Воспитывать ли его похожим на себя?



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Воспитывать ли его похожим на себя?



 

Недавно мы жутко поругались с моей подругой. Из-за ее сына. У нее мальчик восьми лет – очень нежный мальчик, который любит читать, заниматься физико-химическими опытами и не очень любит людей. Его забрали из первого класса школы на домашнее обучение, он стал любить людей еще меньше, и когда во второй класс его отдали обратно в школу, у него возникли всякие трудности (плакал, сбегал с уроков), которые привели к тому, что он поколотил девочку (по крайней мере, он так об этом рассказал сам). Мальчика ее я люблю и судьба мне его дорога, поэтому я пустилась в идиотский спор.

Неожиданно для себя я выступила в популярном жанре: своди его к психологу. “Незачем”, – объясняла подруга. “Как же незачем? – удивлялась я. – Ведь ему трудно, может, у него Аспергер, может, есть какие-то простые способы облегчить ему жизнь”. Знаешь, рассказывала я, когда я немного занималась детьми с аутизмом, мне рассказали историю про первый класс для обучения детей с аутизмом. Там к каждому ребенку приставлен специально обученный сопровождающий, и он наблюдает за тем, как ребенок учится, и, если нет прогресса, пытается понять, в чем ключ. Например, про одного мальчика выяснилось, что он не воспринимает информацию, которая просто лежит горизонтально на столе, а если поставить ему материалы под углом – то тут же все видит, понимает и выучивает. Про другого выяснилось, что ему нужны утяжелители на плечи, и тогда ему становится гораздо спокойней, и он готов воспринимать информацию. Вот, говорю я подруге, вдруг твоему мальчику всего лишь надо надевать на плечи утяжелители, и жизнь его станет гораздо проще. “Никакой психолог не поймет моего ребенка, как я! – отвечала мне подруга. – Жизнь – сложная штука, мне было трудно, его отцу в жизни было непросто, у каждого свои особенности, он сильный, он справится, в этом и есть жизнь”. – “Но зачем?!” – возмущалась я. Мне казалось, у нее такая же логика, как у религиозных фанатиков, которые не вызовут умирающему ребенку врача, потому что если ему судьба выжить – Господь поможет. А то, что с позволения Господа существует медицина, им почему-то в голову не приходит.

 

 

Мы спорили до крови несколько часов. Ты предлагаешь, говорила мне подруга, лишить его индивидуальности, трудности закаляют характер человека, странности и составляют его уникальную личность, мне нравится, какой он – он близкий и родной, я не хочу делать его другим. Это эгоизм, кричала я, оттого что у тебя все было сложно и тебе знаком ад, через который он, может быть, проходит, – ты отказываешься ему помочь. “У него все хорошо, я понимаю его лучше”, – объясняла она. “Нет, не понимаешь, – объясняла я. – Ты вредишь ребенку”.

Это был один из самых неприятных споров, которые я вела в своей жизни. И несмотря на полное мое неприятие ее позиции, мне было стыдно за себя.

Мы все как-то выросли со своими странностями, представлениями о жизни, какими-то детскими травмами и домашними традициями, которые нам нравятся или наоборот. Нас обижали в детстве или слишком любили, нас ругали за несделанные уроки или, наоборот, никогда их не проверяли, нас обижали мальчики и девочки, увольняли, били, мы были бедными, богатыми. Кого-то из нас маленькими и голенькими заворачивали в ледяные простыни, чтобы сбить температуру. И в итоге мы выросли – и, скорее всего, нравимся себе. Мы выросли немножко покалеченными, но сильными, добрыми, мудрыми или какими там словами вы себя описываете, нас любят друзья, уважают коллеги по работе. В советское время это называлось – выросли достойными людьми. Значит, все это было не зря. Значит, это был трудный, но результативный путь. И он – работает.

Мы все хотим, чтобы наши дети были лучше нас и при этом были нам близки. А для каждого это значит что-то свое. Для кого-то – чтобы в Бога верил, для кого-то – чтобы не верил ни в коем случае, а просто Довлатова любил. Это абсолютно естественный процесс выращивания похожих на себя людей, он даже чаще всего незаметен окружающим. Родители его тоже не всегда осознают. Ну, сказал ты вскользь: мальчики не красят ногти и не ходят на каблуках, мальчики не плачут, не смотри на эту женщину – она плохо пахнет, не дружи с этим мальчиком – он грубый, в нашей семье такую дрянь не слушают и так далее, – даже не заметил, просто сказал. Мы все манипулируем детьми и их представлениями о мире просто потому, что очень долгое время наши представления – это и их представления тоже, никаких других просто не существует, взяться неоткуда. Мы искренне делимся с ними нашими взглядами, стараемся их обезопасить, подготовить. Ну и вообще – по правде говоря, хорошо мы знаем только, как обращались с нами. И даже те, кто пытается переломить это и воспитывает совершенно по-другому, все равно рано или поздно реагирует и ведет себя так, как вели себя с ним. Потому что это как условный рефлекс – пока сообразишь, как там по гармоничной теории реагировать, рефлекс уже и сработал по старинке.

Из этого, по идее, должно следовать, что если нам нравятся наши друзья – нам должно быть понятно, почему они воспитывают детей так. Должно следовать, что дети их вырастут такими же. Но нет. Ни их, ни наши. Иначе бы дети порядочных людей всегда вырастали бы порядочными, а дети маньяков – маньяками. Но это не так.

И если родители таскали тебя через весь город пешком, как бы ты ни ныл, и ты вырос походником – это не значит, что твой ребенок вырастет таким же. Возможно, он возненавидит хождение пешком и будет вспоминать все эти походы как тяжелое детство.

Сын моей подруги по прошествии полугода стал главным любимцем класса, расслабился и больше не страдает и никого не колотит. А все, чего я добилась, – еще раз подтвердила своей подруге, что жизнь – сложная штука и даже близкие люди тебя не понимают до конца. Хотя пыталась объяснить ровно обратное.

 

 

Конечно, и я хочу, чтобы мой ребенок был похож на меня. Честно говоря, воспитывать его другим совершенно невозможно. Они одеваются так, как мне нравится (а я ненавижу, например, одежду с картинками), Лева любит выдумывать песни на одну и ту же мелодию, как это делаю я и как это делает его дед, я читаю им те книжки, которые мне нравятся, и прячу книжки, от которых у меня сводит челюсти от скуки. Я объясняю им, что такое хорошо и что такое плохо. И надеюсь, что хотя бы часть из этого они запомнят. Но даже когда они маленькие, довольно быстро приходится мириться с тем, что они другие. Я ставила Леве Нину Симон, а он больше всего на свете любит песню “Беспонтовый пирожок” группы “Гражданская оборона” и штаны с нарисованным гаечным ключом. Видимо, так он готовит меня к тому, что чем дальше, тем больше он будет делать то, чего я не понимаю, не хочу, с чем совершенно не согласна и совершенно ничего не могу сделать, как и с этими дурацкими штанами с гаечным ключом. Ну что ж – я буду настаивать на своем, и посмотрим, воспитается в нем такой же упертый характер, как у меня, сможет ли он в конце концов отстоять свой гаечный ключ на штанах.

 

Глава 10

Куда приводят игрушки?

 

У меня была кукла Роза. Точнее, к моему появлению на свет от нее осталась только голова. Она была кудрявая, смуглая, глаза у нее закрывались, если наклонить, но правый слегка западал. Это была еще папина кукла. Была собака Моня – она была не моя, а старшей сестры. Когда-то Моня учил мою сестру читать, и вместе они играли в слоги, но однажды сестра заподозрила Моню в жульничестве, потому что он слишком часто выигрывал, поссорилась с ним и оторвала ему ухо. Ухо пришили на место, но доверие так и не восстановилось. Так что Моня тоже был немножко мой.

Была кукла Натали. Она была совсем и только моя. На Барби денег, видимо, не было, а всякие Натали, Мари и Клеры были попроще, с несгибаемыми ногами из дешевой пластмассы, и хорошо шли в продаже. Это я сейчас о ней так пренебрежительно, а тогда я от нее млела. Мама вязала ей настоящие шерстяные платья. Но наша собака Шуша отгрызла ей ногу по колено. Покупать новую как-то никто не спешил, так что я стала толерантной.

Потом было еще лего – набор с девочкой на лошади и маленьким домиком.

Фломастеры со слоником из Италии – штук десять. Кубики – две коробки на троих, а поскольку я самая младшая, то до меня дошел неполный комплект.

Было, конечно, еще какое-то количество игрушек, которые я не помню, но не очень много. Зато были мечты и зависть.

У двоюродных сестер были две куклы – два младенца-негра, мальчик и девочка. У каждого были подгузники и бутылочка. Они пили и писались. Я о них мечтала. Так укреплялась моя толерантность.

В одних гостях, где мы часто бывали, был овощной магазин и бакалея. Такой прилавок с пластмассовыми овощами, с корзинкой, кассой с деньгами, там были пакеты молока, хлеб и еще что-то. В это можно было играть бесконечно: я продавец, я покупатель, я обвешиваю, я ворую, я накладываю, я даю сдачу.

У соседского мальчика на даче была зеленая машинка с педальками. Мальчик был младше меня, и я не помню, могла ли я еще влезть в эту машинку, но помню, что мечтала о ней – и мечтала тайно, так что родителям было об этом ничего не известно. Не знаю, были ли у родителей тогда деньги (в детстве как-то про это не очень понимаешь), но знаю, что мечтать о ней открыто было неуместно.

 

 

А еще были каталоги Otto, кажется, – в них была тысяча страниц какой-то неинтересной одежды, а в конце страниц двести игрушек: куклы, прилавки, как в гостях, парикмахерские наборы, наборы врачей – стетоскопы, шприцы, баночки для лекарств, машинки, Барби, аксессуары для Барби, мотоциклы даже были детские. Я даже не помню, чтобы мне чего-нибудь оттуда хотелось конкретного, кажется, мне было достаточно бесконечно разглядывать эти страницы.

К чему я все это веду?

К количеству игрушек в доме. В нашем детстве количество игрушек ограничивалось более-менее естественным путем. Их либо не продавали в Москве, либо на них не было денег. Игрушки не прыгали на нас из каждого ларька, из каждого продуктового магазина, с кассы каждого супермаркета, из газет, журналов, телевизора.

До рождения Левы меня всегда ужасали детские комнаты в квартирах моих друзей и даже моей родной сестры – бесконечные ящики, забитые игрушками, двадцать машинок, тридцать кукол, зоопарки, дома для кукол, парковки для машин, машины на пульте управления, пазлы с головоломками вперемешку, конструкторы, лего. Буйство цвета, формы и полная потеря души. Сломанное, наполовину потерянное, нелюбимое.

Как же так, думала я, ведь все эти игрушки, все это бесконечно покупаемое и даримое лишено какой-то ценности для детей. У меня были отношения с этой головой Розы, я ее помню, а что у них? Сегодня одна машинка, завтра другая, а послезавтра самолет. У них нет никакой привязанности к предметам, сломается – купят новый. Мы же знали, что ничего не купят. А самое ценное вообще привозили из-за границы, это физически не подлежало восстановлению. А наши дети – они же вырастут ужасными потребителями!

Я решила, что своих детей уберегу. Строгое искусственное ограничение научит Леву ценить и выстраивать отношения с игрушками. Я даже вдохновилась примером одной знакомой матери, которая взращивала в своем сыне уважение и зависимость от медвежонка. Она купила десять таких медвежат, и когда ее сын терял очередного медвежонка, забывал его или уничтожал, медвежонок возвращался к мальчику, как черт из табакерки: в машине, за границей, в гостях, в самолете.

Мой эксперимент, конечно, быстро закончился: Левин прадед постоянно приносил какие-то поющие игрушки, подружки натащили пакеты своего пластмассового барахла, и прежде чем я успевала от всего этого избавиться, Лева с радостью во все это вцеплялся и разносил по квартире.

Конечно, я покупаю Леве игрушки – я покупаю их, если мне самой они нравятся и кажутся очень полезными и интересными. Левин папа покупает вообще все подряд: поезда, железные дороги, – просто потому, что сам мечтал о них в детстве. Пару недель назад я купила Леве тот самый овощной прилавок, по которому так сохла всю жизнь, а через неделю все овощи с этого прилавка были разбросаны по балконам соседей, живущих снизу.

Недавно к нам в гости приезжала моя подруга с дочерью пяти лет. Каждый раз, когда она ходила с детьми гулять, дети возвращались с коробками в руках: то куклы, то машинки, то еще какая-то лабуда. Все это она покупала за три копейки в ларьке по дороге. Подруга у меня мягкая, ее попросишь – она все купит. Ну а дети просят без остановки. В какой-то момент я не выдержала, и мы стали спорить. Я ей все и выложила про отношения с предметами, про “вырастут потребителями”, вот мы, а вот они, вот наши родители, а ты… И спорила я так, пока она не указала мне на мою новую машину, последний айфон, одежду, ботинки, на то, что потребителями как раз выросли мы, а дети наши пока что никем не выросли. Даже наоборот, эти дети зато легко могут отдать все самое дорогое, потому что ничего особенно дорогого для них и нет. И компьютер детский отдадут, и куклу хорошую, потому что есть другая. Добрые они зато, нежадные. Это было, конечно, правдиво и обидно, но все равно недостаточно убедительно.

Мы выросли с идеей, что много игрушек – это как-то нехорошо, баловство, пустая трата денег, быть избалованным плохо, а неуважение к вещам – неуважение к родителям (родители трудились, зарабатывали, чтобы купить тебе это). Ведь если про книжки был анекдот, что не надо дарить ему книжку, у него уже есть одна, то про машинки или куклы – это была правда жизни. Зачем покупать куклу, если у тебя уже есть одна?! Но сейчас купленная за 20 рублей пластмассовая машинка – это даже не трата, просто чистая, хоть и короткая, радость. Ее потеря или поломка так же естественна и незаметна, как съеденное мороженое. У нас же, если вы помните, вообще подарки дарились только по поводу: день рождения, Новый год, в крайнем случае – именины и Восьмое марта. И ведь поэтому, а не по каким-то разумным причинам, каждая покупка игрушек для меня такая стыдная радость. Потому что я себе покупаю этот пазл, этот набор лего без всякого повода, просто потому, что могу и хочу. И когда я покупаю им красивый горшок – я делаю это для себя, в память об эмалированном зеленом горшке с крышкой, к которому зимой можно было прилипнуть от холода. Но я ведь его помню!

 

 

В общем, я решила совместить ее разумные доводы и мое нежелание все время покупать и стала вырезать игрушки из картона – идеальный способ для таких безруких людей, как я, которые не умеют ни рисовать, ни лепить, ни из лего строить. Вырезала маленький прямоугольник, нарисовала цифры, приклеила кружок с другой стороны – вот тебе и телефон с камерой. Вырезала побольше, сложила, написала буквы, нарисовала яблоко с другой стороны – вот и Лева с Яшей могут поработать рядом со мной за своими макбуками. Можно вырезать в коробке несколько дырок, и будет дом, его можно еще два часа раскрашивать. Можно просто проткнуть две дырки – это скафандр. В общем, и игрушки новые хоть каждый день, и дел на две минуты, и чувствуешь, что занимаешься с детьми развивающим рукоделием. В магазинах же мы используем правило: “что-то одно маленькое”. Дети знают, что им всегда, когда мы идем в магазин, можно выбрать что-то одно. Они долго меняют, что именно они возьмут, а у кассы, естественно, меняют это на чупа-чупс или киндер-сюрприз. Игрушками из киндер-сюрприза, я считаю, сложно баловать – они даже до дома чаще всего не доезжают, а теряются где-то по дороге.

 

Глава 11



Последнее изменение этой страницы: 2021-04-04; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 34.204.180.223 (0.01 с.)