ТОП 10:

Гипербола — основное средство создания образов



 

В народном эпосе широкая типизация персонажей не исклю­чала элементов индивидуализации. А. Ф. Гильфердинг отметил: "...Облик каждой физиономии... везде сохраняет типические черты. Ни разу князь Владимир не выступит из роли благодуш­ного, но не всегда справедливого правителя, который сам лично совершенно бессилен; ни разу Илья Муромец не изменит типу спокойной, уверенной в себе, скромной, чуждой всякой аффек­тации и хвастовства, но требующей себе уважения силы; везде Добрыня явится олицетворением вежливости и изящного благо­родства, Алеша Попович — нахальства и подлости, Чурила — франтовства и женолюбия, везде Михаиле Потык будет разгуль­ным, увлекающимся всякими страстями удальцом, Ставер — глупым мужем умнейшей и преданной женщины, Василий Иг­натьевич — пьяницей, отрезвляющимся в минуту беды и кото­рый тогда становится героем, Дюк Степанович — хвастливым рыцарем, который пользуется преимуществами высшей циви­лизации и т.д.; словом сказать, типичность лиц в нашем эпосе выработана до такой степени, что каждый из этих типов стал неизменным общенародным достоянием"[132].

 

Один из важных принципов эпической типизации — изобра­жение множественного в обобщенном единичном (синекдоха). Былины переносили качество массы людей на одно лицо: изоб­ражали не всю древнерусскую дружину, а отдельных воинов-богатырей, побеждающих несметные полчища врагов.

Вражеская сила также могла изображаться в единичных фан­тастических образах (Тугарин Змеевич, Идолище). Иногда вы­делялся предводитель вражеского войска (Калин-царь).

 

Главный художественный прием народных эпических песен — гипербола. А. Ф. Гильфердинг и другие собиратели засвидетель­ствовали, что певцы воспринимали гиперболы не как поэтичес­кий вымысел, а как достоверное изображение реальных качеств в их максимальном проявлении.

 

С помощью гипербол рисовалось несметное вражеское войс­ко, которое побеждает русский богатырь. В былине "Илья Му­ромец и Калин-царь", записанной от Т. Г. Рябинина:

 

Выехал Илья да во чисто поле

И подъехал он ко войскам ко татарскиим

Посмотреть на войска на татарский:

Нагнано-то силы много множество,

Как от покрику от человечьяго,

Как от ржанья лошадиного

Унывает сердце человеческо.

Тут старыя казак да Илья Муромец

Он поехал по раздольицу чисту полю,

Не мог конца краю силушке наехати.

Он повыскочил на гору на высокую.

Посмотрел на все на три-четыре стороны,

Посмотрел на силушку татарскую.

Конца краю силы насмотреть не мог.

И повыскочил он на гору на другую.

Посмотрел на все на три-четыре стороны,

Конца краю силы насмотреть не мог.

                     [Гильф. — Т. 2. — С. 23-24].

В былине "Калин-царь", записанной в XVIII в.:

 

Сбиралося с ним <Калином-царем> силы на сто верст

Во все те четыре стороны.

Зачем мать сыра земля не погнется?

Зачем не расступится?

А от пару было от конинова

А и месяц, со(л)нцо померкнула,

Не видать луча света белова;

А от духу татарскова

Не можно крещеным нам живым быть. [К. Д. — С. 129].

 

Гиперболы применялись для развенчания врагов. Чудовищ­ный облик врага передавали гиперболы, которые показывали его отвратительно безобразным. Они насмешливо изображали огромные размеры врага.

 

В былине "Илья Муромец и Идолище":

Как есть у нас погано есть Идолищо

В долину две сажени печатныих,

А в ширину сажень была печатная,

А головищо что ведь люто лохалищо,

А глазища что пивныи чашища,

А нос-от на роже он с локоть был.

                     [Гильф. — Т. 1. — С. 429].

 

 

Подобным образом был нарисован и Тугарин:

Вышина у собаки видь уж трёх сажон.

Ширина у собаки видь двух охват,

Промежу ему глаза да калена стрела,

Промежу ему ушей да пядь бумажная <...>

           [Добр. Никитич и Ал. Попович. — С. 180].

 

Гиперболически и одновременно сатирически изображалось количество съедаемой врагом пищи. В былине "Алеша Попович":

 

Стали тут пить, есть, прохложатися,

А Тугарин Змеевич нечестно хлеба ест:

По целой ковриге за щеку мечит,

Те ковриги монастырския;

И нечестно Тугарин питья пьет:

По целой чаше охлестовает,

Котора чаша в полтретья ведра.

Он взявши, Тугарин, лебедь белую,

Всю вдруг проглатил.

Еще тут же ковригу монастырскую. [К. Д. — С. 102-103].

Русские богатыри на пиру у князя Владимира также выпива­ют чарочку в полтора ведра, и не одну. Но в данном случае ги­пербола передавала чувство восхищения героем:

 

Да сказал же тут Владимир стольно-киевский:

"Слуги верные, наливайте-тко-сь зелена вина,

А не малую чарочку — в полтора ведра;

Наливайте-тко-сь еще меду сладкого,

Наливайте-тко-сь еще пива пьяного,

А всего четыре ведра с половиною".

А принимает Алешенька одною рукой

И отдает чело на все четыре стороны,

И выпивал Алешенька чары досуха;

А особенно поклонился старику Илье Муромцу.

                                                                         [Азб. — С. 121].

 

Гиперболы усиливали общее место (locus communis), изображающее устрашающий крик врага. В былине "Илья и Соловей", записанной от Т. Г. Рябинина:

А то свищет Соловей да по-соловьему,

Ен крычит злодей разбойник по-звериному,

 

И от него ли-то от посвисту соловьяго,

И от него ли-то от покрику звериного,

То все травушки муравы уплетаются.

Все лазуревы цветочки отсыпаются.

Темны лесушки к земли ecu приклоняются,

А что есть людей, то ecu мертвы лежат.

В конце былины князь поднес Соловью чарочку зелена вина:

Выпил чарочку-ту Соловей одным духом.

Засвистал как Соловей тут по-соловъему,

Закрычал разбойник по-звериному,

Маковки на теремах покривились,

А околенки во теремах рассыпались

От него от посвисту соловьяго,

А что есть-то людюшок, так ecu мертвы лежат;

А Владымир князь-от стольнё-киевской

Куньей шубонькой он укрывается.

                                 [Гильф. — Т. 2. — С. 11; 17].

В былине "Иван Гостиной сын", записанной в XVIII в., устрашаю­щий крик и гиперболическое изображение его невероятных последствий отнесены к чудесному коню Ивана. Иван, пировавший у князя Владими­ра, побился с ним за своего коня о велик заклад:

 

Не о сте рублях, не о тысячу —

О своей буйной голове!

Чудесный конь бурочко-косматочко, троелеточко не подвел хозяина. Он привел в ужас не только сопер­ничавших с ним жеребцов, но и весь княжеский двор, а также самого Владимира со княгинею:

 

Зрявкает бурко по-туриному,

Он шип пустил по-змеиному.

Три ста жеребцов испужалися,

С княженецкого двора разбежалися,

Сив жеребей, две ноги изломил,

Кологрив жеребец тот и голову сломил.

Полонян Воронко в Золоту орду бежит.

Он, хвост подняв, сам всхрапывает.

А князи и бояра испужалися,

Все тут люди купецкия

Акарачь оне по двору наползалися.

А Владимер-князь со княгинею печален стал.

По подполью наползалися.

Кричит сам в окошечко косяш,етое:

"Гой ecu ты, Иван Гостиной сын.

Уведи ты уродья со двора долой <...>"

                                         [К.Д. — С. 41-42].

 

В изображении русских богатырей гиперболы особенно зна­чительны и многочисленны. Они идеализировали богатырей. Гиперболы изображали тяжесть богатырского оружия.

 

У Ильи Муромца лук в двенадцать пуд [Азб. — С. 30], клюка сорок пудов [Азб. — С. 27], палица три тысячи пуд [К. Д. — С. 133]. У Добрыни Никитича палица буёва — шестьдесят пудов [Азб. — С. 102], Добрыня берет вяз в девяносто пуд [Азб. — С. 178]. Алеша Попович берет палицу булатную в девяносто пуд [Азб. — С. 178]; у Екима-парубка палица в три тысячи пуд [К.Д. — С. 57]; у калики перехожей шепальпа подорожная... в тридцать пуд [Азб. — С. 127]; у Василия Буслаева вяз во двенадцать пуд [К.Д. — С. 49].

 

Столь же весомо (в прямом и переносном смысле) все бога­тырское снаряжение.

 

У Михаила Казаринова в колчане полтораста стрел [К. Д. — С. 110]. У Святогора шляпонька — сорок пуд [Гильф. — Т. 2. — С. 307]; у Добрыни Никитича шляпа — сорок пудов [Азб. — С. 37]. Нательный крест у Самсона-богатыря на вороте шести пудов [Гильф. — Т. 2. — С. 33]; у Ильи Муромца — полтора пуда [Рыбн. — Т. 1. — С. 74].

 

Гиперболически подчеркивалась цена богатырского снаря­жения.

 

У Михаила Казарина кольчуги цена сорок тысячей, шелому цена — три тысячи, куяку и панцырю цена на сто тысячей, цена луку — три тысячи, стрелы — по пяти рублев, коню — цены-сметы нет [К. Д. — С. 110]. Как видим, самое дорогое для богатыря — его конь.

Гиперболы, отлитые в поэтическую формулу, изображали нео­бычайную скорость богатырской поездки на коне:

 

Только видели удала, как в стремена вступил,

А не видели поездки богатырские,

Только видели — в чистом поле курево стоит,

Курево стоит, да дым столбом валит. [Азб. — С. 115].

 

Столь же необычайны расстояния, которые с легкостью пре­одолевает богатырский конь.

О коне Ильи Муромца:

 

Его добрый конь да богатырский

С горы на гору стал перескакивать,

 

 

С холмы на холму стал перемахивать.

Мелки реченки, озерка промеж ног спущал.

                                [Гильф. — Т. 2. — С. И].

О коне Михаилы Казаринова:

Он скачет, конь, с берегу на берег,

Котора река шириною пятнадцать верст. [К. Д. — С. 110]. |

Конь Настасьи королевичны:

По целой версты конь поскакивал,

По колен он в земелюшку угрязывал,

Он с земелюшки ножки выхватывал,

По сенной купны он земелики вывертывал.

За три выстрелы камешки откидывал.

                                [Гильф. — Т. 2. — С. 104].

 

Высшей степени гиперболы достигали в кульминации былин­ного сюжета — изображении боя. Здесь появлялась типическая формула (locus communis): богатырь хватает то, что подверну­лось ему под руку (шапку со буйной головы, палицу боевую, дуби-ночку и даже татарина) и начинает этим помахивать.

 

Лак куды-де махнёт — туда улицы.

Да назадь отмахнёт — переулочки.

                    [Гильф. _ Т. 3. — С. 162];

 

Где он ни пройдет, тут улица,

Где ни повернется, проулочек,

Где он ни станет, тут площадью.

          [Киреевский. — Вып. 3. — С. 110].

 

В былине "Калин-царь", записанной в XVIII в., предводитель не­сметного вражеского войска велел татарам сохватать Илью. Приказа­ние было исполнено: Связали ему руки белыя

Во крепки чембуры шелковыя. Даже связанный, Илья добром предлагает Калину отойти прочь с татарами от Киева, или им не быть живыми.

 

И тут Калину за беду стало

И плюет Ильи во ясны очи:

"А русской люд всегды хвастлив,

Опутан весь, будто лысай бес,

Еще ли стоит передо мною, сам хвастает!"

И тут Ильи за беду стало,

За великую досаду показалося,

Что плюет Калин в ясны очи,

 

Скочил в полдрева стоячева,

Изорвал чембуры на могучих плечах.

Не допустят Илью до добра коня

И до ево-та до палицы тяжкия,

До медны литы в три тысячи.

Схватил Илья татарина за ноги.

Которой ездил во Киев-град,

И зачал татарином помахивати,

Куда ли махнет — тут и улицы лежат,

Куды отвернет — с переулками,

А сам татарину приговаривает:

"А и крепок татарин — не ломится,

А жиловат собака — не изорвется!"

И только Илья слово выговорил,

Оторвется глава ево татарская,

Угодила та глава по силе вдоль,

И бьет их, ломит, вконец губит.

Достальныя татара на побег пошли,

В болотах, в реках притонули все,

Оставили свои возы и лагири.

Воротился Илья он ко Калину-царю,

Схватил он Калина во белы руки,

Сам Калину приговаривает:

"Вас-та, царей, не бьют—не казнят.

Не бьют—не казнят и не вешают!"

Согнет ево корчагою.

Воздымал выше буйны головы своей.

Ударил ево о горюч камень,

Росшиб он в крохи говенныя. [К. Д. — С. 132—133].

В отдельных случаях гиперболы подчеркивали необычайную продолжительность битвы. Так, в былине "Поединок Дуная Ива­новича с Добрыней Никитичем", записанной А. Д. Григорье­вым, богатыри бились палочками буевыми, сабельками вострыми, копьями по семь сажен, а дальше

 

Соскочили ребятушки со добрых коней

А схватилися плотным боем, рукопашкою,

А еще борются удаленьки добрые молодцы,

А еще борются ребятушки двои су точки,

А и борются ребятушки трои суточки;

По колен они в землю да утопталися,

Не которой один друга не переборет. [Азб. — С. 138].

 

 

В былинах с мирным содержанием появлялись свои гипербо­лы. Например, в былине "Дюк", записанной от П. А. Воинова, мать Дюка Степановича — жена старо-матерна — одета столь роскошно, что не много шелку ведь, вся в золоте. Она так была представлена Добрыне Никитичу:

 

"Да и ай ты, удалой доброй молодец!

 Да ты в утри стань-ко ты ранёшенъко,

 А и стань в церквы нищею коликою.

 Лак первая толпа пройде метельщиков,

 Друга толпа пройде лопатников,

 Третья толпа пройде подстельщиков,

 Расстилают сукна багрецовые,

Идут как тутова три женщина.

 Несут подзонтик-от подсолнечной,

 Умей-ко ты тут с ней поздороваться". [Гильф. — Т.З.— С. 248].

 

В былине "Вольга", записанной от И. Касьянова, пахарь Микула Селянинович также имел необычайно прекрасный внешний вид: его кудри рассыпались как скатный жемчуг, глаза были ясна сокола, брови — черна соболя. Но особенно поразительна одежда Микулы Селяниновича, вовсе не предназначенная для пахоты:

 

У оратая сапожки зелен сафьян:

Вот шилом пяты, носы востры,

Вот под пяту пяту воробей пролетит.

Около носа хоть яйцо прокати.

У оратая шляпа пуховая,

А кафтанчик у него черна бархата.

Столь же роскошна сошка кленовая: у нее гужики шелковый, омешики булатнии, присошечек серебряный, а рогачик — красна золота. Прекрасна по своему виду и кобылка соловая — т. е. ры­жая, с белым хвостом и белой гривой. За внешним великолепи­ем пахаря, его сошки и кобылки скрыта их внутренняя мощь и сила, которая обнаруживается по мере развертывания сюжета. [Гильф. - Т. 2. - С. 537-542].

 

 

Тропы

 

Сказители воспринимали эпические песни в качестве до­стоверно исторических, и это влияло на их поэтический стиль.

 

В былинах отсутствуют метафоры как стилеобразующий при­ем — метафорические выражения возникали только в привыч­ных оборотах речи (Богатырская кровь раскипелася; Разгорелось его сердце богатырское).

 

Важным художественно-изобразительным средством являлись эпитеты и сравнения[133].

 

Сравнения использовались при изображении богатыря, а также врага. Богатырь выезжает на своем коне как ясен сокол, как бы белой кречет. Конь под ним — как бы лютой зверь, а копье в его руках как свеча горит. [К. Д. — С. 110].У Идолища головища что ведь люто лохалищо,  А глазища что пивныи чашища [Гильф. — Т. 1. — С. 429].

Сравнения подчеркивали конфликтную ситуацию:

 

Тугарин почернел, как осення ночь,

Алеша Попович стал как светел месяц. [К. Д. — С. 103].

 

Сравнения входят в состав loci communes: богатырь бьет-то силу, как траву косит; в формуле течения времени

 

 Еще день за день ведь как и дождь дождит,

А неделя за неделей как река бе­жит.

 

Предметы, наполняющие поэтический мир русского эпоса, отличаются статичностью своих качеств. Это обусловило посто­янство сопровождающих их кратких определений — эпитетов. В былине почти всегда поле — чистое, конь — добрый, море — синее, дуб — сырой, лебедь — белая, богатырь — сильный, могу­чий, вражья сила — поганая, неверная, палица — булатная, стре­ла — каленая, сабля — вострая, Русь — святая, Киев — стольный, палаты — белокаменные, пир — почестей, Владимир — солнышко, Соловей — разбойник, Калин-царь — собака... Эпитеты настоль­ко крепко срослись с определяемыми словами, что, например, Калин-царь сам говорит Илье Муромцу: "Да служи-тко ты со­баке царю Калину".

 

Эпитеты бывают простыми и сложными. Простые эпитеты состоят из одного определения, сложные — из нескольких. В сложных эпитетах определения могут быть синонимическими, усиливающими выделяемое качество (Сила могучая богатырская) или характеризующими предмет с разных сторон (Да на малых перелетных на серых утушек). Иногда возникают разнообразные сочетания сложных и простых эпитетов, превращаясь в эпитеты развернутые. Например: Тетивочка была шелковая, А белого шел­ку шемаханского.

 

По словам А. Н. Веселовского, за точностью эпитетов лежат "тысячелетия выработки и отбора"[134].

 

 

6. ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ БЫЛИН С ДРУГИМИ ФОЛЬКЛОРНЫМИ ЖАНРАМИ[135]

 

Как песенный жанр былины взаимодействовали с другими эпическими песнями. Сюжет былины "Дунай" (с трагическим концом) сказитель Т. Иевлев закончил стихами, сходными с бал­ладными.

Умерли Дунай и Настасья, превратились в реки. А далее:

Тут-то они в местечко стекалися.

Тут вырастало два деревца кипарисныих,

Два деревца вместе сплеталися,

Тут на листах было подписано:

"Таково дело случалосе,

Молодым людям на удивление,

А старым людям на утешеньицо". [Рыбн. — Т. 1. — С. 391].

 

Былина "Садко" на Дону трансформировалась в духовный стих о кающемся грешнике. Стараясь спастись от гибели в мор­ской пучине, Садко кается в трех грехах великих: не почитал свово отца-матерю; с своей кумой родной жил; надругался над ро­дом-племенем. [Новгор. былины. — С. 230—231].

 

Испытывала былина и влияние лирических жанров. В подхо­дящей сюжетной ситуации в ее текст могло быть введено при­читание.

 

В былине "Михаила Казаринов" перед татарами-наездниками ходит красна девица,

 

Русская дсвица-полоняночка.

Молода Марфа Петровична,

Во слезах не может слово молвити,

Добре жалобна причитаючи:

"О злочастная моя буйна голова.

Горе-горькая моя русая коса!

А вечер тебе матушка расчесовала,

 

 

Расчесала, матушка, заплетала,

Я сама, девица, знаю-ведаю: ;

Расплетать будет моя русая коса

Трем татарам-наездником". [К. Д. — С. 113].

 

С поэтикой лирических песен былину сближает часто в ней применяемый прием психологического параллелизма.

На этом художественном приеме построен зачин былины "Василий Буслаев молиться ездил":

 

Под славным великим Новым-городом,

По славному озеру по Ильменю

Плавает-поплавает сер селезень,

Как бы ярой гоголь поныривает,

А плавает-поплавает червлен корабль

Как бы молода Василья Буславьевича... [К. Д. — С. 91].

 

Особенно распространена форма многочленного отрицательного па­раллелизма. Например:

 

Да не бел кречетушко выпархивал,

Не бел горносталюшко проскакивал,

Не ясен соколик тут пролётывал.

Проезжал удалой доброй молодец,

Молодой боярской Дюк Степанович. [Гильф. — Т. 3. — С. 236];

А не темные ли темени затемнели,

А не черныя тут облаци попадали,

А летит ко Добрынюшки люта змея... [Гильф. — Т. 1. — С. 540].

 

Нередок в былинах композиционный прием ступенчатого сужения образов.

Приведем начало былины "Рахта Рагнозерский":

 

Как во той ли губернии во Олонецкой,

А и во том уезде во Пудожском,

В глухой деревне в Рагнозере,

Во той ли семье у Прокина

Как родился удалый добрый молодей,. [Азб. — С. 364].

 

 

В былине "Алеша Попович":

Князи кладут по сту рублев,

Бояра — по пятидесяти,

Крестъяна — по пяти рублев. [К. Д. — С. 104].

 

Во многих былинах богатырь прежде, чем выстрелить из лука, заговаривает свою стрелу (обычно воспроизводится текст заго­вора). А в былине "Добрыня и Маринка", сверх того, подробно изображается колдовство:

 

А берёт-то ли Маринка булатний нож,

Она резала следочики Добрынюшкины,

Сама крепкий приговор да приговаривала:

Как я режу эти следики Добрынюшкины,

Так бы резало Добрыни ретиво сердце

По мне ли по Маринке по Игнатьевной.

Она скоро затопляла печь кирпичную.

Как метала эти следики Добрынюшкины,

Сама крепкий приговор да приговаривала:

— Как горят-то эти следики Добрынюшкины,

Так горело бы Добрыни ретиво сердце

По мне ли по Маринке по Игнатьевны.

Не мог-то бы Добрынюшка ни жить, ни быть,

Ни дни бы не дневать, ни часу бы насовать.

[Гильф. _ Т. 3. — С. 398-399].

 

Можно отметить использование пословиц в былинах: Здрав­ствуй женимши, да не с кем спать! [К. Д. — С. 15]; Муж в лес по дрова, а жена замуж пошла! [Рыбн. — Т. 1. — С. 68]; Всякий молодец на веку женится, А не всякому женитьба удавается! [Рыбн. — Т. 1. — С. 82; Рыбн. — Т. 2. — С. 410]; Как ведь с утра солнышко не дпекло, Под вечер солнышко не огреё. На приезде молодца ты не участвовал, А теперь на поезде не участвовать. [Гильф. — Т. 3. — С. 253]; Не хвались, Алёша Поповичев, От двора ли идучи, Похвались, Алёша Поповичев, Ко двору приезжаючи [Гильф. — Т. 3. — С. 615]; Да иной от беды дак откупается, А Чурило на беду и нарывается [Гильф. — Т. 3. — С. 178—179]; Всяк кладет заповедь, да не всяк исполняет. (Эту пословицу сказитель прого­ворил, а не спел). [Астахова. — Т. 1. — С. 252].

 

Особенно значительна близость былин к волшебным сказкам богатырского содержания. По-видимому, они имели общий ми­фологический источник: богатырскую сказку-песню, генетичес­ки связанную с древнеславянскими мужскими обрядами посвящения

 

(инициациями). Чудесный конь, которому так много вни­мания уделяют и былина, и волшебная сказка, безусловно свя­зан с древнейшими обрядами и верованиями евразийцев.

 

"Ригведа" — книга гимнов древних ариев, восходящая к середине 2 тысячелетия до н. э. Она позволяет составить представление о том, что еще тогда конь служил символом нескольких богов и был наделен сол­нечной природой. Жертвоприношение коня совершалось в честь царей. В древнем гимне, посвященном восхвалению жертвенного коня, пели:

 

Его, подаренного Ямой, запряг Трита.

Индра впервые сел на него верхом.

Гандхарва схватил его поводья.

Из солнца вытесали вы коня, о боги[136].

В изображении коня былина иногда заимствовала сказочные формулы. У Тугарина:

 

У коня- ma ведь из ноздрей да искры сыплются.

Еще из роту ведь у коня дак пламя пышет тут. [Азб. — С. 128].

 

...Конь под ним как лютой зверь.

Из хайлиша пламень пышет,

Из ушей дым столбом стоит. [Добр. Никитич и Ал. Попович. — С. 201].

 

В былине "Илья Муромец и Калин-царь", записанной от Т. Г. Рябинина, появился другой сказочный элемент, связанный с конем:

 

Его добрый конь да богатырский

Испровещился языком человеческим <...>

Конь предупреждает богатыря о том, что у собаки царя Кали­ на

Сделаны-то трои ведь подкопы да глубокий

Да во славноем раз- долъице чистом поли. [Гильф. — Т. 2. — С. 28].

 

Встречаются и другие сказочные вкрапления. Например, в былине о богатыре Потыке (запись XVIII в.) чудесная невеста предстает белой лебедушкой:

Она через перо была вся золота,

А головушка у ней увивана красным золотом

И скатным земчугом усажена. [К. Д. — С. 116].

 

В период продуктивного функционирования былина могла усваивать целые сказочные сюжеты.

 

Еще В. Ф. Миллер обратил внимание на сказочный характер былины о Садко, побывавшем в подводном царстве. Миллер писал: "Связь мор­ского царя с музыкой, совершенно отделяющая его от водяных, о музы­кальных симпатиях которых ничего не известно, тесно сближает его с финским Ahti и служит — для нас по крайней мере — достаточным доказательством вторжения его в русскую былину из финских сказаний"[137]. Сюжет, известный в эстонском и финском фольклоре, перешел к новго­родцам. Но поскольку у русских одной из самых популярных была собст­венная сказка о морском царе (СУС 313 А, В, С, "Чудесное бегство"), то заимствованная версия сюжета приняла форму былины.

 

В XIX — начале XX в. сюжеты былин сами становились дос­тоянием сказки. Так, былина о Садко получила вторичное су­ществование — уже в виде сказки.

 

Особенно сильно этот процесс затронул сюжеты богатырс­ких былин. Как отметила А. М. Астахова, это происходило "то в результате разложения былины, разрушения ее классической стихотворной напевной формы, то под воздействием сказок, рас­пространяемых в лубке и книжках для народа"[138].

 

Несколько лубочных изданий сюжетных сводов об Илье Му­ромце привели к значительному распространению устной сказ­ки "Илья Муромец", в которой произошла контаминация бы­линных сюжетов "Исцеление Ильи", "Илья Муромец и Соло­вей-разбойник", "Три поездки Ильи Муромца", "Илья Муро­мец и Идолище поганое", "Святогор" и некоторых других. Сказка по-своему реализовала тенденцию эпоса сформировать сюжет­ный цикл вокруг образа главного героя. Однако вместе с тем сказка осуществила своего рода деисторизацию былинных сю­жетов. Астахова писала: "Одной из характерных особенностей сказок об Илье Муромце является стирание в них специфичес­кой былинной историчности. Сравнительно немногие упомина­ют Киев как центр, вокруг которого развертывается оборони­тельная и освободительная деятельность героя, немногие гово­рят о князе Владимире, о нашествии татар, называют имена Батыя и Калина. В большинстве сказок всякое историческое приуро­чение исчезло"[139].

 

Переход былинных сюжетов в сказочную форму оказался столь заметным, что некоторые из них получили свои номера в Срав­нительном указателе сказочных сюжетов (СУС): —650 С*, "Илья Муромец"; —650 D*, "Алеша Попович"; —650 Е*, "Василий Бус-лаевич"; —650 F, "Дунай Иванович и Добрыня Никитич"; -650 G', "Дюк Степанович"; 677*, "Садко" и др.

 

 

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

 

Азб. — Былины / Подгот. текстов, вступ. ст. и примеч. С. Н. Азбеле-ва. - Л., 1984.

Астахова — Астахова А. М. Былины Севера: В 2-х т. — М.; Л., 1938 (т. 1); 1951 (т. 2).                                                                                                                       

Гильф. — Онежские былины, записанные А. Ф. Гильфердингом ле­том 1871 года: В 3-х т. - 4-е изд. - М.; Л., 1949-1951.

Григорьев — Архангельские былины и исторические песни, со­бранные А. Д. Григорьевым в 1899-1901 гг.: В 3-х т. — М., 1904 (т. 1); Прага, 1939 (т. 2); СПб., 1910 (т. 3).

Добр. Никитич и Ал. Попович — Добрыня Никитич и Алеша Попо­вич / Изд. подготовили Ю. И. Смирнов и В. Г. Смолицкий. — М., 1974.

К. Д. — Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым / 2-е доп. изд. подготовили А. П. Евгеньева и Б. Н. Пути­лов. — М., 1977.

Киреевский — Песни, собранные П. В. Киреевским. Изданы Обще­ством любителей российской словесности. — Часть 1: Песни быле­вые. - М., 1861 (вып. 1-3); 1862 (вып. 4); 1863 (вып. 5).

Новгор. былины — Новгородские былины / Изд. подготовили Ю. И. Смирнов и В. Г. Смолицкий. — М., 1978.

Рыбн. — Песни, собранные П. Н. Рыбниковым: В 3-х т. — 2-е изд. / Под ред. А. Е. Грузинского. — М., 1909-1910.

Соколов—Чичеров — Онежские былины / Подбор былин и научная ред. текстов Ю. М. Соколова; Подгот. текстов к печати, примеч. и словарь В. Чичерова. — М., 1948.

 

ЛИТЕРАТУРА К ТЕМЕ

Тексты.

Древние российские стихотворения, собранные Киршею Данило­вым / 2-е доп. изд. подготовили А. П. Евгеньева и Б. Н. Путилов. — М., 1977. (1-е изд.: М., 1804; 2-е: М., 1818).

Песни, собранные П. В. Киреевским. Изданы Обществом любите­лей российской словесности. Часть 1: Песни былевые. — М., 1861 (вып. .1-3); 1862 (вып. 4); 1863 (вып. 5).

 

Песни, собранные П. Н. Рыбниковым: В 3-х т. / Изд. подготовили А. П. Разумова, И. А. Разумова, Т.С.Курец. — Петрозаводск, 1989-1991. (1-е изд.: М., 1861-1867; 2-е: 1909-1910).

Онежские былины, записанные А. Ф. Гильфердингом летом 1871 года: В 3-х т. — 4-е изд. / Подгот. текста и коммент. А. И. Никифорова и Г. С. Виноградова; Отв. ред. А. М. Астахова. — М.; Л., 1949-1951. (1-е изд.: СПб., 1873).

Беломорские былины, записанные А. Марковым. — М., 1901.

Архангельские былины и исторические песни, собранные А. Д. Григорьевым в 1899-1901 гг.: В 3-х т. - М., 1904 (т. 1); Прага, 1939 (т. 2); СПб., 1910 (т.'З).

Печорские былины. Записал Н.Ончуков. — СПб., 1904.

Астахова А. М. Былины Севера: В 2-х т. - М.; Л., 1938 (т. 1); 1951 (т. 2).

Илья Муромец / Изд. подгот. П. Д. Ухов. — М.; Л., 1958.

Добрыня Никитич и Алеша Попович / Изд. подготовили Ю. И. Смирнов и В. Г. Смолицкий. — М., 1974.

Новгородские былины / Изд. подготовили Ю. И. Смирнов и В. Г. Смолицкий. — М., 1978.

Русская народная поэзия. Эпическая поэзия: Сб. / Сост., подгот. текста, вступ. ст., предисл. к разделам, коммент. Б. Путилова. — Л., 1984.

Былины / Подгот. текстов, вступ. ст. и примеч. С. Н. Азбелева. — Л., 1984.

Былины / Сост., вступ. ст., подгот. текстов и коммент. Ф. М. Сели­ванова. — М., 1988.

Исследования.

Гильфердинг А. Ф. Олонецкая губерния и ее народные рапсоды // Онежские былины, записанные А. Ф. Гильфердингом летом 1871 года: В 3-х т. - Т. 1. - Л., 1949. - С. 29-84.

Миллер В. Ф. Очерки русской народной словесности. — Т. 3. Были­ны и исторические песни. — М.; Л., 1924.

Пропп В. Я. Русский героический эпос. — Изд. 2-е, испр. — М., 1958.

Аникин В. П. Русский богатырский эпос: Пособие для учителя. — М., 1964.

Астахова А. М. Былины: Итоги и проблемы изучения. — М.; Л., 1966.

Ухов П. Д. Атрибуция русских былин. — М., 1970.

Дмитриева С. И. Географическое распространение русских былин. — М., 1975.

Аникин В. П. Теория фольклорной традиции и ее значение для ис­торического исследования былин. — М., 1980.

Рыбаков Б. А. Былины // Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества XII-XIII вв. - М., 1982. - С. 142-172.

 

 

Азбелев С. Н. Историзм былин и специфика фольклора. — Л., 1982.

Чичеров В. И. Школы сказителей Заонежья. — М., 1982.

Аникин В. П. Былины: Метод выяснения исторической хронологии вариантов. — М., 1984.

Селиванов Ф. М. Русский эпос: Для пед. ин-тов. — М., 1988.

Гацак В. М. Устная эпическая традиция во времени: Историческое исследование поэтики. — М., 1989.

Астафьева Л. А. Сюжет и стиль русских былин. — М., 1993.

Фроянов И. Я., Юдин Ю. И. Русский былинный эпос: Учеб. посо­бие. — Курск, 1995.

 

КОНТРОЛЬНЫЕ ВОПРОСЫ

 

1. Раскройте особенности отображения истории в былинах.

2. В чем своеобразие композиции былинных сюжетов?

3. Докажите, что гипербола — основное средство в создании обра­зов героев русского эпоса.

 

ЗАДАНИЕ

 

Внимательно прочитайте тексты былин и подготовьте сообще­ние на одну из тем:

"Былины мифологического содержания", "Круг былин об Илье Муромце", "Былины о Добрыне Никитиче и Алеше Поповиче", "Киевские былины новеллистического содержания", "Новгородские былины".

 

ИСТОРИЧЕСКИЕ ПЕСНИ

 







Последнее изменение этой страницы: 2019-08-19; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 34.204.191.31 (0.072 с.)