ТОП 10:

ЧАСТЬ ТРИНАДЦАТАЯ. БЕЛАЯ ПУСТЫНЯ



 

 

Тревога, которой она не позволяла перерасти в панику, начинала охватывать ее. Стоило ей открыть глаза, как ком подкатывал к горлу. Прежде чем заметить наступление нового утра, узнать свет нового дня, проснувшись, она тут же испытывала эту боль, которая не давала ей дышать и терзала сердце. Беспокойство, которое свидетельствовало о чутком восприятии происшедшего, которое уже давно прояснило для нее ситуацию; правда, осознание скорее подсознательно, перед которой она отступала словно упрямая лошадь, вызывали у нее взрывы проклятий и ругательств, позаимствованных во «Дворе Чудес», самое слабое из которых начиналось на букву «г», слово, которое француз любого звания и положения, (равно как и француженка), держит в закоулках своей памяти, чтобы выразить в слишком неприятной ситуации все свое неудовольствие.

Признание неудачи, катастрофической и даже гибельной ситуации, протест против такой участи и против всех врагов, предателей, которых она обвиняла в случившемся, равно как и себя, потому что она совершила глупость — все это было заключено в этом слове, коротком и символическом одновременно, в этом крике побежденного, но еще сопротивляющегося року и людям существа. И повторив его несколько раз, Анжелика почувствовала себя лучше. Этот крик должен был быть услышан и понят тем, кто имел на это власть.

Прокричав его вслух, она утешилась и снова обрела мужество. Она «выпустила пар», выругавшись, и теперь разум снова оживал в ней, к ней снова вернулась способность видеть вещи не в таком мрачном виде.

На самом деле она напрасно ругалась на все четыре стороны. Еды хватит еще на несколько дней, а потом они что-нибудь придумают… или придет подмога. Она приходила в себя, встряхивала головой, выпрямлялась, чистила одежду, словно чтобы очистить ее от миазмов беды, и, столкнувшись взглядами с Шарлем-Анри и близнецами — этими маленькими змеями — по словам Иоланды, бывшими всегда настороже на счет запретных слов, и ничего не упустивших из высказываний матери по поводу этой чертовой жизни, она рассмеялась:

— Вставайте, котятки. Уже не так холодно. Пойдем, попробуем проверить ловушки Лаймона Уайта.

 

Детям нравилось выходить на улицу, когда позволяла погода, и она заметила, что они радовались не столько свежему воздуху, сколько тому, что они снова видели родные пейзажи.

Для них Вапассу осталось прежним. Да и она стала по-новому смотреть на эти края. Она вновь видела родное лицо на фоне смертельной маски.

Дети были правы. Счастливые времена, прошедшие в Вапассу, не смогли бы стереться из памяти…

Он сказал ей: «Я построю для вас королевство». Это не было королевством. Понятие не подходило для Америки. Это была маленькая республика. Вместе с детьми, по вечерам, они привыкли играть в «маленькую республику».

Она спрашивала их:

— Кто живет в нашей маленькой республике?

И они старательно представляли лица людей, которых они любили, и кого им так не хватало.

Шарль-Анри «переводил» Анжелике слова близнецов, когда она не понимала, о чем они говорят.

— Они говорят о Колене, они говорят о собаке, они говорят о Гренадине…

Она тренировала их память, интересуясь теми картинками, которые они представляли себе из прошлого, и по их выбору просила восстановить или оживить какую-нибудь из них.

— А вы помните того-то? Вы помните ту? Он был хорошим? Злым, ты говоришь? Что он сделал, что тебе не понравилось, Раймон-Роже?

Из тех, кого они помнили или наоборот она выбирала некоторых и рассказывала о них, словно сказку, словно читала книгу о маленькой республике и о подвигах ее героев.

Это было похоже на хронику, развитие которой происходило здесь, и благотворно действовало на всех, и на нее в том числе. Портреты, героев подвергались комментариям, и дети делали это оригинально и подчас неожиданно.

Такие беседы позволяли им ускользнуть от действительности, скрашивали монотонные часы, изредка прерываемые для еды и — благословенный отдых! — для сна. И если дети не отдавали себе отчета, то Анжелика-то прекрасно знала, что труднее всего им будет сохранить в их жизни узников ритм нормальных дней.

Напоминая обо всех их друзьях, обещая, что скоро они их увидят, она старалась заполнить их внутренний мир, слишком опустошенный для детей, которые с самого рождения привыкли жить рядом с многими другими. На нее также действовало благотворно то, что она вызывала в памяти счастливые годы, проведенные возле Жоффрея…

И мало-помалу Анжелика осознала ту роль, которую она сыграла в трагедии, произошедшей недавно, последний акт которой — смерть графа де Ломенье-Шамбор — тяжким грузом лежал на ее сердце.

«Я остановила их!»

Они прибыли, думая, что Анжелика и ее муж отсутствуют, как это было в первый раз в Катарунке, но она была там.

Если бы она еще не приехала или если бы она сдалась, то они продолжили бы свой путь на юг, вдоль Кеннебека, и захватили бы без лишнего шума шахты и посты, принадлежащие Жоффрею де Пейраку, а потом добрались бы до Голдсборо. Что касается Голдсборо, то его жители, конечно, стали бы сопротивляться, но и там, в конце концов, с помощью Сен-Кастина или без нее, королевский стяг заменил бы знамя с золотым щитом, принадлежащее независимому вельможе.

И возникшую при этом ситуацию было бы уладить гораздо труднее, чем ту, которая сложилась сейчас.

Вапассу сожгли, но мстители, посланные отцом д'Оржеваль остановились. Они вернулись на север.

«Я остановила их!»

И эта мысль придавала ей мужества.

По правде говоря, на этот раз и несмотря на кажущуюся мгновенной реакцию на происходящее, ни она ни Жоффрей, не принимали опрометчивых решений.

По мере того, как проходящие годы придают жизненного опыта, люди перестают быть в постоянной гонке, это было бы невыносимо, они приобретают то шестое чувство, которое указывает, когда и где оказать помощь. Иногда это происходит бессознательно.

И один и другая, проведя долгое время вместе, привыкли к этой игре «постоянной защиты», не стремясь к этому специально, и даже иногда не зная о необходимости защищаться.

Их инстинкт был тонок и безошибочен. Когда она думала об этом, она ясно видела, что решение поехать с Фронтенаком во Францию или ее мысль отправиться в Вапассу, несмотря на нападение и дальнейшие события, — все эти решения выглядели естественно, потому что это было то, что нужно было делать.

Они имели дар отправляться вовремя в те точки, которые были слабыми, и куда метил враг.

Что естественно, не означало, что им это обходилось безболезненно, что «не летели пух и перья», как говорят в народе.

Но эта была лучшая стратегия. То есть это позволяло избежать худшего.

«Худшее осталось позади», — сказала она себе, глядя на заснеженные дали, которые каждый день, каждый час выглядели по-новому. «Это закон Природы! Она играет на нашей стороне… Мы прибыли во время туда, где показался враг… Мы вовремя взялись за оружие… Напрасно природа так зверствовала…»

Стоя на ледяном холме, она говорила сама с собой, поворачиваясь из стороны в сторону. В ходе дней она прекратила повышать голос, двигать губами, потому что это был дополнительный расход энергии, но она продолжала свои беседы с благодарным слушателем — пейзажем, охваченная странным чувством. Это был страх и экзальтированная радость, восхищение, доверие, горечь, сознание победы над тягостными мыслями и преклонение перед их слепой силой.

Мало-помалу она видела за мрачными событиями неколебимость природы, жестокость людских судеб и обещание величия этих судеб.

Она представляла собой Человечество, дрожащее у дверей Эдема. Они, тяжелые и охраняемые ангелом с сияющим мечом, были закрыты. Рядом с ней холод, голод, боль, пот «хлеба насущного…» Но также — Красота, секрет спрятанных сокровищ, секрет утешения в этом приключении-жизни, которое было объявлено и которое нужно было пройти.

Вот она и выходила из дома каждый день, словно на свидании, словно на бал, словно на праздник.

К удовольствию присоединялось чувство ожидания, уверенность, что в этот день, что-нибудь зашевелится вдали, это будет приближаться караван, спасение.

Она также знала, что даже если на горизонте будет пусто, у нее останется цветок надежды.

Через грандиозный пейзаж проходил поток сознания, который укреплял все ее существо, открывал перед ней спасительную правду. «Через меня тебе является Божья улыбка».

Стоя на крыше или около дома, делая несколько шагов, словно стараясь лучше расположиться, нежная и хрупкая, но с горячим живым сердцем, она сама была олицетворением Божественной воли.

Каждый день, каждый час, палитра красок, линий и форм напоминали ей оперу.

 

 

В это утро, ночной покров разорвался на востоке двумя тучами, цвета песка, вытянутыми, как дюны. Они неподвижно застыли над Мон-Катаден. Изменения их цвета говорили о том, что солнце поднимается все выше. Корабли неба, несущие угрозу или утешение и величие. Как и они, Анжелика, стоя на маленьком ледяном бугорке, ожидала появления солнца.

Она поднималась очень рано, и первым ее движением было взять котелок, висящий над тлеющими углями и плеснуть из него теплой водой на дверные петли, чтобы их разработать. Если в один прекрасный день дверные панели, рамы, петли и замки покроются коркой льда, у нее не хватит сил сдвинуть с места эту тяжелую дверь и выбраться наружу.

Если ночью шел снег, то ей приходилось сметать его с порога и убирать вокруг дома, насколько это было возможно и необходимо, впрочем, она согревалась от этого. Каждую зиму выпадало все больше снега. Это было проблемой, начиная с их первой зимовке в этом доме в Вапассу. Сначала это было только убежище для четырех шахтеров, оно было построена напротив шахты. Уже почти обвалившаяся, шахта представляла собой неприятную дыру, которую никак не мог засыпать снег.

Как только Анжелика выходила из дома, она пробовала, какой дует ветер, слишком ли холодно… И если оба эти фактора не были слишком страшны, то она шла мимо шахты к небольшому бугорку, откуда смотрела за горизонт.

Когда она была не в духе, она заходила в дом и поднималась на платформу на крыше. Оттуда можно было охватить взглядом горизонт, но менее подробно, чем с бугра внизу, ибо склон, на котором располагалось жилище, закрывал часть озера Вапассу, которое называлось Серебрянным озером.

В самое холодное время, в месяцы великого холода, часы, которые предшествуют утренней заре, быть может — менее трудные. Если снег или ветер не бушуют, кажется, что мороз разжимает свои объятия, дает передышку.

Анжелика любила этот час, который сулил помилование.

Ее не пугало то, что она оставалась одна в этом мраке, царящем в небе и на земле, который не пронзал ни малейший луч света. Она немного сбилась со счета и не ориентировалась теперь по календарю, и когда дневной свет начинал разливаться, открывая для обозрения белую, немую застывшую пустыню, она не хотела признавать, что наступило то время года, которое заставляло в другие зимы говорить или думать: «Зима установилась».

Во всяком случае там она не думала об одиночестве. Была жизнь, было движение, которое она чувствовала в этот грандиозный момент, каждый день встречая восход.

Это была жизнь. Движение. Это о многом говорило. Горизонт был для нее театром. Каждый день сцена менялась.

Иногда только в этот момент она видела солнце. В тумане поднимался розовый шар, и потом исчезал, задавленный тяжелыми хлопьями облаков.

Но в другие дни спектакль разворачивался во всей красе, этап за этапом, когда все завесы разрывались, все инструменты оркестра вступали в игру, тогда солнце решало проделать свой путь в очистившемся небе, и день становился бело-голубым.

Сегодня две тучи позади горы, были похожи на двух темных китов с детенышами, — маленькими тучками, возникшими неизвестно откуда на чистом лазурном небе. Их формы стали более вытянутыми, превращая китов в острова, берега, континенты с медовыми берегами и голубовато-зеленой водой. И на этом фоне рождалась золотая звезда.

На западе рождающийся свет окрашивал вершины рубиновыми огнями, а в воздухе плясали веселые искорки аметистов, жемчуга и бриллиантов на фоне темной массы гор.

На еще не освещенных равнинах копился туман, разливающийся с ленивой меланхолией над реками и речушками, заполняя их долины.

Эта пелена передвигалась с одного места к другому, но неторопливо. Это будет день, когда солнце получит больше прав сиять над миром, что очень часто не позволяли ему сделать густые темные тучи. В полдень, когда солнце будет в зените, если позволят тучи, она сможет выйти на улицу с детьми. И как каждое утро, когда она уходила с крыши, она колебалась и долго не могла оторвать взгляда от этой прекрасной картины.

Чтобы решиться вернуться, нужно, чтобы холод достал ее, чтобы она не чувствовала ни ног, ни рук, и она боялась отморозить нос, как это произошло с Эфрозин Делпеш в Квебеке, которая выслеживала мадам де Кастель-Моржа и «заработала» такое неприятное заболевание. Вернувшись в тепло, она тщательно рассмотрела в зеркало свой носик, и пообещала себе в будущем быть осмотрительнее. Если когда-нибудь ей будет суждено вернуться в Версаль, то недопустимо появиться там с отметинами на лице, полученными в Новом Свете. Шрамы украшают только мужчин.

 

И однако, в это утро что-то удерживало ее. Несколько раз она возвращалась от двери к своему посту наблюдения с таким чувством, что от нее ускользала какая-то деталь. Внезапно сердце ее забилось.

Среди клубов тумана, летающих вдалеке, ее взгляд различил отдаленное пятно, то беловатое, то яркое, формы его менялись, иногда вытягиваясь, иногда округляясь. Меньше, чем ничего: только смутное пятно, но оно не меняло местоположения.

Больше она не отрывала от него глаз. Она даже сдерживала дыхание, чтобы лучше вглядеться. Это было неразличимо далеко, и было похоже на мираж.

Но это нельзя было ни с чем спутать, ни с туманом, ни со снежными облаками.

Это был дым костра.

Она возвратилась в дом, вне себя от радости, но не желая поверить в эту хрупкую картину.

Действительно ли это был туман?

Несколько раз в день она возвращалась на свой пост, чтобы следить за новым знаком; он был по-прежнему на месте.

— Ты все время выходишь! — хныкали дети.

В конце концов она перестала сомневаться: это был дым. Значит там были люди. Кто бы они ни были, это было спасение.

 

Перед наступлением ночи она снова вышла. Повернувшись в направлении, в котором она видела дым, она не смогла различить никакой красной точки, которая в наступающем вечере значила бы разведенный костер.

«И правильно! — ободрила она себя. — Они оставили лагерь и потушили огонь, потому что „они“ продолжают свой путь к нам».

Она долгое время оставалась на своем месте, и когда, наконец, решилась вернуться внутрь, то поняла, что может с трудом двигаться, до такой степени она промерзла.

Несмотря на свое разочарование от того, что она не видела красную точку, она продолжала находить для себя различные причины, поддерживающие надежду.

«Они» шли, «они» приближались к ней. Огни означали то, что эти люди сделали привал по пути в Вапассу.

Еще несколько часов, и шахтеры из Со-Барре и Круассан, и даже может быть из Голдсборо, запыхавшись, пересекут снежную равнину и постучат к ней в дверь, как тогда, в первый раз, под потоками дождя они оказались здесь после Катарунка и приняли поздравления О'Коннела, Лаймона Уайта, Колена Патюреля…

Она зажгла огонь в очаге большого зала. Она не могла сделать большего, чтобы приготовиться к приему, если не считать запасов огненной воды и вина.

Чтобы привлечь внимание она установила в снегу большой факел.

Она приготовила соломенные тюфяки и одеяла и стала ждать.

Ей не удалось заснуть всю ночь, потому что она поддерживала огонь, ожидая услышать в любой момент шум шагов или голосов в порывах ветра и при каждом шорохе выбегала на порог и вглядывалась в ледяную ночь.

Но наутро никто не появился, и вокруг по прежнему царила тишина.

Однако, когда она поднялась на платформу, дымок вдалеке оказался на прежнем месте, казалось играя с ней, то исчезая, то вновь появляясь. Он был там, словно символизируя человеческое дыхание на поверхности земли.

 

И тогда она решила пойти на разведку. По крайней мере, она постарается подойти поближе, чтобы хоть что-нибудь понять. Если там находятся люди, они представляют собой спасение, и этого шанса она не могла упустить. Мысль оставить троих детей в одиночестве, пусть даже на несколько часов, ее озаботила. Ведь они были такие маленькие. Она дала указания Шарлю-Анри, и среди других — не подходить к очагу, который она приготовила, положив комья торфа, которые будут гореть долго и не дадут большого пламени.

— А если огонь погаснет?

— Тогда вы ляжете в постель, укрывшись одеялами, чтобы не замерзнуть. Я не долго. До ночи я вернусь.

Она надела обувь Лаймона Уайта, капот из толстой шерсти, капюшон и сверху еще меховую шапку, — предмет восхищения всех жителей Вапассу.

Она выбрала самые легкие снегоходы, взяла ружье, рожок с порохом и мешочек с пулями.

Дети проводили ее до дверей, обещая быть послушными.

«А если со мной что-нибудь случится? Несчастье? — подумала она в тревоге. — Что будет с детьми?..»

Она вспомнила о своих тревогах в Пуату, когда она оставила Онорину, младенца восемнадцати месяцев от роду, у подножия дерева, чтобы придти на помощь людям, на которых напали; потом ей нанесли удар, она потеряла сознание и оказалась в тюрьме, не зная, что случилось с ребенком, оставшимся в лесу.

Не зная, что ожидает ее в конце пути, она вернулась в комнату и написала на листке бумаги: «Трое маленьких детей остались в старом форте Вапассу. Помогите им, во имя Господа» и опустила его в карман. Если ее ранят или… Нужно было все предвидеть и действовать, учитывая это «если…»

Но на самом деле она была убеждена, что отправляется в этот путь только для того, чтобы разрешить мучительное сомнение: дымок? или нет? Больше всего она боялась, что поддалась обману миража.

Она нашла детей в большом зале, где они затеяли возню, и где им было просторно.

— Вы можете здесь немного поиграть, но не выходите.

— Даже на озеро нельзя? — спросил расстроенный Шарль-Анри.

— Великий Боже! — нет конечно. Я вам сказала не выходить.

— Даже в снежки поиграть нельзя?

— Даже в снежки нельзя, — повторила она. — Прошу тебя, милый мой, будь старшим братом, как Томас. Помнишь, как он говорил тебе: «Уважай правила». Мое правило такое: не выходить.

Что касается близнецов, то им положено только одно: слушаться Шарля-Анри.

И она еще раз повторила то, что ему надлежало делать, и что ему делать было запрещено, обратилась с последней молитвой к их ангелам-хранителям и отправилась на равнину.

 

Она двигалась, не имея возможности измерить расстояние, которое ей надо было преодолеть. Она не знала, отделяют ли ее от цели часы или дни пути.

Этот дымок вдалеке был таким тонким, что порой она теряла его из виду, а когда снова замечала, то не была уверена, что это не иллюзия. Можно было бы подумать, что дымок агонизирует, и если он исчезнет совсем, то это будет равносильно смерти.

Во всяком случае она потеряет безумную надежду.

К счастью от шага к шагу дымок различался все отчетливее, ее глаза, которые слезились от холода, устали вглядываться вдаль, чтобы не потерять эту голубоватую струйку, которая становилась четче и ближе на фоне черных деревьев.

На лесной лужайке люди развели огонь. Она их не видела, но их присутствие не оставляло ни малейшего сомнения.

И теперь ее одолевали другие мысли. Люди! Друзья? Враги?

Люди, которые увидев как она приближается, — странное, смутное пятно, может быть человек, может быть животное, — могли бы выстрелить в нее, словно в простую дичь.

Думая так она попала в облако тумана, который окутал ее.

«Так-то лучше», — подумала она.

Запах дыма будет служить ей указателем пути, ибо теперь он чувствовался определенно. И несмотря на возможную опасность, Анжелика дрожала от нетерпения.

Вдруг под ее ногами провалился снег.

Продвигаясь по равнине, скрытой туманом, она слишком поздно различила глубокую трещину. У нее хватило времени, чтобы вцепиться в маленькое дерево на краю.

 

 

Анжелика повисла над пропастью. Именно из этой трещины вырывался пар ленивыми струйками, расстилаясь над равниной, смешиваясь с туманом. Тут ветка, за которую она держалась, и которая была облеплена ледяной коркой, сломалась как стекло, и Анжелика полетела вниз, и упала на камни, но не ударилась, благодаря тому, что увлекла с собой густой слой снега.

Она оказалась на дне, почти похороненная лавиной, и ей стоило большого труда отыскать потерянное ружье и одну из перчаток. Снег набился в рукава, за воротник и даже под капюшон.

Делая движения пловца, она выбралась на более твердую почву и оказалась возле наполовину замерзшего ручейка.

Около нее возвышались ледяные колонны. И у подножия каскада, в данный момент застывшего и немого, расположились два индейских вигвама. Оттуда поднимался дымок, который вырываясь на равнину из трещины, выдавал присутствие жизни.

Вокруг, несмотря на свежевыпавший снег, все было утоптано. Она заметила след саней и конскую упряжь, и ей показалось, что она слышит собачий лай в глубине одной из построек.

Держа палец на спусковом крючке, она застыла настороже. Она так отвыкла от присутствия людей в течение этих долгих недель, которые давно перешли в месяцы, что она колебалась и опасалась встречи. Друзья? Враги? Индейцы или канадские следопыты?

Завеса из коры, которая заменяла входную дверь, отодвинулась. Лицо индейской женщины в повязке показалось, а затем сменилось мужским, лицом индейца, ее хозяина и господина, украшенным традиционным убором из перьев ворона. Подняв голову он смотрел на пришелицу, которая остановилась в нескольких шагах за кустами.

По его резко очерченному профилю, короткому подбородку, маленьким блестящим глазам, она узнала одного из абенакисов юга. Он напоминал Пиксаретта. Вид мушкета, казалось, его совершенно не волновал.

На всякий случай она приветствовала его на его родном языке.

— Привет тебе. Я Пенгаши из племени вапаногов. Откуда ты, дитя?

Увидев ее неясный силуэт, он принял ее за подростка.

Она указала наверх.

— Из Вапассу, оттуда.

Он щурил глаза, чтобы лучше ее видеть.

— Я думал, что все умерли. Я издали видел руины форта и домов.

Тогда она назвала свое имя и увидела, что он приятно удивлен. Она сказала, что оставила в Вапассу троих маленьких детей.

— Подойди! Входи! — сказал он, придерживая перед ней завесу. Она оставила у порога снегоходы и проскользнула внутрь вигвама. Там было тепло и уютно, хотя можно было находиться только сидя. Все было наполнено запахом дыма, хотя Анжелика и различила аромат похлебки, которая находилась в котелке, поставленном на угли; ее остатки доедали трое детей.

Это без сомнения были очень бедные люди. Она не осмелилась попросить у них еды. Пергаши рассказал, что зима застала их врасплох, они не успели закончить свой путь по направлению к Нью Хемпширу. И конечно, у него не хватило времени, чтобы добыть и закоптить достаточно мяса и рыбы для зимовки.

Он был вынужден оставить свои запасы меха у подножия дерева, в тайнике и отправился в горы, чтобы присоединиться к своему племени, но там все были точно в таком же положении. В конце концов они решили разделиться и выкручиваться самостоятельно. Его старший брат внушил ему мысль направится на север, чтобы искать убежища под покровительством белых людей из Вапассу. Но после длительного и тяжелого путешествия он встретил несколько групп абенакисов и альгонкинов, которые бродили, не зная пути и уверяли, что форт Человека-Грома разрушен и что там не осталось ни единой живой души.

Он продолжил путь, однако, не желая верить, издали заметил почерневшие руины, но прежде чем отправиться в новом направлении, поскольку запасы были на исходе, он решил найти спокойное место для стоянки и расставить вокруг ловушки, в надежде поймать хоть какую-нибудь дичь, что было редкостью в это время года.

Они разбили лагерь три дня спустя. Он был занят ловушками и раздумьями, куда направиться, и не подумал подойти поближе к Вапассу.

Он хотел продолжать путь в северном направлении и оставить семью в убежище в Ришелье или в форте Святой Анны.

Рассказывая, он покуривал свою трубочку и довольно покачивал головой.

— Ришелье? Форт Святой Анны? Но это ведь очень далеко, — заметила Анжелика. — Почему бы вам не пойти в Квебек? Это ведь гораздо ближе.

Он помотал головой. Он слышал, что армия нового губернатора зимовала в фортах Ришелье и на озерах Сан-Сакреман, Шамплейн, и что осенью барки не прекращали курсировать оттуда в Монреаль и обратно, перевозя припасы.

Ему будет не только спокойно вместе со своими, но и по весне он сможет принять участие в большой войне против Пяти Наций ирокезов.

Внезапно он спросил, как зовут детей, которые были вместе с ней, и узнав, что одного из них зовут Шарль-Анри, он обрадовался.

— Шарль-Анри! Шарль-Анри! — повторил он несколько раз.

Потом он наклонился к ней как заговорщик: «Я деверь Дженни Маниго», — доверительно сказал он.

Оказалось, он был братом Пассаконавая, вождя памакуков, который вырастил Дженни.

Пенгаши считал, что его старший брат напрасно воспитывал француженку.

Мы в самом начале все сказали ему, мы, его друзья, его семья. «Брат мой, берегись, — повторяли мы. — Ты напрасно украл ее, и наши белые братья из Канады теперь могут объявить нам войну». Тогда он спрятался в Зеленых Горах, но позже он дал мне знать, что понял, что пленная француженка была той же религии, что и англичане, она была из тех, кто распял Господа нашего, Иисуса Христа, и что по этой причине ее соотечественники считали бы ее узницей, если бы он отдал ее им. И французы обменяли бы ее на других индейцев. И он понял, что никто не придет ее у него отнимать, если он сможет обмануть одних и других.

В последний раз, когда Пенгаш видел брата, вождя Пассаконавая, он готовился к отъезду со своей семьей — Дженни и их ребенком, ее дочерью и их кузеном, который потерял всю родню в ходе войны короля Филиппа.

В Зеленых Горах зима была очень сурова. Он хотел приблизиться к берегу, стараясь не привлекать внимания колонистов-англичан, которых становилось все больше и больше, они двигались в леса в горах и видели повсюду, стоило им заметить индейское перо, участников Северной войны в Канаде, французов и абенакисов, только и мечтающих, чтобы снять с них скальп.

Пассаконавай не был крещен; как Пенгаши, который и сам, и его семья, были христианами. Пассаконавай не доверял белым людям, которые могли забрать у него Дженни; французов — потому что она была их национальности, англичан, потому что она разделяла их религию. Он будет счастлив, когда Пенгаши принесет ему новости о сыне.

— Если ты направишься на север, то не скоро увидишь брата и передашь новости о сыне Дженни, — сказала она ему.

Но потеря времени и длинное расстояние не волновали индейца. Во всяком случае военная компания против ирокезов обязательно приведет его и его семью в края, где находится его брат.

Когда ирокезы будут побеждены, Пенгаши сможет заняться сбором коллекции скальпов англичан, что вынудит его отправиться к границам Нью Хемпшира и Зеленых Гор. И тогда он воспользуется несколькими днями, чтобы найти своих и навестить их.

В вигваме Пенгаши было две женщины. Та, которая была помоложе, кормила младенца. Это была старшая дочь; муж которой был убит упавшим деревом во время их перехода.

Другая, жена хозяина; наблюдала за Анжеликой, и взгляд ее не был особенно приветливым. Несмотря на тесноту, она принялась натирать волосы медвежьим жиром; как и все индианки она следила за своей прической. Хотя ситуация была суровая, она не желала отодвигать в сторону свои привычки. Она спросила Анжелику, не найдется ли у нее расчески, потому что ее собственная сломалась.

Пенгаши приказал ей замолчать, и Анжелика поняла, что он недоволен тем, что она тратит медвежий жир, тогда как запасы провизии были на исходе.

Ее старшая дочь, молодая вдова в свою очередь попросила у Анжелики корпию для новорожденного. Она тоже обвиняла зиму в том, что она помешала запастись камышовым пухом и опилками для подкладок ребенку, и он портил меха. Ее тоже прервал хозяин. Он вспомнил, что обе женщины очищали от жира головы при помощи этих самых опилок, для того, чтобы вымыть волосы и снова натереть их жиром. Ему надоели проблемы с их прическами. Волосы! Все время их волосы! А есть нечего.

Но мгновение спустя он сам обратился к Анжелике с просьбой снабдить его алкоголем и одеялами, так как в свое время он не раздобыл этого у голландцев.

Анжелика пожалела, что не взяла с собой огненную воду. Она отправилась в путь, почти уверенная, что мираж обманывает ее, что не подумала запастись этим товаром, таким удобным для обмена. Она снова начала объяснять ситуацию. Она была в старом форте одна с тремя детьми, один из которых — Шарль-Анри. У них были дрова, но еда почти закончилась. Она ждала помощи, она думала, что человек, ушедший за подмогой, должен вернуться. Но никто не приходил. А снег почти завалил их убежище и скрыл ловушки.

Продолжая говорить, она не могла отвести взгляда от большого куска медвежьего жира и от остатков маисового супа, которые дети налили собаке.

С тонкостью свойственной индейцам, Пенгаши понял значение ее мимики. Он докурил трубочку и сказал Анжелике следовать за ним.

Оказавшись снаружи, он направился ко второму вигваму и дал ей знак войти внутрь. Там были два старика: мужчина и женщина, они чинно сидели у огня. Они курили глиняную трубку. У очага суетилась девочка лет двенадцати. Она старательно очищала шкуру от жил и последних кусочков мяса и кидала их в котелок.

Анжелика и хозяин сели. Он объяснил родителям, кто она такая и зачем пришла. Они слушали, продолжая потихоньку курить, и ни один мускул на их лицах не дрогнул, так что было непонятно, слышали ли они то, что говорил им сын. А он не торопился, он отдавал дань уважения своим предкам.

Глядя на маленькую индеанку, которая сидела согнувшись возле огня, Анжелика удивилась, потому что поняла, что глаза у девочки светлые, а волосы, хоть и смазанные жиром и украшенные традиционной повязкой, — должны быть рыжими. Еще одна маленькая англичанка-пленница.

— Мой брат был без ума от своей пленницы. Я тоже решил иметь такую в своем вигваме. Несколько лет назад мы сделали набег на одну деревню, в ходе войны с Черными Одеждами, и я взял эту девчонку. Она была такая маленькая и беленькая. Я сам обул ей первые мокасины. Я сделал их в ходе нашего отступления, а мы должны были скрыться очень быстро, потому что погоня была у нас на пятках. Некоторых пленников пришлось убить, они не выдерживали темпа пути. Но я-таки сделал мокасины. А совсем скоро она вырастет и станет моей женой. Вот почему Ганита ее не любит. А пока что она служит моим родителям.

Анжелика слушала его, придавая больше значения его жестам, нежели его словам.

Он прошел внутрь вигвама, потом вернулся, вышел наружу и притащил оттуда внушительный мешок. Старательно прикрыв вход, он приказал резким голосом молодой служанке подбросить дров в огонь, потом он старательно раскрыл мешок и вытащил оттуда большой кусок розоватого мяса.

— Я вчера неплохо поохотился. Это молодая лань. Но жене я сказал не все. Она хотела бы закатить пирушку. У нее нет мозгов. Мои родители не скажут ей. Они меня одобряют. Зима это лютый и коварный враг, и к войне с ним всегда необходимо подготовиться.

Он извлек из угла обломок сабли и умело отрезал большой кусок, который завернул в кожу и приказал служанке зашить его, что она и сделала довольно ловко. Затем он снова притащил с улицы мешок и достал оттуда две репы и ложку, глубокая часть которой была перевязана шкуркой. Открыв ее, он бережно пересчитал черные или коричневатые частички.

Он колебался, он отсчитал три или четыре кусочка, затем, одумавшись, он наполнил ложку еще один раз, встряхнув мешок, и сказал Анжелике протянуть ладони. Насыпав туда свое богатство, он сказал:

— Когда будешь варить похлебку, кинь туда эти маленькие дары леса. Они предохраняют от земляной болезни.

Он имел в виду цингу.

Она расплакалась в благодарностях.

— Я — деверь Дженни Маниго, — ответил он, словно это родство обязывало его перед ней. — Есть у тебя что-нибудь, что я мог бы ей передать? Мой брат всегда обвиняет меня во лжи. А так он убедится, что я сказал правду.

Анжелика поискала, что могла бы переслать подруге. Лучше всего — записку. Но здесь не было ни бумаги, ни чернил. Драгоценности Анжелика не носила, разве что кольцо на пальце. Она сняла его и протянула индейцу; он спрятал его на груди.

— Ты можешь дать мне ружье? — спросил абенакис. — Я должен иметь ружье, ведь я — христианин.

Этот подарок не стоил ей многого, ведь в арсенале Ваймона Уайта оружия было полным-полно.

— У меня тоже есть кое-что, это Дженни передала для сына. Но эта Ганита, похоже украла его у меня, во всяком случае, я нигде не могу это найти, — сказал абенакис. — Приходи через три дня. Кто знает? Может при помощи ружья и при покровительстве духов мне удастся раздобыть еще мяса, тогда я поделюсь с тобой.

Хоть и христианин, он предпочитал полагаться на духов, если речь шла об охоте.

Она обещала принести огненной воды и одеяло для его матери, а также корпию для ребенка.

 

Она так радовалась, что несет дополнительное пропитание, что обратная дорога показалась ей легкой и быстрой. Она еще до наступления ночи добралась домой.

С облегчением она прижала к сердцу детей. Какие они были смелые, если, будучи такими маленькими, смогли ее дождаться, не боясь, не шаля и не делая глупостей.

— Мы поели и заснули, — сказал Шарль-Анри.

Она решила, что расскажет ему о его матери попозже.

Этот Пенгаши озаботил ее своими планами. Сумеет ли он добраться до Зеленых Гор? Удастся ли ему достичь миссионерских поселений севера? Через несколько дней она сходит к нему.

Но через несколько дней поднялся ветер. Сухой, ледяной, словно швыряющий стальную пыль над равниной. Она взглянула за окно и поняла, что не сможет сделать ни шагу, ее собьет с ног порывом. Вот почему Пенгаши устроил свое поселение как можно глубже.

Наконец, в один прекрасный день ветер стал стихать. Она подождала, и решила на следующее утро отправиться в путь, прихватив бутыль огненной воды, расческу, корпию и два одеяла для стариков. Но утром оказалось, что пошел снег. Боясь заблудиться, она провела дома еще два дня. Наконец буря утихла. Ветер прекратился, снег перестал.

Горизонт снова был открыт, и она различила, в каком направлении двигаться.

Она снова строго наказала Шарлю-Анри следить за детьми, подмела как могла снег у порога, и отправилась на равнину. Против всякого ожидания оказалось, что следы ее прежнего перехода худо-бедно сохранились. Но туман и облака не позволяли различить струйку дыма.

Снова пошел снег.

На этот раз она прихватила колышки, чтобы метить свою дорогу, но теперь она жалела, что не взяла палочки подлиннее; снег шел так густо, что грозил засыпать ее вешки.

Несмотря на снегоходы она увязала по колено. Как и в первый раз она не заметила трещины и упала вниз. Лавина снега смягчила падение, но на этот раз она не потеряла ни перчаток, ни оружия.

Внизу все изменилось, все было засыпано снегом — деревья, кустарники, камни.

Но вигвамов и след простыл.

«Они переехали…»

Подойдя ближе, она заметила круглую форму одного из жилищ, и так образовалась, что не обеспокоилась отсутствием дыма. Она крикнула, но не получила никакого ответа. Она подошла ближе и отодвинула входную завесу. Внутри она увидела, как и в первый раз, двух стариков — он был в меховой шапке, она — в повязке.

Она поздоровалась. Тонкая снежная пыль, проникнув через дыру в крыше, обсыпала очаг и лица людей, подчеркивая темные одежды.

Они, казалось, не обращали ни малейшего внимания на снег и смотрели внимательно в одну точку.







Последнее изменение этой страницы: 2017-02-19; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 34.204.189.171 (0.038 с.)