Отношения между государствами; война; мир; союз богов.



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Отношения между государствами; война; мир; союз богов.



Религия, имевшая такую большую власть во внутренней жизни гражданской общины, вступала так же властно и во все взаимные отношения гражданских общин между собою. Это будет ясно видно, если проследить, как люди тех древних времен вели войны между собой, как они заключали мир, образовывали союзы.

Две гражданские общины — это были две религиозные ассоциации, имевшие различных богов. Когда они воевали между собою, то не только люди, но и боги принимали участие в этой борьбе. Не следует думать, что это лишь поэтический вымысел. У древних это было очень определенное и чрезвычайно глубокое верование, и, в силу его, каждое войско брало с собою в поход и своих богов. Древние были твердо убеждены, что боги принимают участие в сражении; воины защищали богов, и боги защищали воинов. Сражаясь против неприятеля, каждый был убежден, что вместе с тем он сражается и против богов враждебной [с. 227] гражданской общины. Боги эти были чужими, их разрешалось ненавидеть, оскорблять, побивать, их можно было брать в плен.

Война поэтому имела странный вид. Нужно представить себе только два небольших войска, стоящих друг против друга; в середине каждого находятся статуи его богов, его алтарь, знамена — его священные эмблемы, у каждого свои оракулы, обещавшие успех, свои авгуры и прорицатели, закрепляющие за каждым верную победу. Перед битвой каждый воин думает как один грек у Эврипида: «Боги, сражающиеся на нашей стороне, сильнее тех, которые сражаются на стороне наших врагов». Каждое войско призывает на своих врагов проклятия вроде тех, формулу которых сохранил для нас Макробий: «О боги, распространите страх и ужас и зло среди наших врагов. Лишите людей этих и всякого, кто живет среди их полей и городов, света солнечного; и пусть их головы и тела, их город и поля будут обречены вам». Сказав это, обе армии бросаются друг на друга и дерутся с тем диким ожесточением, которое дается мыслью, что человек борется заодно со своими богами и против богов чуждых. Для врага нет пощады; война неумолима; религия руководит войной и возбуждает бойцов. Тут не может быть никакого высшего закона, умеряющего стремление к убийству; разрешалось убивать пленных, добивать раненых.

Даже и за пределами поля битвы не является ни малейшего представления о каком бы то ни было долге по отношению к врагу. Чужеземец не имеет никаких прав, тем более он не может их иметь, когда с ним ведется война. По отношению к нему нечего различать, что справедливо и что несправедливо. Муций Сцевола и все римляне считали, что убить врага есть прекрасный поступок. Консул Марций публично похвалялся, что обманул македонского царя. Павел Эмилий продал в рабство сто тысяч жителей Эпира, отдавшихся ему добровольно в руки.

Лакедемонянин Фебид во время полного мира [с. 228] захватил акрополь в Фивах. Агесилая спросили о справедливости подобного поступка, и царь ответил: «Рассмотрите только, полезен ли он, потому что всякое действие, полезное для отечества, прекрасно». Вот международное право древних гражданских общин. Другой спартанский царь, Клеомен, говорил, что всякое зло, какое только можно сделать врагу, всегда справедливо в глазах богов и людей.

Победитель мог воспользоваться плодами своей победы как ему было угодно. Никакие ни божеские, ни человеческие законы не сдерживали его мстительности или жадности. В тот день, когда Афины постановили, что все жители Митилены без различия пола и возраста должны быть истреблены, они не думали переступать границы своего права; когда же на другой день они отменили это постановление и удовольствовались тем, что присудили к смерти тысячу граждан и постановили конфискацию всех земель, то афиняне сочли себя человеколюбивыми и милостивыми. После взятия Платеи все мужчины были перебиты, а женщины проданы в рабство, и никто не обвинил победителей в нарушении права.

Война велась не только против воинов, она велась против всего народа — мужчин, женщин, детей, рабов; ее вели не только с людьми, ее вели также с полями и жатвой. Выжигали засеянные поля, вырубали деревья; жатва врага почти всегда посвящалась подземным богам и вследствие этого сжигалась. Истреблялись стада; уничтожались даже посевы, которые могли принести плод в следующем году. Война могла стереть сразу с лица земли целый народ, уничтожить его имя и обратить плодородную страну в пустыню. В силу этого права войны Рим распростер кругом себя пустыню; из страны Вольсков, где было двадцать три города, он сделал Понтийские болота: исчезли пятьдесят три города Лациума; в Самниуме долго еще можно было узнать те места, где прошли римские войска, не столько по следам, оставшимся от их лагерей, сколько по той пустыне, которая царствовала кругом.

[с. 229] Когда победитель не истреблял побежденных, то он имел право уничтожить их гражданскую общину, т. е. разрушить религиозную и политическую ассоциацию; тогда культы прекращались, и боги впадали в забвение. Раз была низвергнута религия гражданской общины, то с ней вместе исчезала и семейная религия. Очаги угасали. Вместе с культом падали также и законы, гражданское право, семья, собственность — все, что опиралось на религию.

Послушаем, что обязан сказать побежденный, которому даруют жизнь; его заставляют произнести следующую формулу: «Я отдаю себя самого, мой город, мою землю, воды, которые в ней текут, моих богов Термов, мои храмы, мое движимое имущество, все, что принадлежит богам — все я отдаю римскому народу». С этой минуты боги, храмы, дома, земли, личность побежденных — все становилось собственностью победителей. Ниже мы будем говорить о том, что происходило со всем этим под владычеством Рима.

Для заключения мирного договора требовалось религиозное священнодействие. Уже в Илиаде мы видим «священных вестников, несущих приношения, назначенные для клятвы богам, т. е. агнцев и вино; полководец, положив руку на голову жертвенного животного, обращается к богам с молитвой и произносит им свои обещания; затем он приносит в жертву агнцев, совершает возлияния вина в то время, как войско произносит следующую формулу молитвы: «О бессмертные боги! Пусть подобно тому, как было поражено железом это жертвенное животное, будет поражен первый, кто нарушит свою клятву.

Совершенно одинаковые обряды соблюдались в течение всей греческой истории. Еще во времена Фукидида мирные договоры заключались при помощи жертвоприношений. Вожди народа, положив руку на закланную жертву, произносили установленную формулу молитвы и давали обещание богам. Каждый народ призывал своих собственных богов и произносил присущие ему формулы клятвы. Эта молитва и эта клятва, данная богам, устанавливали обязательства [с. 230] договаривающихся сторон. Греки не говорили: подписать договор; они говорили: заклать клятвенную жертву, ὅρκια τέμνειν, или совершить возлияние, σπένδεσθαι; и когда историк хочет назвать тех, кто на современном языке называется лицами, подписавшими договор, то он говорит: «Вот имена тех, которые совершили возлияние…»

Виргилий в своем подробном и тщательном описании римских обрядов и нравов не далеко уходит от Гомера, давая нам картину заключения договора: Посреди, между двумя войсками ставится очаг и воздвигается алтарь общим для обеих сторон божествам. Жрец, облаченный в белые одежды, приводит жертву; оба полководца совершают возлияния, призывая богов, и произносят свои обещания; затем закалывают жертву и мясо ее возлагают на огонь алтаря. Тит Ливий говорит замечательно ясно об этом пункте римского общественного права: «Договор не мог быть заключен без участия жрецов-фециалов и без исполнения священных обрядов, потому что договор не есть простая сделка, sponsio, как сделка между людьми; договор заключается произнесением молитвы, precatio, в которой испрашивается, чтобы народ, не исполнивший тех условий, которые он обещался исполнить, был поражен, как только что закланное жрецом-фециалом животное».

Только этот религиозный обряд давал международным договорам священный и ненарушимый характер. Всем известно, что произошло в Кавдинском ущелье. Все войско целиком, в лице своих представителей, своих консулов, квесторов, трибунов и центурионов, заключило договор с самнитами. Но при этом не были произнесены ни молитвы, ни слова обязательства по отношению к богам. Поэтому сенат счел себя вправе заявить, что договор не действителен. И уничтожая этот договор, никто — ни один понтифекс, ни один патриций — не подумал, что совершается недобросовестный поступок.

У древних было твердое убеждение, что человек имеет обязанности только по отношению к своим богам. [с. 231] Вспомним только слова некоего грека, который был членом гражданской общины, обожавшей героя Алабанда; он обратился к другому человеку, из другого города, где поклонялись Геркулесу, и сказал ему: «Алабанд — бог, а Геркулес — не бог». При господстве подобных верований было настоятельной необходимостью, чтобы при заключении мирного договора каждая гражданская община призывала собственных богов во свидетели своих клятв. «Мы заключили договор и совершили возлияния, — говорят платейцы спартанцам, — вы призывали во свидетели богов ваших предков, мы — богов, обитающих в нашей стране».

Всегда старались, если только было возможно, призывать божества, общие обоим народам. Клялись теми богами, которые всем видимы: солнцем, освещающим все кругом, землею, дающею всем пропитание. Но боги каждой гражданской общины и ее герои-покровители были гораздо ближе сердцу людей, и обе договаривающиеся стороны должны были призывать именно их во свидетели, если они хотели связать друг друга взаимными религиозными обязательствами.

Подобно тому, как во время войны боги присоединялись к враждующим сторонам, точно так же и при заключении мира они должны были принимать участие в договоре. Следовательно, заключалось условие, что отныне как между людьми, так и между богами двух гражданских общин или двух городов устанавливается дружеский союз. Чтобы отметить этот союз богов, иногда случалось, что два народа разрешали взаимно друг другу присутствовать на своих священных празднествах. Иногда же они разрешали взаимно друг другу доступ в свои храмы и обменивались религиозными обрядами. Рим заключил однажды договор, что божество Ланувиума будет с этих пор покровительствовать римлянам, что они будут иметь право обращаться к нему с молитвами и входить в его храм. Часто каждая из двух договаривающихся сторон обязывалась воздавать почести божеству другой стороны. Таким образом, элейцы, заключив договор с этолянами, начали, в силу [с. 232] этого договора, приносить ежегодные жертвы героям своих союзников. Иногда два города заключали условие, что каждый из них впишет имя другого в свои молитвы.

Очень часто, вследствие заключенного союза, делались в статуях или на медалях изображения божеств обоих городов подающими друг другу руки. У нас есть такие медали, на которых изображены вместе Аполлон Милетский и Гений Смирнский, Паллада Сидонская и Артемида Пергейская, Аполлон Иераполъский и Артемида Эфесская. Виргилий, говоря о союзе Фракии с троянцами, представляет пенатов обоих народов вступившими в союз между собою.

Эти странные обычаи вполне отвечали тому представлению, которое было у древних об их богах. Так как у каждой гражданской общины были свои боги, то казалось совершенно естественным, что они должны принимать участие как в сражениях, так и при заключении мирных договоров. Война или мир между двумя городами были войною или миром между двумя религиями. Международное право древних было долго основано на этом принципе. Когда боги находились во вражде между собою, то шла жестокая беспощадная война; как только они становились друзьями, возникал союз и между людьми, и у них появлялось чувство взаимных обязанностей. Если можно было лишь предположить, что городские божества двух гражданских общин имеют какое-нибудь основание вступить в союз между собой — этого было достаточно, чтобы гражданские общины стали союзниками. Первый город, с которым Рим заключил союз, был Цере в Этрурии. Тит Ливий сообщает нам, на каком основании это случилось: во время бедствий при нашествии галлов римские боги нашли убежище в Цере, они жили в этом городе, и там им поклонялись; священные узы гостеприимства связали, таким образом, римских богов и этрусскую гражданскую общину. С этого времени религия не допускала вражды между этими двумя городами, они сделались навсегда союзниками.

Глава XVI

Федерации и колонии.

Нет сомнения, что греческий ум делал усилия подняться над муниципальным порядком; уже очень рано несколько гражданских общин соединились и образовали нечто вроде федеративного союза, но и здесь религиозные обряды занимали, по-видимому, еще очень значительное место. Подобно тому, как гражданская община имела свой очаг в пританее, точно так же и соединенные гражданские общины имели свой общий очаг. У гражданской общины были свои герои, свои городские божества, свои праздники, и федеративный союз имел также свой храм, своего бога, свои обряды, свои годовщины, отмеченные благочестивыми трапезами и священными играми.

Группа из двенадцати ионийских колоний в Малой Азии имела свой общий храм, называвшийся Панионион; он был посвящен Посейдону Геликонскому; этого бога жители колоний чтили еще в Пелопоннесе, до своего переселения в Малую Азию. Каждый год собирались они в этом священном месте и справляли здесь праздник Панионион; они приносили сообща жертвы и делили между собою священные яства.

Дорийские города в Азии имели свой общий храм на мысе Триониуме; храм этот был посвящен богам Аполлону и Посейдону, и в дни годичных праздников здесь праздновались трионийские игры.

В самой Греции группа беотийских гражданских общин имела свой храм Афины Итонской, свои годовые праздники Panboeotia. Ахейские города приносили общие жертвы в Эгии и воздавали почести Деметре Панахейской.

[с. 234] Слово амфиктионии было, по-видимому, древним выражением, обозначающим ассоциацию нескольких гражданских общин. С самых первых времен Греции существовало уже довольно большое количество амфиктионий. Известны амфиктионии Калаурийская, Делосская, также Фермопильская и Дельфийская. Остров Калаурия был центром, соединяющим города: Гермиону, Эпидавр, Празии, Навилию, Этну, Афины, Орхомен; эти города совершали жертвоприношения, в которых никто кроме них не мог участвовать. То же самое было и в Делосе, куда со времен очень глубокой древности соседние острова посылали своих представителей для празднования торжества в честь Аполлона жертвоприношениями, хорами, играми.

Фермопильская амфиктиония, более известная в истории, была такого же рода, как и предыдущие. Образовавшаяся в начале среди соседних гражданских общин, она имела свой храм Деметры, свои жертвоприношения и годовой праздник.

Не было амфиктионии или федерации без культа; «потому что, — говорит один древний, — та же мысль, которая руководила основанием городов, установила также и общие жертвоприношения нескольких гражданских общин. Соседство и взаимная нужда друг в друге — сблизили их; они начали справлять вместе религиозные праздники, устраивать общие собрания; узы дружбы родились из священных обедов и возлияний, совершаемых сообща».

Гражданские общины, входившие в состав федерации, посылали в дни, указанные религией, нескольких человек, которые облекались временно характером жрецов и носили названия теоров, пилагоров или гиеромнемонов. В их присутствии совершались жертвоприношения в честь бога всего союза, и жертвенное мясо, зажаренное на алтаре, разделялось между всеми представителями гражданских общин. Такие общие трапезы сопровождались гимнами, молитвами и играми; это было внешним признаком и в то же время узами ассоциации.

[с. 235] Если единство эллинской нации представлялось ясно уму греков, то это потому главным образом, что у них были общие боги и общие священные церемонии, для совершения которых они все собирались вместе. Наподобие городских божеств, у них был и Всеэллинский Зевс. Игры олимпийские, истмийские, немейские, пифийские — были великими религиозными торжествами, к которым были, мало-помалу, допущены все греки. Каждый город посылал на эти празднества свое посольство для принятия участия в жертвоприношениях. Греческий патриотизм знал долгое время только эту религиозную форму. Фукидид несколько раз упоминает богов, общих всем эллинам, и когда Аристофан заклинает своих соотечественников оставить их междоусобные войны, то он им говорит: «Вы, орошающие в Олимпии, Фермопилах и Дельфах алтари кровью жертвенных животных и очистительной водой, не раздирайте более Греции вашими взаимными раздорами, но соединитесь вместе против варваров».

Эти амфиктионии и федеративные союзы имели мало политического значения. Было бы весьма не правильно представлять себе собрания послов в Фермопилах, Панионии или Олимпии, как некий конгресс или федеративный сенат. Если этим послам и приходилось заниматься иногда материальными и политическими интересами союза, то это были исключительные случаи, и возникали они под давлением особых обстоятельств. Амфиктионии эти не препятствовали своим членам даже воевать друг с другом. Настоящие их полномочия состояли не в том, чтобы обсуждать интересы, но в том, чтобы воздавать почитание богам, совершать религиозные церемонии и поддерживать священное перемирие во время празднеств; если же собрание послов обращалось иногда в судилище и налагало наказание на какой-нибудь из городов союза, то это бывало лишь в тех случаях, когда какой-нибудь город не исполнял своих религиозных обязанностей или же завладевал какою-нибудь частью земель, посвященных божеству.

[с. 236] Учреждения, аналогичные амфиктиониям, царили во всей древней Италии. Города Лациума имели свои латинские религиозные празднества: их представители собирались ежегодно в святилище Юпитера Лациарского на Альбанской горе. Тут они приносили в жертву белого быка и мясо его делили на столько частей, сколько было гражданских общин в союзе. Двенадцать городов Этрурии имели также свой общий храм, свои годовые праздники, свои игры, которыми распоряжался верховный жрец.

Известно, что ни греки, ни римляне не устраивали колонизацию так, как делают это теперь современные народы. Колония не была принадлежностью того государства, из которого она вышла, и не находилась от него ни в какой зависимости. Она являлась, сама по себе, полным и независимым государством. Тем не менее, между нею и метрополией существовала связь особого рода, и причина этой связи лежала в самом способе основания колонии.

Не надо, в самом деле, думать, что колония основывалась случайно или по прихоти некоторого количества переселенцев. Толпа искателей приключений не могла никогда основать города и не имела права, по мировоззрению древних, основать гражданскую общину. Существовали правила, которым обязательно было подчиняться. Первым правилом было прежде всего обладание священным огнем; второе — с переселенцами должен был находиться человек, имеющий право совершать обряды основания. Все это испрашивали переселенцы у метрополии. Они уносили с собою огонь, зажженный от ее очага; они брали с собою и основателя, который должен был принадлежать к одной из священных семей гражданской общины. Он и совершал основание города по тем же самым обрядам, которые были некогда исполнены при основании его родного города. Огонь очага устанавливал навеки религиозную связь и родство между двумя городами. Город, давший священный огонь, назывался городом-матерью. Тот, который получил этот огонь, находился по отношению к первому в положении дочери. Две [с. 237] колонии одного и того же города назывались, между собою, гражданскими общинами-сестрами.

У колонии был тот же культ, что и у метрополии. У нее могли быть некоторые ее собственные боги, но она должна была сохранять и почитать городские божества того города, из которого она вышла. Двенадцать ионийских гражданских общин, городов Малой Азии, считавшиеся колониями Афин не потому, чтобы они состояли из афинян, но потому, что они принесли с собой священный огонь из афинского пританея и взяли с собою и афинян-основателей, соблюдали культ афинских божеств, праздновали их праздники и отправляли ежегодно в Афины жертвы и посольства. Точно так же поступали колонии Коринфа и Наксоса. Точно так же и Рим, колония Альбы, а через нее, следовательно, и Лавиниума, совершал ежегодно жертвоприношение на Альбанской горе и посылал жертвенных животных в Лавиниум, «где были его пенаты». У греков существовал даже обычай, чтобы колонии получали своих главных жрецов от метрополии; жрецы эти должны были руководить культом колонии и наблюдать за исполнением обрядов.

Религиозная связь между колониями и метрополией оставалась очень могущественной вплоть до пятого века до нашей эры. Что же касается до политической связи, то древние довольно долго не думали об ее установлении или создании.

Глава XVI

Федерации и колонии.

Нет сомнения, что греческий ум делал усилия подняться над муниципальным порядком; уже очень рано несколько гражданских общин соединились и образовали нечто вроде федеративного союза, но и здесь религиозные обряды занимали, по-видимому, еще очень значительное место. Подобно тому, как гражданская община имела свой очаг в пританее, точно так же и соединенные гражданские общины имели свой общий очаг. У гражданской общины были свои герои, свои городские божества, свои праздники, и федеративный союз имел также свой храм, своего бога, свои обряды, свои годовщины, отмеченные благочестивыми трапезами и священными играми.

Группа из двенадцати ионийских колоний в Малой Азии имела свой общий храм, называвшийся Панионион; он был посвящен Посейдону Геликонскому; этого бога жители колоний чтили еще в Пелопоннесе, до своего переселения в Малую Азию. Каждый год собирались они в этом священном месте и справляли здесь праздник Панионион; они приносили сообща жертвы и делили между собою священные яства.

Дорийские города в Азии имели свой общий храм на мысе Триониуме; храм этот был посвящен богам Аполлону и Посейдону, и в дни годичных праздников здесь праздновались трионийские игры.

В самой Греции группа беотийских гражданских общин имела свой храм Афины Итонской, свои годовые праздники Panboeotia. Ахейские города приносили общие жертвы в Эгии и воздавали почести Деметре Панахейской.

[с. 234] Слово амфиктионии было, по-видимому, древним выражением, обозначающим ассоциацию нескольких гражданских общин. С самых первых времен Греции существовало уже довольно большое количество амфиктионий. Известны амфиктионии Калаурийская, Делосская, также Фермопильская и Дельфийская. Остров Калаурия был центром, соединяющим города: Гермиону, Эпидавр, Празии, Навилию, Этну, Афины, Орхомен; эти города совершали жертвоприношения, в которых никто кроме них не мог участвовать. То же самое было и в Делосе, куда со времен очень глубокой древности соседние острова посылали своих представителей для празднования торжества в честь Аполлона жертвоприношениями, хорами, играми.

Фермопильская амфиктиония, более известная в истории, была такого же рода, как и предыдущие. Образовавшаяся в начале среди соседних гражданских общин, она имела свой храм Деметры, свои жертвоприношения и годовой праздник.

Не было амфиктионии или федерации без культа; «потому что, — говорит один древний, — та же мысль, которая руководила основанием городов, установила также и общие жертвоприношения нескольких гражданских общин. Соседство и взаимная нужда друг в друге — сблизили их; они начали справлять вместе религиозные праздники, устраивать общие собрания; узы дружбы родились из священных обедов и возлияний, совершаемых сообща».

Гражданские общины, входившие в состав федерации, посылали в дни, указанные религией, нескольких человек, которые облекались временно характером жрецов и носили названия теоров, пилагоров или гиеромнемонов. В их присутствии совершались жертвоприношения в честь бога всего союза, и жертвенное мясо, зажаренное на алтаре, разделялось между всеми представителями гражданских общин. Такие общие трапезы сопровождались гимнами, молитвами и играми; это было внешним признаком и в то же время узами ассоциации.

[с. 235] Если единство эллинской нации представлялось ясно уму греков, то это потому главным образом, что у них были общие боги и общие священные церемонии, для совершения которых они все собирались вместе. Наподобие городских божеств, у них был и Всеэллинский Зевс. Игры олимпийские, истмийские, немейские, пифийские — были великими религиозными торжествами, к которым были, мало-помалу, допущены все греки. Каждый город посылал на эти празднества свое посольство для принятия участия в жертвоприношениях. Греческий патриотизм знал долгое время только эту религиозную форму. Фукидид несколько раз упоминает богов, общих всем эллинам, и когда Аристофан заклинает своих соотечественников оставить их междоусобные войны, то он им говорит: «Вы, орошающие в Олимпии, Фермопилах и Дельфах алтари кровью жертвенных животных и очистительной водой, не раздирайте более Греции вашими взаимными раздорами, но соединитесь вместе против варваров».

Эти амфиктионии и федеративные союзы имели мало политического значения. Было бы весьма не правильно представлять себе собрания послов в Фермопилах, Панионии или Олимпии, как некий конгресс или федеративный сенат. Если этим послам и приходилось заниматься иногда материальными и политическими интересами союза, то это были исключительные случаи, и возникали они под давлением особых обстоятельств. Амфиктионии эти не препятствовали своим членам даже воевать друг с другом. Настоящие их полномочия состояли не в том, чтобы обсуждать интересы, но в том, чтобы воздавать почитание богам, совершать религиозные церемонии и поддерживать священное перемирие во время празднеств; если же собрание послов обращалось иногда в судилище и налагало наказание на какой-нибудь из городов союза, то это бывало лишь в тех случаях, когда какой-нибудь город не исполнял своих религиозных обязанностей или же завладевал какою-нибудь частью земель, посвященных божеству.

[с. 236] Учреждения, аналогичные амфиктиониям, царили во всей древней Италии. Города Лациума имели свои латинские религиозные празднества: их представители собирались ежегодно в святилище Юпитера Лациарского на Альбанской горе. Тут они приносили в жертву белого быка и мясо его делили на столько частей, сколько было гражданских общин в союзе. Двенадцать городов Этрурии имели также свой общий храм, свои годовые праздники, свои игры, которыми распоряжался верховный жрец.

Известно, что ни греки, ни римляне не устраивали колонизацию так, как делают это теперь современные народы. Колония не была принадлежностью того государства, из которого она вышла, и не находилась от него ни в какой зависимости. Она являлась, сама по себе, полным и независимым государством. Тем не менее, между нею и метрополией существовала связь особого рода, и причина этой связи лежала в самом способе основания колонии.

Не надо, в самом деле, думать, что колония основывалась случайно или по прихоти некоторого количества переселенцев. Толпа искателей приключений не могла никогда основать города и не имела права, по мировоззрению древних, основать гражданскую общину. Существовали правила, которым обязательно было подчиняться. Первым правилом было прежде всего обладание священным огнем; второе — с переселенцами должен был находиться человек, имеющий право совершать обряды основания. Все это испрашивали переселенцы у метрополии. Они уносили с собою огонь, зажженный от ее очага; они брали с собою и основателя, который должен был принадлежать к одной из священных семей гражданской общины. Он и совершал основание города по тем же самым обрядам, которые были некогда исполнены при основании его родного города. Огонь очага устанавливал навеки религиозную связь и родство между двумя городами. Город, давший священный огонь, назывался городом-матерью. Тот, который получил этот огонь, находился по отношению к первому в положении дочери. Две [с. 237] колонии одного и того же города назывались, между собою, гражданскими общинами-сестрами.

У колонии был тот же культ, что и у метрополии. У нее могли быть некоторые ее собственные боги, но она должна была сохранять и почитать городские божества того города, из которого она вышла. Двенадцать ионийских гражданских общин, городов Малой Азии, считавшиеся колониями Афин не потому, чтобы они состояли из афинян, но потому, что они принесли с собой священный огонь из афинского пританея и взяли с собою и афинян-основателей, соблюдали культ афинских божеств, праздновали их праздники и отправляли ежегодно в Афины жертвы и посольства. Точно так же поступали колонии Коринфа и Наксоса. Точно так же и Рим, колония Альбы, а через нее, следовательно, и Лавиниума, совершал ежегодно жертвоприношение на Альбанской горе и посылал жертвенных животных в Лавиниум, «где были его пенаты». У греков существовал даже обычай, чтобы колонии получали своих главных жрецов от метрополии; жрецы эти должны были руководить культом колонии и наблюдать за исполнением обрядов.

Религиозная связь между колониями и метрополией оставалась очень могущественной вплоть до пятого века до нашей эры. Что же касается до политической связи, то древние довольно долго не думали об ее установлении или создании.

Глава XVII

Римлянин; афинянин.

Та же самая религия, которая основала общества и долго ими управляла, образовала также и душу человека и создала его характер. Своими догматами и обрядами она выработала в греке и римлянине известную манеру мыслить и действовать, известные привычки, от которых он долгое время не мог отрешиться. Религия показывала человеку всюду [с. 238] богов, богов маленьких, легко раздражающихся и зложелательных. Она давила человека постоянным страхом возбудить этих богов чем-нибудь против себя и не давала ему никакой свободы действия.

Надо только видеть, какое место занимала религия в жизни римлянина. Его дом для него то же, что для нас храм; в доме совершает он обряды своего культа, в доме живут его боги. Его очаг это бог; стены, двери, порог — все это боги, границы его поля тоже боги. Семейная могила — это алтарь, а умершие предки — божественные существа.

Каждое из его обычных повседневных действий есть обряд, весь его день принадлежит его религии. Утром и вечером обращается он с молитвою к своему очагу, к своим пенатам, к своим предкам; выходя из дому и входя в него, он призывает их в молитве. Принятие пищи есть религиозный акт, в котором участвуют также и домашние боги. Рождение, посвящение в культ, облачение в тогу — все это торжественные акты его культа.

Выходя из дому, он не может сделать почти ни шагу, не встретив на пути своем священного предмета; ему встречается то храм, то место, куда ударила некогда молния, то могила; иногда он должен сосредоточиться в себе и произнести молитву, иногда он должен отвратить свой взор и закрыть лицо, чтобы избежать вида какого-нибудь зловещего предмета.

Каждый день совершает он жертвоприношения в своем доме, каждый месяц в своей курии, несколько раз в году в своем роде или в своей трибе. Кроме всех этих богов он должен чтить еще культом богов гражданской общины. В Риме более богов, чем граждан.

Римлянин совершает жертвоприношения, чтобы возблагодарить богов, он совершает другие еще более многочисленные жертвоприношения, чтобы утишить их гнев. Один раз он участвует в процессии в священной пляске под звуки древнего гимна священной флейты; в другой раз он [с. 239] управляет колесницами, на которых лежат статуи богов, а то он справляет lectisternium: на улице ставится стол, уставленный яствами, а кругом него на ложах возлежат статуи богов, и каждый римлянин поклоняется им, проходя мимо с венком на голове и лавровою ветвью в руках.

Существует особый праздник посева, праздник жатвы, праздник подрезания виноградников. Прежде чем выколосился хлеб, римлянин совершает более десяти жертвоприношений и призывает в молитве десяток особых божеств ради успеха жатвы. Особенно много празднеств в честь умерших, потому что римлянин их боится.

Он никогда не выходит из дому, не взглянув, нет ли где-нибудь птицы, предвещающей недоброе. Есть слова, которые он не смеет произносить во всю свою жизнь. Если у него является какое-нибудь желание, то он пишет его на дощечке и кладет эту дощечку к ногам статуи какого-нибудь бога.

Каждую минуту он вопрошает богов и хочет знать их волю. Все свои решения он находит во внутренностях жертвенных животных, в полете птиц, в предвещаниях молнии. Известие о том, что где-нибудь выпал кровавый дождь или заговорил бык, волнует его и приводит в трепет; он не может успокоиться, пока очистительная церемония не примирит его с богами.

Он выходит из дому не иначе, как делая шаг правою ногой. Волосы он стрижет только во время полнолуния. Он носит на себе амулеты. Против пожара он покрывает стены своего жилища магическими надписями. Он знает заклинания, чтобы не допустить до болезни, он знает другие, чтобы исцелить от болезни; но только заклинания эти нужно повторить двадцать семь раз и каждый раз отплевываться особым образом.

Он не обсуждает дел в сенате, если жертвоприношения не дали благоприятных предзнаменований. Он покидает народное собрание, услыхав писк мыши. Он [с. 240] отказывается от своих намерений, принятых самым твердым образом, если заметит дурное предвещание, или зловещее слово коснется его слуха. Он храбр в сражении, но при том условии, что ауспиции обеспечивают ему победу.

Изображенный нами римлянин не человек из народа, со слабо развитым умом, которого бедность и невежество держат в путах предрассудков. Нет, мы говорим здесь о патриции, человеке благородном, могущественном, богатом. Этот патриций является по очереди воином, должностным лицом, консулом, земледельцем, торговцем; но всегда и всюду он жрец, и помыслы его устремлены к богам. Как бы мощно ни владели его душой — патриотизм, любовь к славе, жажда богатства, но надо всем господствует страх перед богами. Гораций дал самое верное определение римлянина: именно страшась богов, он стал владыкою земли, Dis te minorem quod geris, imperas.

Говорили, что это была религия политики; но можем ли мы предположить, чтобы сенат, состоящий из трехсот членов, чтобы сословие патрициев, насчитывающее в своих рядах три тысячи человек, чтобы все они могли сговориться с таким единодушием для обмана невежественного народа? И это в течение веков. И можно ли думать, чтобы в течение веков среди постоянного союзничества, ярой борьбы, среди личной ненависти, никогда ни один голос не поднялся бы, чтобы сказать: Все это ложь. Если бы какой-нибудь патриций выдал тайну своей касты, если бы, обратившись к плебеям, которые нетерпеливо несли ярмо этой религии, он избавил их и освободил страну и от ауспиций и от жрецов, то человек этот приобрел бы немедленно такое доверие и влияние, что сделался бы владыкою государства. Можно ли думать, что если бы патриции не верили сами в ту религию, которую они исповедывали и исполняли, искушение обнаружить тайну не было бы достаточно сильно, чтобы побудить к этому хотя бы одного из них? Глубоко ошибаются относительно человеческой природы те, кто думает, что религия может установиться в силу [с. 241] соглашения и поддерживаться обманом. Загляните в Тита Ливия и сосчитайте, сколько раз эта же религия стесняла самих патрициев, сколько раз ставила она в затруднительное положение сенат и мешала ему в его действиях, и затем скажите, была ли она изобретена для удобства политических деятелей. Только лишь во времена Цицерона начали думать, что религия полезна для управления; но в это время религия была уже мертва в душах людей.



Последнее изменение этой страницы: 2021-04-04; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.236.68.118 (0.02 с.)