ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Нью-Йорк, Бруклин, воскресенье, раннее утро, 11 марта 1945 года



 

Анна проснулась, когда за окном светало. Посмотрела на часы. В Дрездене как раз миновал воскресный полдень. И в Кенигсдорфе близ Кельна тоже. Сейчас она сидела бы на кухне над ведром и чистила картошку, время от времени от скуки бросая очистки в лежащую у печки Стопку и стараясь не слышать треска радиоприемника, из которого круглосуточно звучали речи Геббельса и Гитлера под аккомпанемент проклятий тетки Аннелизе. Еще позавчера она воспринимала такую жизнь как наказание за грехи. А сейчас ей вдруг захотелось вернуться на кухню в тихий теткин дом.

Она встала и на цыпочках подошла к окну. Села на подоконник, закурила. На здании, стоявшем у входа в парк, мигала огромная неоновая реклама. Анна осторожно открыла окно и услышала звонкие птичьи трели. Она не помнила, когда в последний раз слышала птиц. Во время войны ведь и они погибают. И неона в Германии нет. Это все походило на прекрасный сон, и ей не хотелось просыпаться. Она закрыла глаза и мысленно вернулась в Дрезден, в Анненкирхе. Это было совсем недавно. Еще и месяца не прошло. Она приложила руку к груди. Сердце билось. Закусила губы. Сильнее. Еще сильнее. И только ощутив соленый привкус крови, открыла глаза. Она действительно жива. Это не сон...

Она оглядела комнату. Просторную, благоухающую лавандой. Маленькие льняные подушечки, наполненные высушенными стеблями и цветами лаванды, лежали повсюду. Больше всего их было в ванной, оклеенной бирюзовыми обоями. Унитаз и ванна на этом фоне выглядели ослепительно белыми. Как и фаянсовое биде, которое само по себе, в этой скромной обстановке, казалось роскошью. Стэнли вчера эта роскошь здорово позабавила.

Анна перевела взгляд на большой шкаф у входа в крошечное помещение, похожее на клетку, где были чугунная раковина, стеллаж с розовой занавеской и газовая плита. У нее была единственная комната с кухней во всем трехэтажном здании! Астрид, владелица дома, не уставала это подчеркивать, когда перечисляла Анне все достоинства ее «нового гнездышка»...

 

Астрид Вайштейнбергер, женщина лет шестидесяти, встретила их вчера вечером на ступенях своего типично американского дома, который в Германии сошел бы в лучшем случае за дачу. Она была в черном платье с глубоким декольте, а на шее у нее красовалось бриллиантовое колье. Она представилась как подруга Адрианы, жены Артура, издателя газеты «Нью-Йорк таймс», не называя их фамилии. Видимо, сам факт, что Артур «издатель», с ее точки зрения, должен был произвести на будущую жиличку впечатление. И тут же добавила, повысив голос: «Я еврейка, и моя семья в Европе сильно пострадала от немцев. Вы ведь немка, не так ли?». Стэнли взял Анну за руку.

– Пойдем отсюда, – шепнул он ей на ухо, – ты не обязана это слушать! Переночуешь у меня.

Анна застыла с протянутой для приветствия рукой и молчала. Стэнли встал между нею и Астрид Вайштайнбергер и сказал:

– Насколько мне известно, издатель «Нью-Йорк таймс» перевел на ваш счет квартплату за шесть месяцев проживания гражданки Германии госпожи Бляйбтрой. Нас не интересует, точнее, меня не интересует, ваша национальность. Так же, как и судьба ваших родственников в Европе. Короче говоря, мне на это наплевать. Мне это глубоко безразлично, госпожа Вайштайнбергер. Я сейчас позвоню издателю «Нью-Йорк таймс» и проинформирую его о том, что контракт с вами из-за вашего поведения аннулирован. Я также потребую, чтобы вы вернули деньги с процентами. И за наше такси на Манхэттен заплатите тоже вы. А еще – за моральный ущерб, нанесенный вашими словами мисс Бляйбтрой.

Астрид Вайштайнбергер спокойно, с непроницаемым выражением лица выслушала Стэнли. Потом обошла его и, обращаясь к Анне, сказала по-немецки, без малейшего акцента:

– Знаете, мой отец родился в Ульме. А младший брат ходил в одну школу с Эйнштейном. Вы знаете, кто такой Эйнштейн? Это очень умный немец. Хоть и еврей. Не слушайте этого журналистишку. Все они умеют красиво говорить. А пишут еще лучше, да только всё глупости. Пусть звонит хоть самому черту. А у меня вам будет хорошо. Я приготовила для вас комнату с кухней. Вам нравится этот парень? Правда?! Какой-то он тощий, лысоватый. Староват для вас...

С этими словами Астрид подала Анне руку и повела вверх по лестнице, будто Стэнли и тут вообще и не было.

– Успокойся, – сказала Анна, повернувшись к нему. – Госпожа Вайштайнбергер меня вовсе не обидела. Иди сюда...

Стэнли послушно подошел, и она нежно поцеловала его в лоб.

– Ты совсем не лысый, – прошептала она ему на ухо.

Они поднялись на третий этаж и прошли через узкий холл к большому горшку с фикусом, стоявшему на полу у окна. Астрид Вайштейнбергер открыла дверь и с гордым видом пригласила их в комнату. С этой минуты она говорила только по-немецки, продолжая делать вид, будто не замечает Стэнли.

– Это моя самая любимая комната. С кухней! Только для вас. Вам здесь будет хорошо, фрейлейн. Но у нас есть несколько условий...

Она подняла вверх руку и стала отгибать пальцы.

– Первое: никакого радио после десяти тридцати вечера. Второе: выключать свет, выходя из комнаты. Я не собираюсь платить лишнее этим жуликам из «Кон Эдисон»[7]. Третье и последнее, но самое важное: не курить в постели! Кузен моего последнего, увы, покойного мужа, заснул с сигаретой, сгорел сам и, что гораздо хуже, спалил весь дом. Он был поляк. И пьяница. Вам все понятно, фрейлейн?

Анне все было понятно, в отличие от Стэнли. Но после короткого разговора за закрытой дверью в ванной, у биде, он сдался, согласившись, что хотя госпожа Астрид Вайштейнбергер чересчур эмоционально высказалась в адрес немцев, Анне здесь действительно будет хорошо. В заключение он сказал:

– Я приеду в понедельник утром, часов в десять, и отвезу в редакцию. Если что, звони, в любое время. Если тебе будет здесь плохо или кто-нибудь обидит тебя, или просто заскучаешь по Стопке, звони, – повторил он, оторвал кусок туалетной бумаги и записал на нем номер телефона.

– Стэнли, ты никогда не поймешь, что для меня сделал! Я сама еще это не до конца понимаю. А ты не поймешь никогда. Знаешь, Стэнли, когда-нибудь я сфотографирую благодарность. Воплощение благодарности. Я не смогу тебе это сейчас объяснить... Но когда-нибудь у меня получится, слышишь?! Благодарность! Только для тебя... – сказала Анна и прижалась к нему.

Он ушел вместе с Астрид Вайштейнбергер, и Анна осталась одна. Она лежала на кровати, ела апельсины и плакала...

 

В постель Анна вернулась с зажженной сигаретой, нарушив условие Астрид Вайштейнбергер. Заснуть она не могла. Вслушивалась в звуки незнакомого города, но, кроме шума воды в трубах и чириканья птиц за окнами, ничего не слышала. Нью-Йорк ассоциировался у нее с чем угодно, только не с поющими трубами и чириканьем птиц. Ей хотелось поторопить время, и она с трудом дождалась, когда в комнате стало светло. Завязала шнурки, набросила пальто, вынула из чемодана фотоаппарат и вышла из комнаты. Осторожно, почти на цыпочках, спустилась по лестнице, замирая при каждом скрипе ступенек. Ей не хотелось сейчас никого видеть и ни с кем говорить – она решила просто выбежать на улицу и побыть с этим городом с глазу на глаз. Осторожно повернув в замке ключ, Анна спустилась по узким ступеням на тротуар. И вдруг услышала вдалеке звук сирены.

 

Она бежала по улице, а звук сирены становился все громче. Она бежала все быстрее, крепко сжимая руку Лукаса. Ее мать поторапливала их. Они бежали со всех ног. Потом Лукас упал, и она немного протащила его по тротуару, а когда остановилась и подняла с земли, увидела, что форма гитлерюгенда, в которую он одет, запылилась, а сам он улыбается. «Я больше не упаду», – сказал он виновато. И они побежали дальше...

 

– Вы что, с ума спятили?! – услышала она громкий крик. – Вам жить надоело?! Бросилась прямо под колеса...

Молодой мужчина опустился возле нее на одно колено и шарил по асфальту в поисках своих очков.

– Что же мне теперь делать?! – говорил он скорее себе, чем ей. – Без очков я ничего не вижу. Даже лица вашего разглядеть не могу. С вами все в порядке? Как вы себя чувствуете? Может, вызвать... – И вдруг громко рассмеялся. – Нет, пожалуй, «скорую помощь» я вызывать не буду. Скажите что-нибудь! Вы в порядке?

– Простите меня. Я думала, это самолеты. Я бежала с Лукасом в бомбоубежище, – сказала тихо Анна.

– Куда вы бежали?! Какие самолеты, какой Лукас? Что вы мне рассказываете? Вы были одна. Бежали по тротуару. И вдруг выбежали на перекресток, прямо под колеса кареты «скорой помощи». Я перехватил вас в последний момент. Может, все же позвать врача?

– Нет! Пожалуйста, не надо. Все хорошо. Спасибо вам и извините. Все в порядке. Я заплачу за ремонт ваших очков. Все-хорошо-прошу-прощения-спасибо, – в одно слово выпалила Анна.

– Тут уже нечего ремонтировать, – прервал он ее, показывая свои разбитые очки с треснувшей оправой. – Впрочем, они были уже старые и слабые. Не берите в голову. Вставайте. Если, конечно, можете, – сказал он и подал ей руку.

Она поднялась и стала отряхивать пальто.

– Еще раз прошу простить. Не знаю, что это на меня нашло.

– Вы живете где-то поблизости? Я провожу вас. Куда вам?

– Точно не знаю, где-то здесь, неподалеку. Из моего окна видны платаны и клены в большом парке. И еще большая неоновая реклама. Если ехать туда на машине и сворачивать с Флэтбуш-авеню, то рядом находится больница.

– Я понял. Этот парк называется «Парейд Граундз». Вы, должно быть, живете на Вудруфф-авеню или на Крук-авеню. Это недалеко от моего дома. Я живу на Вудруфф. И тоже вижу из окна этот парк. «Скорая помощь» наверняка возвращалась в больницу, которую вы проезжали. Давно здесь живете? Я вас здесь раньше не встречал.

– Со вчерашнего вечера.

– Вот оно что! Теперь понятно. А где вы жили раньше, можно спросить?

– Последние несколько дней недалеко от Кельна, но вообще-то я из Дрездена.

– Где, извините?! – воскликнул он удивленно.

– В Дрездене. В Германии. Я немка...

– В том самом Дрездене?!

– Что вы имеете в виду?

– Ну, в том... в том, которого нет?!

– Как это нет?!

– Последние несколько дней, – задумчиво произнес он, проигнорировав ее вопрос. – Вы не ошибаетесь? Извините, вы были там в феврале, когда...

– Да, была, – прервала она. – Я заплачу вам за очки. Когда я вас встречу или когда вы меня встретите в следующий раз

– Меня зовут Натан. Забудьте об очках. Я все равно хотел купить новые. Это ерунда. Мелочь. Как вас зовут?

– Анна. Здесь рядом есть церковь?

– Церковь? Здесь? – ответил он удивленно. – Здесь множество церквей. Какая вам нужна? То есть какой религии?

– Все равно. Дело не в религии. Я просто хочу пойти в церковь.

– Тогда вы наверняка наткнетесь на какую-нибудь из них. В этом квартале больше церквей, чем школ, но сейчас они еще закрыты. Откроются часам к десяти.

– Простите, мне нужно сейчас побыть одной. Когда-нибудь я вам это объясню.

– Конечно, конечно, – кивнул он, – в этом городе все любят одиночество, а даже если и не любят, все равно одиноки...

Она торопливо пошла прочь. Потом остановилась и оглянулась. Мужчина все еще стоял там, где она его оставила.

Домой она вернулась уже в сумерках, весь день без определенной цели пробродив по окрестностям. Она не была уверена, но, как ей показалось, из Бруклина она вышла только один раз. Добралась до огромного моста, пешком его пересекла и оказалась на Манхэттене. Она была единственной, кто шел по мосту пешком. Мчавшиеся мимо автомобили сигналили ей. Пройдя через, казалось, бесконечный, мост, она присела на деревянную скамейку, чтобы перевести дух, прямо перед собой увидела надпись «Франкфурт-стрит» и улыбнулась.

Анна вернулась в Бруклин по противоположной стороне моста, глядя на воду. Она не знала, река ли это, или уже океанская бухта, и просто шла на север. Потом ненадолго углублялась в боковые улочки, проходя мимо невысоких, похожих друг на друга, тесно стоявших домов и магазинчиков с выставленными на тротуар лотками с товаром. На дверях и витринах были итальянские, греческие, русские, испанские, арабские, польские, еврейские надписи. Некоторые языки она даже не могла распознать. В какой-то момент остались в основном польские. Как на старых, коричневатых, выцветших фотографиях из альбома бабушки Марты. Она решила не возвращаться с этой улицы на набережную и вскоре наткнулась на замусоренную станцию метро. На двух перекрещенных табличках прочитала: «Гринпойнт авеню», «Манхэттен авеню». Из метро вывалила толпа людей. Она внимательно вглядывалась в лица: женщины в разноцветных платках, мужчины с усами, в синих беретах или шляпах, дети в слишком длинных, до щиколоток, пальто, словно пристегнутые короткими поводками к матерям. Совсем как на бабушкиных фотографиях из польского Оппельна! Она смешалась с толпой и шла так до самых ступеней, ведущих в церковь, но не вошла. Ей хотелось сегодня попасть в церковь, но там не должно было быть ни души...

От церкви на Гринпойнт по лабиринту одинаковых улочек она спустилась к какому-то водоему. Это не могла быть река, скорее море или огромное озеро. От усталости она не чувствовала ног. Села на бетонный парапет. Дул сильный ветер, она подняла ворот пальто и, укрываясь от ветра, закурила. От маленькой пристани как раз отчаливал паром с огромной надписью на борту «Jamaica Bay Ferry Service».

Последний раз она плавала на корабле в конце июля тридцать седьмого года, когда отдыхала с родителями на острове Сильт. Кто мог знать, что тот незабываемый вечер на пляже изменит всю ее жизнь. Впрочем, иногда ей кажется, что отец об этом знал.

Паром удалялся, пока не исчез за горизонтом. Анна бросила окурок в воду, прижала к себе фотоаппарат и вернулась на улицу. Начинало темнеть. Ей хотелось вернуться домой до заката. И хотя она торопилась, когда до нее доносилась сирена «скорой помощи», Анна останавливалась, отходила к стене или ближайшему дереву, закрывала глаза и затыкала пальцами уши.

Часа через два она добралась до Флэтбуш авеню. Улицу ярко освещали мигающие неоновые огни и свет фар. По обе стороны мостовой по тротуарам двигались шумные толпы людей. Когда на Вудруфф авеню она увидела здание больницы, свернула налево. Пройдя несколько сот метров, почувствовала, что шума здесь почти не слышно. Тишину нарушали лишь проезжавшие изредка автомобили. Она узнала очертания платанов и кленов в парке.

И вдруг сообразила, что, уходя утром, не взяла ключ от входных дверей. Постучалась. На пороге появилась Астрид Вайштейнбергер в черном шелковом халате, с длинной сигаретой в зубах и бокалом вина в руке.

– А вот и ты, детка! Экскурсия по городу, да? – спросила она. – Тут тебя уже все ищут. Редактор этот звонил уже, наверное, тысячу раз. И моя подруга Адриана тоже, – говорила она, не вынимая сигареты изо рта. – А примерно час тому назад приходил один небритый еврей. Назвался Натаном. Очень странный. Расспрашивал о тебе. Принес какой-то документ с твоей фотографией. Водительские права, что ли? Якобы нашел утром в кустах. Кто в наше время роется в кустах?! Наверное, это извращенец. Будь с ним осторожна! Очень странный – и почти слепой. Держись от него подальше...

Анна пошарила в карманах пальто. Паспорт, который ей вернул в самолете Стэнли! Должно быть, он выпал, когда тот человек толкнул ее на улице.

– Он оставил документ? – спросила она испуганно.

– Нет, не захотел. Очень недоверчивый. Сказал, придет завтра. Ты мне расскажешь об этих кустах, малышка?

– Как-нибудь в другой раз, госпожа Вайштейнбергер. Сегодня я очень устала. В другой раз...

– Как угодно, фрейлейн, – злобно ответила та по-немецки.

Анна поспешно поднялась вверх по лестнице. Вошла в комнату, сбросила пальто, легла на кровать и мгновенно заснула.

 





Последнее изменение этой страницы: 2017-02-17; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.238.184.78 (0.015 с.)