ТОП 10:

ЧАСТЬ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. ПЛОТ ОДИНОЧЕСТВА



 

 

Выздоровление, которое происходит из-за маисовой похлебки, обогащенной мясным порошком, это один из феноменов, оправдывающих замкнутость мира и усиливающих веру в Бога. На самом деле нужно так мало земных даров, чтобы вернуть из могилы маленьких детей, полных жизни, которых голод сделал похожими на цветы, увядшие без воды.

Анжелика накормила их маленькими порциями, словно птенцов, позволяя им заснуть между глотками. А теперь они просыпались, как и раньше, в то прекрасное утро в Вапассу, и выскальзывали из кровати на маленьких похудевших ножках, горя нетерпением пуститься на исследование всех интересных вещей, которые сулил им новый день.

И Шарль-Анри, который был очень заботливо укутан, и заставил близнецов натянуть поверх ночных рубашек халатики, подошел к Анжелике и сказал:

— Можно, матушка, я буду вам помогать ухаживать за «умершим»?

Неужели ему удалось выйти из комнаты, осмотреть дом и обнаружить в большом зале неподвижное тело? Без сомнения.

Накануне, — действительно ли это было накануне? — в течение нескольких часов она работала словно трудолюбивый муравей, перетаскивая неоценимые сокровища: мешочки с толченым мясом, с диким рисом, с мясом и фасолью, с сухими фруктами, которые она старательно разложила и разделила их содержимое на ежедневные порции. О! Дорогой и святой хлеб насущный!

Она варила похлебку и думала о том, что ее дети теперь оживут. Они глотали драгоценную еду, даже не открывая глаз. Потом она поела сама. И тут она вспомнила слова, сказанные умирающим священником: «Я — отец д'Оржеваль!»

Она не понимала, зачем Уттаке понадобилось его спасать, если она собственными ушами слышала слова Уттаке: отец д'Оржеваль мертв.

Правда, не было никакой уверенности в том, что именно Уттаке, вождь индейцев-могавков, прислал ей эту спасительную посылку. А несчастный мученик, быть может, просто потерял разум от перенесенных страданий.

Она слышала, как он стонал:

— Я больше не могу выносить их, этих дикарей! Я не могу больше терпеть!..

— Нет, — ответила она Шарлю-Анри, — ты очень мил, мой малыш. Но я предпочитаю, чтобы ты получше следил за малышами.

Она взяла гребень и причесала детей, а потом сделала прическу себе.

Вот так. Достаточно немного похлебки, чтобы почувствовать себя достойным жизни.

Жизнь по сути дела — это пища. Не начинай думать об этом, не утомляй себя. Впереди еще много дней зимовки.

Но главное — свершилось чудо, когда она решила уже, что все потеряно. Даже «мертвец» был спасен.

Она так до конца и не поверила, что он — Себастьян д'Оржеваль, она приписывала его слова тому, что он просто потерял рассудок, да и она сама была на грани забытья. Анжелика помнила, как отец де Марвиль объявил о его смерти, и она считала, что иначе быть не может.

Однако, она начала разрабатывать план по его спасению: травы, отвары, корпия, — все это у нее было. Она также варила ему бульон, чтобы подкрепить его силы.

К тому же необходимо было поместить его в тепло, поближе к очагу. Согреется ли он? Вернется ли к жизни? Сумеет ли она возродить это почти бесчувственное тело к жизни и превратить его в сильного человека, способного перенести трудности зимовки?

Она боялась показывать такому малышу, как Шарль-Анри, человека, настолько измученного жестокостью взрослых. Но мальчик вырос в суровых условиях Северной Америки и был потрясен меньше, чем она. Он представлял жизнь в виде театральной мистерии, где каждый персонаж играл свою роль.

Здесь, в глубине этих диких лесов с водопадами и бескрайними озерами, в представлении участвовали с одной стороны — человек в черной рясе, миссионер, а с другой — язычники, приговорившие его к смерти из-за его веры в Божественную силу.

 

Она перебинтовала его с головы до ног. Она проделала эту операцию прямо в большом зале, где он лежал с самого своего появления здесь. Он продолжал дышать, но очень слабо, настолько слабо, что она сомневалась, стоит ли продолжать труды по его спасению.

Когда она отделила крестик, то несмотря на все ее предосторожности (она смачивала тело теплой водой), на коже остался кровавый след.

Она промыла распятие водой, полюбовалась игрой рубина и положила его на чистую тряпку.

Ей невозможно было определить, во что он был одет. Когда она распорола кожаный мешок, то ей стоило большого труда отделить от тела лоскуты черной рясы. И везде — ожоги, многие из которых казались очень тяжелыми.

Несчастный бедняга! Несчастный бедняга! Она не могла остановиться и, пока перевязывала его, приговаривала таким образом. Она не могла понять, как, имея столько ран, он сможет вернуться к жизни. Но когда она дважды обмыла тело, руки, ноги, то заметила, что ожоги нанесены топорами, накаленными в огне, или раскаленным шилом, чтобы проткнуть мускулы. Оставалась еще довольно большая поверхность нетронутой плоти. Не подвергалась надругательству и самая важная часть тела мужчины.

Это было характерно для ирокезов, которые уважали то, что в глазах их жертвы было самым святым. Они никогда не подвергали человека пытке с целью унизить его достоинство. Еще больше они уважали того, кто с честью перенес страдания и принял мучения бесстрашно. Выдержать и перенести пытки считалось самым ценным опытом, волей, мысль и приготовления к которой, возвышались над их жизнью с рождения до самой смерти, и чем мучительнее была смерть, тем по их мнению, она была достойнее.

Случайно Анжелика узнала от канадцев, что ирокезы были способны мучать свою жертву от двенадцати часов до двух суток, и человек не умирал. С этой целью они старались пролить как можно меньше крови.

— Это наука, — сказали ей. — И гуроны или ирокезы очень искушены в этой науке.

На этот раз можно было подумать, что его мучали так, чтобы он смог выжить. Но однако, они очень постарались!

Ей было дурно.

Несмотря на холод, проникающий в окна, она обливалась потом.

Она всматривалась в его лицо, на котором не читалось ни малейшего признака жизни, одно лишь слабое дыхание говорило о том, что он еще не умер. При помощи ножниц она как могла подстригла его бороду, и решила, что теперь пора переносить его в комнату.

Когда она постаралась его перетащить, он издал глубокий стон. И ей стало ясно, что он снова испытывает боль.

— Мне нужно вас перенести, — объяснила она, надеясь, что он поймет ее слова.

Но он снова потерял сознание, издав тяжелый хрип. Когда она наконец дотащила его до постели и поднесла к его губам зеркало, то решила, что он вздохнул в последний раз.

Она не знала, стоит ли располагать его близко к огню. С одной стороны он рисковал простудиться, с другой — умереть от ожогов, как несчастный король Испании, который будучи больным, не смог найти никого, кто бы отодвинул от него жаровню, потому что по этикету этого никто сделать не мог.

А ведь несчастный и так обгорел.

Шарль-Анри подал ей идею.

— Мы должны положить его в нашу кровать. Здесь всегда тепло. Положите его на один край, нас — на другой, а сама, посередине, вы сможете ухаживать за всеми нами одновременно.

— Ты прав, мой мальчик.

На этот раз она согласилась с ребенком. Он помог ей уложить священника на край кровати, держа его изо всех сил за ноги. Они предприняли несколько попыток, а несчастный стонал.

Наконец, он был уложен, и она облегченно вздохнула при виде того, что он находится в убежище, в котором он либо сможет поправиться, либо достойно отдать Богу душу.

При помощи нагретых камней, обернутых в шкуры, она сделала грелки для того, чтобы поддерживать в тепле несчастного священника и поддерживать его силы. После того, как он поборол кому, ему нельзя было снова погружаться в состояние летаргии, которая стала бы для него смертельной. Ход его выздоровления должен был бы привести к возвращению сознания, и это поставит его в ряд живых. На подушку, наполненную травами, она натянула свежее белье. Ночью она сможет смачивать его губы, давать ему питье, следить за температурой, облегчать его страдания, менять компрессы, смазывать болезненные раны целебной мазью.

Положив его на кровать, она отдохнула и потом подстригла его волосы. При этом она обнаружила следы выстриженной тонзурки, что свидетельствовало о том, что это все-таки был священник.

Затем она промакнула его виски и затылок медицинским уксусом.

Она понимала, что такая забота, которая для нее была привычным и нормальным занятием с самого детства, сближает ее и ее подопечного. Хоть он и был незнакомцем, но она испытывала к нему чувства, похожие на те, которые питает мать к своему ребенку.

Она старалась не забывать, что он — отец д'Оржеваль, их враг и убийца, но она знала, что ничего так не роднит чужих людей, как забота и помощь врача больному.

Она с самого начала пыталась бороться против привязанности, возникающей между ними; с ее стороны из-за старания вылечить его, с его — из-за его зависимости.

Когда пришел вечер, она уложила детей, приготовила лекарства на ночь, проверила очаг, и никак не могла решиться на то, чтобы лечь рядом с этим неподвижным телом. Она спрашивала себя, мучимая вопросами:

«Что я должна делать? Имею ли я право?.. Что называется в наше время человеческим долгом?.. Я за ним ухаживаю… Но кто он такой?.. Самозванец?.. Или действительно наш враг?.. В обоих случаях — это опасно… Я спасла Амбруазину. Я вырвала ее из рук людей, которые хотели убить ее. И таким образом я позволила ей и дальше совершать преступления. Я подвергла свою дочь опасности!..»

Она поставила распятие священника на камин и глядела, как отблески огня играют на гранях рубина.

— О, животворящий крест Божий, прости меня, — сказала она вслух. — Я знаю, что только ты — источник Чуда.

 

Ночь прошла спокойно. Наутро она проснулась, уверенная, что все, что случилось в предыдущие дни — плод галлюцинаций. Но он был рядом, что обрадовало и напугало ее. Ибо она не могла забыть, что обязана спасением детей его появлению.

В первый же день, когда она увидела, что малыши уже вовсю бегают по дому, она решила вывести их на воздух.

Солнце сияло. Его лучи с трудом проникали через заснеженные окна. Но догадываться о его сиянии было недостаточно. Нужно было почувствовать ласковое прикосновение его лучей. Ибо Анжелика знала, как целительно влияет солнце на разного рода болезни, как хорошо оно помогает ослабевшим. Жоффрей рассказал ей, как в детстве, после того, как крестьянин вернул его, избитого, истерзанного мальчика, матери, после того, как вынес из кровавого побоища, в котором погибла его кормилица, мать посадила его на террасу дворца в Тулузе. Он провел там годы, предоставленный лучам бога Фебуса и восстановил здоровье.

Она вывела их на платформу на крыше, и там они стояли, освещенные золотым светом, щуря глаза, не привыкшие к такому сиянию, покрасневшие от дыма и постоянной темноты.

Но холод подкашивал их силы. Шарль-Анри хотел сказать что-то, но не смог; мороз сковал его, и он так и остался стоять с открытым ртом.

Анжелика поспешила вернуть их в теплую комнату. Она разожгла большой огонь в очаге и поставила большой котел с водой. Детей она уложила в кровать и дала теплого питья с медом, который обнаружила среди других даров индейцев. Потом она принесла горячей воды и наполнила деревянный чан, в который окунула малышей.

Они тут же порозовели и оживились, что-то лепеча. Близнецы принялись о чем-то рассказывать, размахивая руками и разбрызгивая воду.

Анжелика не могла понять их детского языка, только некоторые слова: корабль, птица, не надо! не надо!

— Что они говорят? — спросила она у Шарля-Анри, для которого этот язык был вполне понятен, и который слушал детей, покачивая головой.

— Они говорят, что воды еще не схлынули, и не надо выпускать голубку, как в Ноевом Ковчеге!.. Я рассказал им, что мы находимся в Ноевом Ковчеге. Им это очень понравилось. Но они говорят, что еще не время выпускать голубку, потому что на улице очень холодно… О! Мама, это правда. Ей негде будет сесть. Она не сможет летать. Смотрите, они машут руками, чтобы показать, что она не сможет летать.

В это время Раймон-Роже с шумом плюхнулся в чан, и сестра тут же повторила его трюк.

— Видите, они показывают, что она упала бы как камень…

Шарль-Анри повернулся к кровати и крикнул:

— Мертвый дядя, правда еще не время выпускать голубку?

— К кому ты обращаешься?

— К мертвому дяде… Я часто с ним разговариваю, пока вы готовите еду или ищете дрова.

— И он тебе отвечает?

— Нет, но он все слышит.

 

Потом температура упала еще, и снова разразилась буря. Холод был таким свирепым, что даже снег не смог выпасть. Это был сухой ураган, с северо-восточным ветром, который канадцы называют «врагом человека». Этот ветер прилетел с Полюса, и обрушился на поверхность земли, вырывая с корнем деревья, «срезая» кустарники и унося целые дома и вигвамы вместе с обитателями.

В этом году зима была такой суровой, что даже медведи замерзали в своих берлогах, что вообще случается крайне редко.

Иногда Анжелика боялась, что ветер разрушит их жилище или сорвет крышу, но, к счастью дом был построен на славу, глубоко вкопан в землю и в скалу.

Она перенесла в общую комнату запас дров, он занял добрую четверть площадки. Теперь ей не надо было выходить, и все они провели долгие дни, кутаясь в меха, лежа на кровати. Она давала детям и больному теплые отвары, и особенно липовый и мятный, чтобы они лучше спали. Вставала она лишь для того, чтобы поддерживать огонь и готовить еду.

Детей, казалось, не пугал шум ветра за стенами. Ветры севера были для них чем-то вроде няньки, которая укачивала и убаюкивала их. Она же всегда была начеку: то она прислушивалась к вою бури и боялась, что она разрушит жилище, то следила, чтобы угли не выскакивали из очага на пол.

Ей надо было перебинтовать раненого, а это было трудным и неблагодарным занятием.

Он оставался без движения и без сознания.

В некоторые моменты она чувствовала, что он находится где-то очень далеко, в тех местах, где он мог восстановить свои силы. А в другое время ей казалось, что он неумолимо приближается к последней черте.

«Он угасает», — думала она в течение нескольких дней.

Мало-помалу он стал отказываться от пищи. Она стекала по его безвольным губам. Анжелика от этого расстраивалась и раздражалась. Во-первых, непозволительно было тратить драгоценную пищу таким образом, во-вторых, этот симптом указывал на то, что он теряет рефлекс выживания.

Она говорила с ним тихонько, нежно и убедительно, она знала, что подсознание может быть затронуто при помощи простых звуков, ассоциацией и слов, которые вытягивают человека из апатического забытья. Она разговаривала с ним как с ребенком, стараясь подобрать самые интересные моменты бытия, чтобы пробудить в нем снова жажду жизни.

— Надо жить, отец… это долг. Господь требует этого! Откройте рот!.. Постарайтесь проглотить! Сделайте усилие… Во имя Господней любви!.. Во имя любви Пресвятой Девы!

Своими словами она не добивалась ничего. Иногда он казался еще более бесчувственным, чем в момент, когда он появился у нее.

Однако раны на его лице и теле помаленьку затягивались.

В первый раз она заметила, что это даже были не ожоги, а колотые и резаные раны, которые вскоре покрылись коркой запекшейся крови. А когда корка отвалилась, то оказалось, что шрамы затягиваются, исчезают, и кожа становится чистой. Уже можно было различить черты лица, и Анжелика увидела, что священник был по-своему красив. «Красота Христа», мужественная и суровая, — вот как отзывались восторженные благочестивые дамы о своем исповеднике — отце д'Оржеваль.

 

 

Спустя шесть дней буря утихла, и установилась благословенная тишина. Это совпало с днем, когда Анжелика увидела прекрасный сон. Впервые она позволила себе ослабить внимание, интуитивно чувствуя, что теперь сделать это возможно. Она спала как ребенок, во сне помня, что накануне ей приснился кошмар, что она и ее дети попали в черную дыру, над которой беснуется буря.

А теперь она, опершись на руку Жоффрея, гуляет с ним то ли по лесу, то ли по парку. Дорожки там посыпаны гравием и расчерчены, и она ступает по ним ножками, обутые в расшитые розовой нитью и серебром туфельки.

Она опиралась на руку Жоффрея и чувствовала рядом с собой его тело, его тепло, его запах. Она видела, как горит в его взгляде обожание, она чувствовала нежность его губ, касающихся ее лица.

Он обнял ее за плечи и указал на светлый замок вдали. На фоне леса он казался сделанным из меда.

Анжелика вспомнила, что перед тем как выйти на улицу после пробуждения, она увидела на окне белую голубку из Ковчега.

Она спросила:

— Здесь есть голубятня?

— Да, есть.

Она была так счастлива, что ей показалось, что она попала в волшебную сказку, хотя вокруг все было реальным.

— Это наш дом? — спросила она.

Рука Жоффрея обнимала ее за плечи, и она слышала его голос:

— Я построил для вас много дворцов и домов… Но это — подарок короля!..

Тут она почувствовала, как когти грифа впились в ее запястье, а она не смогла даже закричать. Откуда взялся гриф в Париже?.. Он хотел схватить голубку?

То, что держало ее за руку, было человеческой рукой.

Человек, которого она знала, наклонился над ней, почти касаясь ее лица и повторил:

— Там лось!.. Проснитесь, мадам.

Властный голос вытаскивал ее из ее сна, из ее забытья.

— Вставайте! Вставайте! Там лось. Нужно его подстрелить. Это даст вам мясо, которого хватит до весны…

Анжелика резко приподнялась на кровати. Сердце ее билось, глаза еще не освоились с настоящим светом, а не призрачным, и она спрашивала себя, что за человек, заросший бородой, находится перед ней.

Он все повторял.

— Подстрелить его… у вас будет мясо до конца зимы.

Она начала машинально одеваться. Затем взяла мушкет, порох и пули, потом внезапно повернулась к кровати.

— Что вы там придумали? Как это вы узнали, что там дичь, лось?

— Я достаточно прожил в плену у ирокезов, чтобы почувствовать приближение дичи… Торопитесь! Чего вы ждете?.. Нельзя давать ему уйти…

— Вы бредите…

— Нет! Я знаю… Пожалуйста, быстрее.

Тогда она подумала, что жизнь играет с ней забавные шутки. Вот впервые за долгие месяцы она разговаривала с человеком.

Он был действительно здесь.

Он действительно был жив.

Он действительно был отцом д'Оржеваль. И они спорили по поводу мяса, по поводу пищи, от которой зависела их судьба, словно индейцы.

— Торопитесь! Торопитесь! Чего вы ждете?

— Я не могу выйти. Там слишком холодно, а я слишком слаба.

Она прислонила мушкет к стене, потому что устала держать его.

— Вы не верите, как я вижу, — сказал он гневно. — Однако жизнь — там, снаружи… Вы должны выйти.

Она старалась поверить. Она была готова поддаться иллюзии, миражу. Но каждый этап этого предприятия казался ей невыполнимым. Как выйти? Сможет ли она подняться на крышу? Надеть снегоходы? Двигаться в снегу? Она упадет, умрет одна…

И никто не придет на помощь.

— Если я упаду, никто не придет… дети умрут.

— Подойдите.

Тот же знакомый и незнакомый голос приказал: «Подойдите!»

Он делал ей знак с кровати.

Она послушалась, неуверенная, что этот приказ исходит от него, подозревая, что этот полу-мертвец сошел с ума, но не будучи в силах ослушаться.

Он протягивал к ней свои худые руки, которые с трудом могли двигаться, он приказывал ей встать на колени перед кроватью. Потом он прижал ее голову к своему плечу и произнес над ней:

— Вы сможете это! Вы всегда побеждаете! Лось — это мясо для вас и ваших детей! Вы должны его убить! Вы это сможете…

— А если я промахнусь?..

— Вы не промахнетесь. Разве не правда, что вы прекрасно стреляете, мадам де Пейрак? Лучше любого стрелка… Выиграйте! Выиграйте еще раз, мадам де Пейрак.

Внезапно она встала, охваченная каким-то суровым порывом. Она пошла в зал. Она решила выйти на платформу. Оттуда она сможет осмотреться.

Ночь была холодной, но светлой из-за сияния луны. Маленькие звездочки сверкали на небе. Под небесным сводом все было либо светлым, либо черным. Белым был снег, черными — лес и кустарники вблизи дома.

Она осмотрелась. Вначале она не заметила ни малейшего движения, ничего, что могло бы напомнить собой дичь. Она чувствовала, что ее ресницы покрываются инеем. Она сделала круг по платформе, оглядывая все стороны. Никого. Но ей не хотелось уходить, не попробовав всего, что можно было сделать. И тут она увидела, что в тени деревьев скрывается тень. Потом, осторожно покинув убежище, появилось животное. Анжелика различала его силуэт, потом появился второй, поменьше.

— Двое! Их двое! Самка и детеныш!

Надо подстрелить самку. Потом, быть может, удастся свалить и теленка. Она подошла к бортику платформы. По ее лицу текли струйки холодного пота. Язык стал сухим, горло першило. Она взяла горсть снега и запихнула его в рот. Боль принесла ей шок и вместе с тем была благом. Теперь она стала в состоянии спокойно и хладнокровно размышлять. Надо, чтобы жесты ее были размеренными и спокойными.

На этом расстоянии она сможет подстрелить дичь. Но животное, чем-то испуганное, вдруг помчалось к лесу. Детеныш постарался догнать мать, но не смог и остановился. Анжелика решила попробовать убить его.

Внезапно взрослое животное вернулось… Анжелика приготовилась, но для этого ей нужно было сменить позицию, она сняла палец с курка, чтобы поудобнее прицелиться и выстрелить. Оказалось, что кожа примерзла к железу, и она оторвала кусочек мяса. Но боль не обожгла ее — слишком близка была цель!

Она хотела дать лосю подойти поближе к форту, чтобы стрелять более уверенно. Но он остановился и стал нюхать воздух. Она не стала ждать, что ее добыча снова убежит, и выстрелила.

Она прицеливалась, собрав все силы, но когда она взглянула в ту сторону, где стояло животное, то увидела, что оно по-прежнему стоит на том же месте. Потом лось упал. Дернув всем телом, он застыл.

Радость охватила Анжелику. Она спрыгнула через ступеньки вниз и закричала:

— Есть! Есть! Я подстрелила его!

Она бросилась к изголовью кровати, плача и смеясь, прижимая к себе руки больного.

— Есть! Есть! О, мой дорогой отец, спасибо. Мы спасены! Мы спасены!

— Вы принесли добычу?

Он отталкивал ее, и она почти упала.

— Вы принесли животное?.. Нельзя оставлять его на съедение волкам!..

Она издала крик. Это был крик протеста, боли, возмущения.

— Ах! Вы не даете мне передохнуть… Волки, говорите вы?.. Волки?.. Бог мой!..

— Если они появятся, то не оставят ничего… Поторопитесь же, глупая женщина! Они недалеко, я слышал их!

Не! Она не сможет! Она все сделает завтра!

— Торопитесь! Торопитесь!.. — повторял он. — Подумайте о волках… Возьмите факел, это лучшее оружие. И двуствольный пистолет. Еще возьмите какую-нибудь ткань и веревку, чтобы перетащить добычу. Идите! Идите!

— У меня не получится.

— А ну, давайте, говорю я вам. Время не ждет.

Двуствольный пистолет? Ни один не действовал.

В зале она занялась факелом. Но мозг ее был поглощен другими проблемами, несоответствовавшими данному моменту. Теперь она успокоилась.

Она часто спрашивала себя в последнее время, по-прежнему ли она ненавидит иезуита, который причинил им столько зла. Теперь она знала: она ненавидит его еще сильнее.

Потом она задумалась: с ее стороны было непростительно глупо поддаваться истерическому восторгу в то время, когда волки спокойно могут уничтожить дичь.

Придя в себя, она стала продумывать этапы предстоящей операции. Первым делом надо открыть входную дверь. Безусловно, она не сможет втащить лося через платформу. Был только один выход — принести добычу через дверь.

Она без промедления принялась действовать. К счастью ее усилия, когда она очищала от снега вход, принесли свои плоды. Петли и замок работали отлично, потому что она их смазала жиром. Несколько ударов ледорубом, и дверь открыта. У порога она увидела сани, на которых индейцы привезли отца д'Оржеваля.

С факелом в руке, держа мешок с тканью и веревками, таща за собой сани, она отправилась в путь. Она бежала, освещая себе дорогу и громко крича. Она не надела снегоходы, да в этом и не было необходимости: поверхность равнины была покрыта крепким слоем наста.

Самка лося по-прежнему была на месте. Около нее топтался детеныш, не решаясь оставить мать. Анжелика положила факел и, хорошенько прицелившись, выстрелила. «Двое, — подумала она, увидев, как он упал возле матери. — Теперь мы продержимся до весны».

И тут она услышала легкий шум, похожий на шепот, за своей спиной, и, обернувшись, заметила волков, выбегающих из леса.

От выстрела они приостановились, но затем возобновили свой бег. Это было похоже на волну серой пены, которая катилась к ней, и она видела желтые огоньки в их глазах. Но их появление не испугало Анжелику.

— Слишком поздно, дорогие друзья мои, — сказала она им. — Мясо — это моя добыча.

Она снова взяла факел. Потом перезарядила мушкет и положила его рядом с собой.

Продолжая следить за зверями, она принялась толкать, тянуть, пихать на сани грузное тело лося; это было довольно трудно, потому что холод уже приморозил животное к земле. При помощи топора и ножа ей удалось отделить свою добычу, потом она перевязала конечности лося, укрепила сверху тело детеныша и установила на санях факел. С мушкетом наперевес, она потянула сани, и ей удалось сдвинуть их с места. Она почти бежала, чувствуя, что волки устремились вслед за ней. Волки не подходили слишком близко, боясь факела. Но этот верный друг чуть было не подвел Анжелику. Что-то разладилось, и факел стал постепенно наклоняться к земле: ей пришлось остановиться и вернуться назад, чтобы подхватить его и не дать погаснуть.

Причиной его падения послужило то, что тело детеныша соскользнуло с саней, и Анжелика заметила его в десяти шагах от себя.

Она чуть было не опоздала. С факелом в руке она устремилась к теленку, чтобы подобрать его и снова взвалить на сани, но споткнулась и упала. Когда она поднялась, волки были совсем рядом, с другой стороны от животного, готовые в любую минуту вцепиться в его тело.

Она взмахнула факелом и крикнула: «Назад! Назад!»

Но они не думали отступать. Лапы их были напряжены, загривки вздыблены, они переступали лапами на одном месте. И когда она наклонилась, чтобы взять детеныша за ногу и тащить к саням, она увидела почти а уровне своего лица глаза волков, которых так любила Онорина. Они показались ей менее блестящими, похожими даже не на собачьи, а на человеческие, в них стояла мольба и грусть. Она увидела, как они истощены и как их мало — около десяти. И все они, как и она были охвачены той же болезнью, грозящей смертью, что и она — голодом.

В них не было злости и суровости. Это она была более сурова, не желая ничего оставить им.

«Я оставлю им детеныша, — подумала она. — Я должна это сделать. Я должна».

Она стала отступать отползая на коленях, медленно, с факелом над головой, стараясь сохранить между собой и волками безопасное расстояние.

— Я оставлю вам детеныша, — выкрикнула она.

И на этот раз они даже отпрыгнули назад при звуках человеческого голоса, который раздавался на удивление чисто, звонко и величественно в ледяном воздухе. «Я оставляю вам детеныша… потому что вы голодны… и потому что вы — мои братья… братья».

«Голод, голод, голод!.. Братья, братья, братья!..» — повторяло эхо. Она подобралась к саням и осталась на коленях, что было гораздо опаснее, чем стоять на ногах.

Она хотела видеть их глаза, потому что пока она смотрела в них, волки не сдвигались с места. Когда она выпрямилась, то увидела, что звери набросились на добычу.

Тем временем Анжелика впряглась в кожаные лямки с удвоенной энергией. Теперь ей надо было бежать по склону вниз, и сани передвигались легко. Вдруг, уже почти у цели, упал факел, который был плохо прикреплен, и погас. Она решила не останавливаться. Она летела.

В темноте вырисовывался силуэт форта. Но теперь возникли новые трудности. Вблизи от жилища были рытвины, она споткнулась и упала. Сани перекосились, ноша стала падать. Она кое-как постаралась закрепить ее, ледяными пальцами перевязывая узлы.

Наконец она добралась до порога. Ее интересовало, не побежали ли за ней волки, и когда она обернулась, то увидела за спиной одного, самого большого, самого худого и слабого. Он смотрел ей в глаза, пока она старалась отворить дверь и впихнуть туда огромную тушу лося.

Она пыталась открыть дверь, не имея времени взять в руки мушкет, она дергала эту дверь, а она не поддавалась, а волк смотрел на нее.

Фантасмагория! Еще долгое время воспоминание о волке с удлиненной мордой и грустными человеческими глазами, полными интереса к ее действиям, будет согревать ее. Она вспомнит, что бормотала заледеневшими губами: «Я умоляю тебя! Я умоляю тебя!..»

Она расскажет детям, что эхо затерянных краев Вапассу пело: «Мы братья… братья… братья!..» Она со смехом будет вспоминать, как она втаскивала неправдоподобно огромное тело лося в форт, словно как в книге о Гаргантюа. Они будут хохотать, хлопать в ладоши, издавать пронзительные крики триумфа.

— Дети мои, лось здесь, — сказала она. — Он в зале форта. Двери закрыты. Ни волки, никто другой не могут нас устрашить. Теперь у нас есть мясо. Мяса хватит да весны!

— Я отдала его волкам, — объяснила она смущенно, — я отдала им детеныша!..

Больной посмотрел на нее насмешливо, как ей показалось, словно считал ее волнение ребячеством.

— Утром пойдите взгляните, не оставили ли они копыта. Из них получится прекрасный суп, очень питательный… Теперь нужно разделать тушу… Не надо ждать, — сказал он нетерпеливо, словно предчувствовал бунт. — Нужно вырезать внутренности, отрезать язык, желчный пузырь и мочевой пузырь. У вас есть большой кожаный передник?

В течение оставшихся часов этой долгой ночи он продолжал руководить ее действиями. Она разожгла большой огонь в большом зале, расставила всю имеющуюся посуду — котлы, тарелки, блюда. Она спросила: «А что дальше делать?»

Он сказал:

— Возьмите пилу, топор, нож. Разделывайте.

Больше всего ее удивило, что это оказалась не самка, а самец.

— Как могло оказаться, что это не самка?

— Потому что это самец, — отвечал он с прежней насмешливой гримасой.

Он был безжалостным по отношению к ней, несмотря на ее нечеловеческую усталость.

— За ним бегал детеныш.

— Это был не маленький лосенок, а молодой, просто он похудел и выглядел много меньше, чем взрослый.

Он давал ей четкие указания, как надо вытащить сердце.

— Сердца нет, его разорвало пулей.

— Вы целились в сердце?

— Да.

— И попали с первого выстрела?

— Да.

— С какого расстояния?

— С расстояния выстрела.

Все та же гримаса иронии.

Она не знала, когда начался день. Она поняла, что уже утро, только тогда, когда перед ней возник Шарль-Анри и предложил помочь, в то время как близнецы, одетые в чистое платье, уже вовсю возились среди кусков мяса, проявляли пристальный интерес к ушам и глазам, прикрытым мохнатыми ресницами. Они не были так же сентиментальны, как Онорина, которая сказала бы: «Бедный лось!»

— Может быть вы предоставите мне немного времени, чтобы я могла заняться детьми и приготовить им бульон? — крикнула она своему мучителю.

Он проверил, положила ли она основные куски мяса на холод, предварительно завернув их в кожу, и наконец согласился на то, чтобы она прервала работу.

Но теперь он принялся диктовать ей рецепт бульона, это был рецепт «тети Ненибуш», и она начала смотреть на него как на ненормального.

Или это она сходила с ума от того, что вдыхала пары крови и внутренностей. Она была утомлена и очень возбуждена.

Она дала детям питье, и ее счастье было так велико, что она забыла об уставших мускулах и часах волнения. Она тоже попила, и тут ей показалось, что она сейчас упадет в обморок от блаженства. Она и для него приготовила кружку божественного теплого мясного отвара и принесла ему. Поддерживая его голову, она дала ему выпить бульон. Он молчал. Она подумала, что разделав лося, разобравшись с детьми, она должна сделать ему компресс.

— Мальчик позаботился обо мне. Я могу подождать. Отдохните, мадам.

— В самом деле? Вы разрешаете мне отдохнуть?.. Я такого и не ожидала от вас при вашей доброте, — ответила она иронично.

Она пошла к очагу, почти одурманенная теплым питьем, и она была рада своему состоянию, потому что это сама жизнь возобновлялась в ней. Это был знак того, что смерть на заполучила их. О! Спасибо вам, иезуит! Дорогой посланец ночи и ирокезов. Теперь жизнь входила в нормальное русло. Ее движения приобрели уверенность. Это были жесты человека, которому есть чем согреться и чем насытиться.

Она посмотрела в сторону кровати. У него были очень яркие голубые глаза. Это были два чистых огня, которые еще недавно были скрыты серой пеленой. Голос его, прежде далекий, слабый и неуверенный, окреп.

— Я думаю, что должен перед вами извиниться, мадам, за то, что не достаточно галантно вел себя. Но дичь была у дверей. Каждая секунда была бесценной.

— Но это еще не было поводом для того, чтобы оскорблять меня, как вы это сделали. Вы и стали причиной нашего несчастного состояния, вы, который даже после смерти преследовали нас и разрушали то, что мы построили, вы, кому мы обязаны потерей ВСЕГО, о чем мы мечтали и чему мы принесли столько жертв.

Она перевела дух, и поскольку он молчал, она вновь дала волю своему гневу:

— Вы что же думаете, мне было легко втащить в дом эту громадину? Да я не смогла бы ее дотащить до жилья… А как ее впихнуть внутрь? Через крышу? Я могла бы упасть с нее… И дверь была закрыта… А кто бы мне помог? Может быть вы? Или эти слабые дети?.. Вы же ничего не знаете!.. Вы отталкиваете меня. Вы — это гордость, эгоизм, презрение. Вы что же думаете, мне очень приятно перевязывать одну за другой ваши раны и всеми возможными способами возвращать вас к жизни, вас, кто причинил мне столько бед, столько неудач, столько катастроф?! И вы еще обвиняете меня в пресыщенности?! Ах! До чего же вы не любите женщин!

Она увидела, как он побледнел, и взгляд его потух, но она не могла остановиться. Пришло время ему услышать правду из ее собственных уст. И тем хуже, если он снова станет похожим на труп, он таков и есть.

Когда она замолчала, заговорил он.

— Вы правы, мадам. Я должен перед вами извиниться тысячу раз. Жизнь у дикарей делает человека жестоким и грубым, и вся грязь и мерзость, которые прячутся в глубине человеческих сердец, проявляются у того, у кого недостаточно сильная душа, чтобы противостоять падению. Простите меня, мадам.

Он несколько раз повторил эти слова тоном настойчивой мольбы и затем замолчал.

Это внезапное самоуничижение внезапно притушило ее гнев и она почувствовала в себе пустоту и полное отсутствие сил. Она оперлась о стену, ощущая слабость.

— Я не знаю, что нашло на меня, — призналась она. — Я сама не понимаю, почему я так кричала и потеряла голову после того, как убила лося… Я словно сошла с ума… Но я не знаю, случилось ли это из-за радости, из-за признательности к вам, из-за опьянения победой…

— Наши тела слабы и не могут противостоять течениям, которые нас несут, — сказал он.

— Есть такие вещи, которые происходят внезапно и не могут быть ничем объяснены. Безумие обрушивается на нас, когда мы побеждаем, не будучи готовыми к победе. Я не была готова пережить столь бурный момент, — сказала она с бьющимся сердцем.

— Человек всегда готов к тому, что он ждет, но внезапные события застают его врасплох.

Он стал говорить тише.

— Бог свидетель тому, что я не был готов к такой жизни как моя. Все было внезапным.

Похоже, такая долгая откровенная речь истощила его силы, он снова замолчал.

Она видела, как он побледнел, как сомкнулись его тонкие веки, как заострился нос, и она поняла, что все усилия, которые он приложил, чтобы помочь ей в истории с лосем, отняли его последнюю энергию. Он отдал все. Он произнес последние слова: простите меня. И теперь он умирал.

Это было для него ужасным ударом. Он умер. На этот раз он действительно умер.

Она упала на колени возле кровати, охваченная отчаянием, которое свело на нет всю радость победы.







Последнее изменение этой страницы: 2017-02-19; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.94.129.211 (0.043 с.)