигелем. Что там теперь и кто? Я верю, что лучше. Здание выбелено, быть может, и белье новое. Электричества-то, конечно, нет. Возможно, что сейчас, когда я пишу эти строки, чья-нибудь юная голова склоняется к груди больного. Керосиновая лампа отбрасывает свет желтоватый на желтоватую кожу…

Привет, мой товарищ!

 

 ПРАКТИКУМ

Задание 1. Прочитайте комментарий к тексту.

Портянки – портянка – прямоугольный кусок ткани для обматывания ноги, устаревший аналог носков для сапог, лаптей;

Луэс ( Lues ) – венерическое заболевание, о же, что и сифилис;

Lues 2 ( lues secundaria ) – вторичный сифилис;

Lues 3 ( lues III activa) – третичный сифилис;

сифиль – то же, что и сифилис;

сальварсан – лекарство от сифилиса, созданное химиком Паулем Эрлихом;

каломель – хлорид ртути; в медицине ХIХ века использовалась как противомикробное средство, а также для предохранения от венерических заболеваний;

полулунная корона Венеры – сифилитическая сыпь на лбу, располагается в виде пояска на коже лба в местах ее перехода в часть, покрытую волосами. Ее также называют сифилитическим венцом, или венцом Венеры;

гумма – узлы, образующиеся в тканях вследствие инфекции (туберкулёза, сифилиса и т.д.);

люэр – медицинский шприц, с определённым размером насадки для иглы, а также иглы, подходящие для этого шприца.

 

Задание 2. Опираясь на текст рассказа, определите признаки каждой стадии развития сифилиса, их изменения и запишите в таблицу. Пользуйтесь словами для справок.

 

Стадия развития сифилиса Признаки заболевания Заживление или видоизменение кожных проявлений болезни Назначения врача
Первичный сифилис   Язва заживает; Остаётся рубец  
Вторичный сифилис   Мраморная сыпь исчезает; подсыхают кондиломы Полоскание горла, рта;шесть пакетиков ртутной мази для втираний
Третичный сифилис     Йодистый калий

 

Слова для справок: первичная твёрдая беловатая язва, разные зрачки, повреждённый носовой скелет, краснота в горле, гуммозные язвы на ногах, кондиломы, охриплость голоса, мраморная сыпь, мокнущие папулы, прогрессивный паралич.

 

Задание 3. Используя заполненную таблицу (см. задание 2) и текст рассказа, ответьте на вопросы:

     1. С какой стадией сифилиса пришли к доктору первый пациент-сифилитик и молодая женщина с тремя детьми?

     2. Что, по вашему мнению, рассказал врач этим пациентам о перспективах развития их заболевания?

     3. С какими симптомами предполагает увидеть врач Семёна Хотова у себя на приёме? Какова предыстория заболевания этого пациента?

     4. Почему доктор приходит к выводу, «что сифилис тем и был страшен, что не был страшен»?

         

Задание 4. Найдите в тексте отрывок, рассказывающий о приёме первого пациента с сифилисом.

     А. Подберите из него цитаты, соответствующие данным высказываниям.

 

Поведение доктора на приёме Поведение пациента на приёме
1. Молодой доктор, несмотря на жалобу больного только на заложенность горла, делает его общий осмотр. Спокоен, уверен в себе, равнодушен к происходящему.
2. Деликатно и осторожно, боясь травмировать пациента, говорит ему о его диагнозе. Выслушал известие о диагнозе равнодушно и с непониманием.
3. Окончательно убедившись в правильности своего диагноза, говорит о длительности лечения данного заболевания. Возмущен известием о длительности лечения.
4. Горячо убеждает пациента в необходимости лечения, предупреждает о серьёзных последствиях развития заболевания.  Не доверяет врачу. Настаивает на лечении только очевидного для него симптома.     
5. Говорит о необходимости осмотра всей семьи. Откровенно недоволен молодым врачом.
6. Назначает лечение.  

         

Б. Сопоставьте поведение врача и пациента. Что вы можете сказать о соблюдении молодым доктором врачебной этики в беседе с больным?

     В. Сравните поведение юного врача со своим первым пациентом- сифилитиком и, спустя несколько месяцев, с молодой крестьянкой, пришедшей на приём с детьми. Почему он по-разному разговаривает с ними? О каких переменах, произошедших с главным героем, это свидетельствует?

 

Задание 5. Ответьте на вопросы к тексту.

     1. Как врач обнаружил первый в своей практике сифилис у пациента, пришедшего на приём?

     2. Почему пациент не разделил тревоги врача по поводу грозного заболевания? Что думает врач, вспомнит ли он его и его назначения?

     3. Почему доктор с уважением вспоминает женщину, пришедшую к нему после письма мужа, сообщившего о своей «дурной болезни сифилем»? Что отличало её от всех остальных пациентов? Как закончилась её история?

     4. Что дало доктору чтение старых амбулаторных книг? О каких судьбах он узнал и к каким выводам пришёл?

     5. Почему врач называет сифилис «он» и говорит о нем, как о реальном, зримом и страшном враге, с которым он готов ожесточённо бороться? Найдите в тексте, что врач говорит о результативности этой борьбы.

     6. Какие реальные шаги предпринял молодой врач для эффективной борьбы с сифилисом? Почему фельдшер высказал сомнения в возможности открытия «стационарного отделения для сифилитиков»?

     7. Как доктору удалось провести полный курс лечения молодой крестьянки с тремя детьми?

     8. О каких методах лечения сифилиса в начале 20-го века вы узнали? Может ли современная медицина эффективно бороться с этим заболеванием?

     9. Актуальны ли проблемы, поднятые автором в этом рассказе?

 Задание 6.  К выделенным словам и словосочетаниям подберите медицинские термины.

1.Человек с бойкими глазками, прикрытыми напухшими веками. 2. Я сопоставил хрипоту, зловещую красноту в глотке. 3. Он жаловался на то, что ему заложило глотку. 4. Узнал в полутьме бородёнку, похожую на бородёнку из пакли, и набрякшие веки.

Слова для справок: охриплость голоса; набухание век; гиперемия слизистой глотки; заложенность горла.

Задание 7. Объясните значение выделенных слов. Подберите к ним синонимы.

1. Передо мной было лицо сорокалетнее, в свалявшейся бородке грязно-пепельного цвета. 2. Я обнаружил у себя громаднейшие познания в области сифилидологии и недюжинную сметку. 3. Каждый день моей работы в забытой глуши нёс для меня изумительные случаи, каверзные вещи, заставлявшие меня изнурять мой мозг, сотни раз теряться и вновь обретать присутствие духа и вновь окрыляться на борьбу. 4. Теперь я смотрел на женщину и видел, что это человек, перешибленный пополам. 5. Первые три субботы прошли, и опять ничего не нашли мы на ней. Тогда она стала отходить понемногу. 6. Я расточал бесчисленные кило серой мази, много извергал страстных слов.

 

Задание 8. Прочитайте предложения. Определите, какие изобразительно-выразительные средства (сравнение, олицетворение, метафора, метонимия) в них использованы. Выпишите их и объясните их роль в тексте (характеристика персонажа, ситуации др.).

1. Он нисколько не разнервничался и не испугался. Как-то сбоку он покосился на меня, вроде того, как смотрит круглым глазом курица, услышав призывающий ее голос. 2. Это я, как привидение, промелькнул в своём белом халате. 3. «Ах, прохвост, ах, прохвост», – сквозь зубы сипела Пелагея Ивановна. Женщина молчала, глаза ее были как две черные ямки, она всматривалась в окно – в сумерки. 4. Надежда закралась в нее, потом тотчас умирала. 5. С тех пор меч повис над женщиной. 6. Последние сомнения оставили меня, и чувство гордости, неизменно являющееся каждый раз, когда я верно ставил диагноз, пришло ко мне. 7. Ах, бедный Семен Хотов. Стало быть, исчезла мраморная сыпь, как потухают звезды на заре, подсохли кондиломы. И погибнет, право, погибнет Семен. 8. Внутри у меня все загорелось. 9. Через несколько минут жёлтая спина тулупа уходила с моих глаз в двери.

Задание 9. Вставьте пропущенные буквы, раскройте скобки, расставьте пропущенные знаки препинания.

Герой рассказов в (З/з)аписках ю(н/нн)ого врача М.А. Булгакова молодой врач только что оконч…вший университет и пр…ехавший работать врач…м в глухую сельскую больницу встречается со многими трудностями. (Н…)раз он покрывает…ся холодным потом от страха перед сложными врачебными случаями ему не(к)кому обратит…ся за советом и по(д/дд)ержкой так как рядом только фельдшер и акушерка а темнота и (не)образова(н/нн)ость тех кого он должен лечить создают новые (не)пр…двиде(н/нн)ые сложности. (По)прошестви… времени ю(н/нн)ый врач наб…рается опыта его страх и ра(с/сс)теря(н/нн)ость уступают место твёрдости и роди…ся увере(н/нн)ость что нет такого случая который мог(бы) его смутить и поставить (в)тупик. Но (по)прежнему он бе(с/сс)илен перед темнотой своих пациентов которая порой гранич…т с «тьмой египетской».

Во врачебной практике персонала больницы (н…)раз встречались анекдотические случаи связа(н/нн)ые с бе…толковостью и (не)образова(н/нн)остью больных когда например пациент мог поставить выда(н/нн)ые ему горчи…ники на спину прямо (по)верх тулупа и жаловаться при этом что они не помогают. Но чаще страшная темнота и (не)образова(н/нн)ость привод…т к последствиям далёким от юмор…стических. О такой ситуации повествует рассказ (З/з)вёздная сыпь где врач столкнувшись с сифилисом понял что, в силу особе(н/нн)остей паци…нтов, шансов победить в борьбе с этим коварным (не)дугом у него н(е)много.

Задания для самостоятельной работы

Задание 10. Напишите сочинение на тему: «Я убедился в том, что сифилис тем и был страшен, что не был страшен». 

Контрольные задания

Задание 1. Прочитайте отрывок из рассказа.

     «Он пошёл передо мной разнообразный и коварный. То являлся в виде язв беловатых в горле у девчонки-подростка. То в виде сабельных искривленных ног. То в виде подрытых вялых язв на желтых ногах старухи. То в виде мокнущих папул на теле цветущей женщины. Иногда он горделиво занимал лоб полулунной короной Венеры. Являлся отражённым наказанием за тьму отцов на ребятах, с носами, похожими на казачьи седла. Но, кроме того, он проскальзывал и незамеченным мною».

     А. Объясните 1. Как в данном отрывке доказывается справедливость определения сифилиса: «разнообразный и коварный»?

2. Какие слова (глаголы, прилагательные, наречия) создают представление о сифилисе как о живом существе, чувствующем своё превосходство над человеком? 

3. Какое значение имеет здесь повторяющийся союз «то…, то…»?

Задание 2. Прочитайте предложения. Определите, какие изобразительно-выразительные средства (сравнение, метафора, метонимия) в них использованы. Выпишите их и объясните их роль в тексте (характеристика персонажа, ситуации др.).

1.«Ах, прохвост, ах, прохвост», – сквозь зубы сипела Пелагея Ивановна. Женщина молчала, глаза ее были как две черные ямки, она всматривалась в ок



Последнее изменение этой страницы: 2021-04-05; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 35.172.223.30 (0.034 с.)