ТОП 10:

Процессы в «правовых государствах»



 

С: Ну хорошо, правовые рамки союзнических трибуналов, возможно, действительно были сомнительными, но ведь процессы, проведённые впоследствии в Германии — правовом государстве, — пришли к тем же самым выводам. В первые годы после войны Германия не была суверенным государством, однако позднее, после подписания в 1955 году переходного договора, Западная Германия получила частичный суверенитет, и ситуация изменилась.

Р: На самом деле Германия в то время тоже не была такой уж суверенной. Взять хотя бы оговорки о вражеских государствах в Уставе ООН, действительные и сейчас, в 2005 году. Это статьи 53 и 107 Устава Организации Объединенных Наций, в которых бывшие враги союзников-победителей во Второй мировой войне, то есть Германия, Япония и их союзники, подпадают под действие особого закона. В то время как все остальные бывшие «вражеские государства» заключили со странами-победителями мирные договоры, аннулировавшие действие этого особого закона, Германия этого так до сих пор и не сделала, даже после объединения Германии в 1990 году.

Статья 53 разрешает применение силы по отношению к Германии странами-победителями, не получая при этом одобрения Совета безопасности ООН. Единственным требованием является заключение соглашения между странами-победителями относительно «возобновления агрессивной политики со стороны любого такого государства». То, возобновляет ли Германия агрессивную политику (не агрессивную войну!), а если да, то когда, решают страны-победители исключительно по своему усмотрению.

В статье 107 говорится следующее: «Ничто в настоящем Уставе не должно делать недействительным или препятствовать действиям в отношении какого-либо государства, которое во время Второй мировой войны было врагом какого-либо государства, подписавшего настоящий Устав, принятым или санкционированным в результате этой войны правительствами, ответственными за данные мероприятия».

Большинство учёных юристов полагает, что данная формулировка распространяется только на мероприятия, предпринимаемые во время войны или при оккупации. Однако нынешний вид этой статьи позволяет трактовать её по-разному. Следовательно, мероприятия, предпринимаемые странами-победителями (в том числе — сегодня) не обязаны соответствовать нормам международного права, изложенным в Уставе ООН. Но и в таком случае все мероприятия, предпринятые против Германии во время и после войны в обход международного права — выселение, депортации, принудительный труд[1008], конфискация и разрушение промышленности[1009], похищение людей и кража патентов — не могут быть оспорены с юридической точки зрения.

С: Но вы, конечно, не можете всерьёз утверждать, что страны-победители станут использовать эти положения сегодня.

Р: Во время холодной войны оговорки о вражеских государствах не представляли собой серьёзную угрозу для Германии из-за отсутствия единства между странами-победителями. Вдобавок они были симптомом нерешённого немецкого вопроса и тем самым — при большой доброжелательности — даже могли быть полезными для немецкой политики[1010]. Но сегодня эти оговорки висят у Германии камнем на шее, не давая ей свободу действия во внешней политике.

Неоспоримость судебных процессов, проведённых странами-победителями, если смотреть с юридической точки зрения, была жёстко и не совсем обычно закреплена в переходном договоре, заключённом между тремя западными странами-победителями и Федеративной Республикой Германии в 1955 году. В статье 7 параграфе 1 данного договора говорится следующее: «Все приговоры и решения по судебным делам, вынесенные в Германии судом или судебным органом трёх стран или какой-либо из них, так же как и те, что будут вынесены позже, остаются юридически обязательными и действительными во всех отношениях в соответствии с немецким законом и должны трактоваться немецкими судами и органами власти соответствующим образом»[1011].

Таким образом, одним из условий предоставления западной Германии частичного суверенитета было признание судебных решений всех судов, проведённых в военных трибуналах союзников-победителей, за неоспоримую истину. Кроме того, все немецкие суды и органы власти в своих решениях и постановлениях должны руководствоваться историческими «фактами», полученными на союзнических процессах. В договоре об объединении Германии за 1990 год подчёркивалось, что правительство объединённой Германии признаёт, что этот параграф остаётся в силе[1012].

С: То есть «истина», установленная на Нюрнбергском процессе, была юридически признана «неоспоримой» ещё в 1955 году?

Р: Да. Отсюда и тянется холокостная доктрина об «общеизвестных фактах», подробно о которой мы поговорим несколько позже. В нынешней Германии эта доктрина просто вышла из-под контроля. Но это ещё не всё. Вот что говорится в статье 139 основного закона Германии: «Положения основного закона не могут влиять на законы и распоряжения, принятые в связи с “освобождением немецкого народа от национал-социализма и милитаризма”».

С: А вы что, против освобождения немецкого народа?

Р: Вопрос не в том, действительно ли немецкий народ нуждался в «освобождении» от национал-социализма и «милитаризма», а в том, должны ли произвольные законы союзников, относящиеся к периоду оккупации, быть выше основного закона Германии, так же как и прав человека, которые тот гарантирует. Как-никак, Германия в случае необходимости не может сослаться ни на какое надгосударственное действующее международное право, поскольку вышеупомянутые оговорки о вражеских государствах отнимают у Германии именно это право[1013].

При чтении статьи 139 основного закона Германии у людей от удивления могут глаза на лоб полезть; многие могут подумать, что это какая-то устаревшая статья из первых дней существования Западной Германии и что сегодня на неё никто не обращает внимания. Но это далеко не так. Летом 1990 года был ратифицирован так называемый «Договор два плюс четыре», заключённый между двумя германскими государствами и четырьмя странами-победительницами во Второй мировой войне, который позволял ФРГ и ГДР объединиться в одно государство. При этом было отредактировано несколько статей из западногерманского основного закона, заменявшего собой конституцию Западной Германии. Так, например, из основного закона была удалена старая статья 23, позволявшая другим частям немецкого народа присоединяться к юрисдикции основного закона. Кроме того, была изменена статья 146, заключительная статья основного закона, в которой первоначально говорилось, что данный основной закон теряет силу в момент вступления в действие конституции, принятой воссоединённым немецким народом свободным волеизъявлением. За этим стоит тот факт, что основной закон не был одобрен немецким народом на референдуме, а был всего лишь согласован между тремя западными союзниками и рядом немецких послевоенных политиков. С этой точки зрения данный основной закон (а значит, и вся система ФРГ) не имеет демократической законности и противоречит международному праву.

В свете столь радикальных изменений немецкого основного закона, осуществлённых в 1990 году, встаёт справедливый вопрос о том, почему в то же самое время не была изменена или удалена антагонистическая статья 139. Ключ к разгадке даёт совместное письмо премьер-министра ГДР Вольфганга де Маизьера и министра иностранных дел ФРГ Ганса-Дитриха Геншера, адресованного четырём странам-победителям во Второй мировой войне. Во втором пункте этого письма говорится следующее: «Мемориалы, возведённые на немецкой земле и посвящённые жертвам войны и диктатуры, будут почитаться и охраняться немецкими законами»[1014].

Вы можете спросить, что тут такого. А вы взгляните на письмо, составленное баварской администрацией государственных замков, парков и озёр. В ответ на письмо одного немецкого гражданина, спрашивавшего, почему мемориальные плиты в бывшем концлагере Флоссенбюрг, на которых было высечено крайне завышенное число жертв, не были заменены плитами с более точным числом, данное ведомство ответило следующее: «Изменение или замена всех этих мемориальных плит и стеклянных окон приведёт к неоправданным расходам. Кроме того, между Федеративной Республикой Германии и Францией существует соглашение от 23 октября 1954 года (Bundesanzeiger Nr. 105 от 4 июня 1957 года), согласно которому мемориал следует постоянно содержать в том виде, в котором он существовал на момент подписания соглашения, так что какие-либо изменения невозможны и по юридическим причинам»[1015].

Вполне возможно, что аналогичные соглашения, запрещающие вносить какие-либо изменения в мемориалы, существуют у Германии и с другими странами.

Итак, подведём итоги:

— В случае международного кризиса Германия из-за национальных и международных правооснований бывших стран-победительниц рискует потерять все суверенные права современного государства.

— Кроме того, Германия связана историческими «общепризнанными фактами», установленными мстительными трибуналами союзников, посредством ряда договоров, предоставивших ей частичный суверенитет. Данное обязательство — придерживаться исторической точки зрения победителя как неоспоримой истины — было продлено в 1990 году договором об объединении Германии, а также рядом двухсторонних договоров.

— Пересмотр исторической картины не только оправдает Германию по ряду ключевых моментов, но и станет тяжелейшей исторической ношей для стран-победительниц. Не исключено, что страны-победительницы оценят такого рода пересмотр (который предоставит Германии свободу действий как во внутренней, так и во внешней политике), как возобновление агрессивной, реваншистской политики. Германию обвинят в том, что она стремится избавиться от висящего на ней исторического бремени для того, чтобы впоследствии потребовать материальных, экономических и территориальных компенсаций за несправедливости, причинённые ей в прошлом. Даже если Германия и не выдвинет таких требований, её всё равно будут подозревать в подготовке такого рода политики при помощи исторических ревизий. Официальная поддержка немецким правительством ревизионизма (или просто терпимость по отношению к нему) может вызвать у стран-победительниц впечатление о том, что тем самым создаётся угрозу миру и мирному сосуществованию народов.

— Если добавить ко всему этому пугающие картины Германии начала девяностых, с горящими домами «политических эмигрантов» и со скинхедами, выкрикивающими «Хайль Гитлер!», то тогда вполне можно понять травлю Германии, развёрнутую средствами массовой информации в те годы[1016].

Иными словами, если Германия не хочет, чтобы её снова окружили со всех сторон и схватили за горло всем миром (как это уже имело место до и во время обеих мировых войн), то она, как считается, должна принимать навязанную ей версию истории.

Во избежание столь нежелательного развития политической обстановки немецкие власти всеми доступными средствами следят за тем, чтобы исторический ревизионизм никогда не завоевал в Германии решающего влияния — если только ревизионистские взгляды не будут признаны обоснованными самими странами-победителями. Сомнительно, однако, что такое когда-нибудь произойдёт. Ведь тогда страны-победительницы должны будут добровольно (!) признать себя виновными, что станет историческим событием, уникальным в своём роде.

Впрочем, существует ещё одна сторона данной проблемы. В 1990 году один офицер из немецкого бундесвера был с позором уволен со службы из-за того, что в частной беседе со своими сослуживцами он высказал сомнения по поводу холокоста и того, что Германия несёт исключительную ответственность за Вторую мировую войну[1017]. Что касается второго вопроса, то здесь можно сразу же указать на то, что раздел Польши в 1939 году стал результатом договора между Германией и СССР; это означает, что обе эти страны несут ответственность за развязывание Второй мировой войны. Однако во время суда над тем офицером ни один из этих вопросов не был открыт для обсуждения. Федеральный административный суд Германии попросту признал офицера виновным в неверности ФРГ своими заявлениями. Неверность эта будто бы состояла в том, что он не поддерживал основополагающую идею современной Германии, а именно неоспоримость холокоста и исключительной ответственности Германии за Вторую мировую войну. Тем самым он был найден виновным в неверности свободному и демократическому строю общества[1018].

С: Такое толкование закона просто поразительно! Отсюда следует — ни много, ни мало, — что холокост — это часть основ государства, один из главных столпов, на которых покоится Федеративная Республика Германия!

Р: Именно так и не иначе. Это может показаться извращением, но, если мы примем во внимание то, как было образовано это государство, и то, что об этом неоднократно заявляли многочисленные немецкие политики и СМИ, то это окажется вполне логичным. Так, к примеру, бывший президент ФРГ Рихард фон Вайцзеккер неоднократно говорил, что «это не НАТО, а Освенцим составляет основу государства [ФРГ]»[1019].

В 1999 году эту точку зрения подтвердил Йозеф Фишер, на тот момент, когда я пишу эти строки, занимающий пост министра иностранных дел Германии: «У всех демократий есть своя основа. Для Франции — это 1789 год. Для США — Декларация Независимости. Для Испании — гражданская война [1936-1939 гг.]. Для Германии же это — Освенцим. Это может быть только Освенцим. На мой взгляд, память об Освенциме — об Освенциме, который не должен никогда не повториться вновь, — может быть единственной основой новой берлинской республики»[1020].

В 1994 году немецкая ежедневная газета «Ди вельт», некогда называвшая себя консервативной, заявила, что ревизионистов нужно сажать в тюрьму, помимо прочего, за следующее: «Любой, кто отрицает Освенцим, [...] сотрясает тем самым основы самосознания данного общества»[1021].

Левый немецкий еженедельник «Цайт» прибег к той же самой аргументации, объясняя, почему немецкая судебная система и ведомство по охране конституции должны заткнуть рот всем сомневающимся в холокосте: «На карту поставлена моральная основа нашей республики»[1022].

Вскоре после этого Рудольф Вассерман, бывший председатель верховного суда земли, написал: «Любой, кто отрицает правду о национал-социалистических лагерях уничтожения, изменяет принципам, на которых была построена Федеративная Республика Германия. Это государство считается доблестной демократией, защищающей себя всякий раз, когда антидемократы пытаются её свергнуть»[1023].

В немецком бундестаге этот взгляд был изложен и встречен аплодисментами всеми (!) партиями: «Любой, кто превращает в банальность или отрицает массовое уничтожение национал-социалистами евреев — иными словами, холокост, — должен знать, что тем самым он нападает на демократические основы»[1024].

Консервативная немецкая газета «Франкфуртер альгемайне цайтунг» также присоединилась к этому хору голосов: «Если бы «Мнение о холокосте» Деккерта [немецкого ревизиониста] было верным, то тогда Федеративная Республика [Германия] основывалась бы на лжи. Каждое обращение президента, каждая минута молчания, каждая книга по истории были бы ложью. Отрицая убийство евреев, он отрицает законность Федеративной Республики»[1025].

С: Такое впечатление, что всё это говорили какие-то полоумные фанатики. Вовсе не отдельный аспект истории угрожает нынешней Германии, нет. Это как раз тот, кто нападает на научную свободу и на свободу слова, нападает тем самым на основы самосознания германской республики и ставит на карту её моральные основания! Так будет правильно.

Р: Совершенно с вами согласен. Вот только Федеративная Республика Германия руководствуется в первую очередь не правами человека, изложенными в её основном законе, а господствующей холокостной догмой. Однако, прежде чем требовать от немецких граждан принять эту догму, её нужно чётко изложить в конституции Германии — после того, как немецкий народ выразит своё согласие с нею на специальном референдуме.

С: Ну, теперь у Германии хотя бы есть крупный символ вечного подчинения этой догме — гигантское скопление бетонных плит в самом центре Берлина. Возможно, не пройдёт много времени, и в немецкий основной закон также будет включена статья, выражающая подчинение этой догме. Хотя, пожалуй, «антифашистской» статьи 139 уже достаточно.

Р: Как бы то ни было, из вышеприведённых высказываний становится ясно, что все те, кто имеет иной взгляд на этот исторический вопрос, считаются антидемократами и врагами государства.

С: Но скажите, ради бога, что общего может быть у тех или иных взглядов на историю с демократическими убеждениями или с верностью конституционному порядку? Это лишено всякой логики!

Р: А никто и не говорит, что в этом есть какая-то логика. Что я хотел всем этим показать, так это политическую и юридическую структуру и психическое состояние новорождённой Федеративной Республики Германии в 1950 году, когда она унаследовала от союзников профессию «охотников за нацистами» и уже сама стала преследовать тех, кто будто бы был повинен в «преступлениях» национал-социализма.

С: Хм, звучит не очень обнадёживающе.

Р: Да, и что потом случилось, можно увидеть на примере Ильзы Кох. Ильза Кох была женой Карла Отто Коха, бывшего коменданта концлагеря Бухенвальд. Во время войны Кох предстал перед внутренним судом СС за преступления, совершённые им в Бухенвальде. Он был приговорён к смертной казни и повешен[1026]. После войны жена Коха предстала перед показным союзническим судом (см. главу 2.9). Когда наружу всплыли скандальные подробности этих процессов, Ильза Кох была помилована. Однако это не помешало властям только что созданной ФРГ вновь подвергнуть её судебному преследованию вскоре после этого. Условия, при которых проходил этот, на сей раз — немецкий, процесс, были весьма похожи на условия союзнических процессов, проводившихся несколькими годами ранее: та же истерия, те же лживые показания тех же профессиональных свидетелей, то же отсутствие критического расследования со стороны суда и т.д. и т.п. Вот только на этот раз для жалости к фрау Кох не осталось места. Её приговорили к пожизненному тюремному заключению; позже она покончила жизнь самоубийством.

С: Но это уж точно не был единичный случай.

Р: Да, это было и до сих пор остаётся правилом. Ганс Латернзер (адвокат как на Нюрнбергском процессе, так и на Освенцимском процессе во Франкфурте, состоявшемся 18 лет спустя) охарактеризовал атмосферу, царившую на Франкфуртском процессе, следующими словами: «На крупнейших международных уголовных процессах, в которых я принимал участие, в том числе на Нюрнбергском, никогда не было столько напряжения, сколько на Освенцимском процессе»[1027].

Иными словами, после восемнадцати лет постоянной холокостной пропаганды общественная атмосфера в Западной Германии была столь отравлена и переполнена предубеждениями и ненавистью, что честный суд стал попросту невозможен.

Но давайте рассмотрим этот вопрос в хронологическом порядке. Итак, одним из первых поступков молодой ФРГ стало подписание соглашения с Израилем, в котором она признавала, что при национал-социализме имело место преследование евреев, и обещала выплатить еврейским физическим лицам и недавно созданному еврейскому государству репарации в виде денег и товаров. Подобным образом ФРГ, изо всех сил пытавшаяся финансово и экономически выбраться из руин Третьего Рейха, надеялась завоевать благосклонность мирового еврейства. Канцлер ФРГ Конрад Аденауэр в 1952 году подытожил это следующими словами: «Мировое еврейство — это великая сила!»[1028]

С: Ну а еврейскую точку зрения на всё это выразил Шмуэль Дайан: «А глик хот унц гетрофен[1029] — шесть миллионов евреев было убито, а мы за это получаем деньги!»[1030]

Р: Что ж, разные точки зрения — разные оценки. Впрочем, молодой ФРГ действительно не нужны были трения с мировым еврейством, имеющим большое влияние в международных финансах и средствах массовой информации. Поэтому западногерманские власти при канцлере-консерваторе Аденауэре, при помощи оппозиции в лице социал-демократов, делали всё, чтобы улучшить отношения с еврейством. Лишь однажды они встретили сопротивление — в лице одного из представителей Свободной демократической партии ФРГ (в то время — весьма националистически настроенной) в бундесрате[1031], который заявил, что, прежде чем признавать еврейские требования, специальная историческая комиссия должна чётко установить, что именно произошло во время Второй мировой войны. Но это требование было попросту проигнорировано. Собственно говоря, после Второй мировой войны не было создано ни одной официальной правительственной комиссии, которая бы провела исследование этих исторических вопросов — вопросов, использованных в качестве морального основания для построения новой немецкой нации. Это находится в резком противоречии с первой мировой войной, после которой вопрос об ответственности за развязывание войны был с большой тщательностью изучен немецкими правительственными комиссиями[1032].

Как и все административные органы в послевоенной Германии, новая западногерманская судебная система также образовалась в результате политической чистки немецкой администрации, проведённой союзниками. Все судьи и прокуроры, сочтённые политически неблагонадёжными, были уволены и заменены политически надёжными персонами, даже если у последних не было необходимой квалификации в данной области[1033]. Нередко это были ярые левые или бывшие эмигранты (как евреи, так и неевреи), настроенные крайне враждебно по отношению к бывшим служащим Третьего Рейха. Сразу же после войны союзники учредили так называемые «комиссии (палаты) по денацификации» («Spruchkammern»), помогавшие им проводить политические суды над всеми без исключения служащими Третьего Рейха, включая почтальонов и кондукторов. После образования ФРГ в 1949 году функции этих комиссий по денацификации потихоньку перешли к обычным уголовным судам, рассматривавшим дела так называемых «нацистских преступников». До 1958 года эта деятельность была плохо согласована, но всё изменилось после создания в том году Центрального отдела земельных управлений юстиции (ЦОЗУЮ, ZStL), официальной немецкой организации по «охоте за нацистами». Начиная с 1958 года этот отдел собирает со всего мира информацию о «нацистских преступлениях». Отправным пунктом его расследований служат, как правило, «улики», собранные во время показных союзнических судов, заявления и рассказы различных ассоциаций бывших узников концлагерей, а также «улики», представленные Израилем и, в особенности, властями коммунистических стран Восточной Европы, поскольку большинство преступлений было якобы совершено как раз на их территории.

С: И что здесь такого плохого?

Р: Ну, во-первых, ЦОЗУЮ расследует только преступления, совершённые немцами, но не преступления, совершённые союзниками и их пособниками против немцев. Немецким властям запрещено проводить такого рода исследования. Во-вторых, данная организация по «охоте за нацистами», как и любая немецкая прокуратура, обязана по закону собирать и предъявлять также и оправдательные доказательства. Но каких оправдательных доказательств можно ждать от Израиля, от коммунистических стран Восточной Европы или от организаций бывших узников, в которых нередко преобладают коммунисты? Факт состоит в том, что ЦОЗУЮ никогда не пытался собирать какой-либо оправдательный материал, зато обвинительный материал собирался им столь же некритично, как это делалось союзниками сразу же после войны.

Тесное и слепое сотрудничество между ЦОЗУЮ и организациями узников, которыми явно управляли коммунистические страны, чётко говорит о том, что ЦОЗУЮ сам по себе — не что иное, как бюрократическая рука пятой колонны коммунистического интернационала, далеко проникшая в немецкую юридическую систему. Это становится очевидным, в частности, из тесного и дружеского сотрудничества между ЦОЗУЮ и Освенцимским комитетом, штаб-квартира которого первое время находилась в Кракове, то есть в коммунистической Польше, ПНР. Кульминацией этого симбиоза стало совместное издание Германом Лангбайном (председателем-коммунистом организации бывших узников Освенцима «Освенцимский комитет») и Адальбертом Рюкерлем (главой ЦОЗУЮ) книги «Национал-социалистические массовые убийства...»[95]. Заговор против непредвзятого отношения к уголовному расследованию, возбуждённому ЦОЗУЮ, был также продемонстрирован письменной благодарностью, которую как прокурор, так и судьи выразили Лангбайну за большую поддержку, оказанному им в подготовке и проведении Освенцимского процесса во Франкфурте[1034].

С: Та же самая история, что и с американской организацией по «охоте за нацистами» OSI (Office of Special Investigations, Отдел по особым расследованиям), учреждённой Джеймсом Картером в 1976 году. Её служащие представляли собой сборище холокостных фанатиков-евреев, готовых охотно сотрудничать с советскими мошенниками из КГБ, что видно из суда над Демьянюком (см. главу 2.10).

Р: Да, вы правы. Хотя, насколько мне известно, в ЦОЗУЮ никогда не работали евреи. Впрочем, после войны у немецких антифашистов вошло в моду быть бóльшими евреями, чем сами евреи. А сегодняшние немцы прекрасно обходятся и без евреев; они уже давно научились сами себя угнетать. Неудивительно поэтому, что немецкие эксперты-юристы считали необходимым, чтобы в первые десятилетия для этих особых расследований нанимались только политически благонадёжные служащие[1035]. От себя добавлю, что это было справедливо и для судов. Таким образом, можно с уверенностью говорить, что подбирались только те лица, которым даже в голову не могло придти, что «преступления», которые они расследуют, были выдуманными.

Учитывая столь энергичный, идеологически подкованный и вышколенный персонал, можно с большой долей уверенности заявить, что во время предварительных расследований свидетелям, не желавшим давать показания, угрожали, дабы выбить из них требуемые заявления. Немецкий леворадикальный автор Лихтенштайн описывает результаты допроса второй степени, который он считает необходимым для того, чтобы заставить упирающихся свидетелей говорить: «Свидетель [...] колеблется, [...] переживает или изображает нервный срыв. [...] Перед тем как покинуть место для дачи показаний, он берёт обратно своё заявление о том, что допрашивавший его полицейский «шантажировал» его для того, чтобы тот сказал, что тогда происходило. Сейчас он весьма сбивчиво говорит, что полицейский «обращался с ним весьма жёстко», что, безусловно, необходимо в случае со свидетелями такого рода»[1036].

С: А есть ли какие-нибудь указания на то, что во время этих немецких процессов применялись пытки?

Р: Нет, но, на мой взгляд, в царивших тогда условиях пытки были не нужны. Они могли даже привести к прямо противоположным результатам. Пытки, как правило, оставляют жертву с ощущением того, что с нею несправедливо обошлись. И, как только жертве перестают угрожать, возникает «опасность» того, что станет известно, как с нею обращались, а это, в свою очередь, может свести на нет все усилия мучителя. Допросы второй степени, то есть методы жёсткого допроса, а также постоянные наводящие вопросы, как правило, не оставляют следов и являются гораздо более эффективными.

С: Вы говорите о промывании мозгов, так ведь?

Р: Да, это можно назвать и так.

Перед началом предварительных слушаний по Освенцимскому процессу во Франкфурте немецкое правительство не особо желало использовать архивы восточноевропейских стран. Информация, поступающая от стран социалистического блока, воспринималась как попытка дестабилизировать ФРГ. Впрочем это нежелание быстро пропало после давления со стороны различных влиятельных групп, заинтересованных в предстоящем Освенцимском процессе, и было заменено на прямо противоположную линию поведения: Германия обратилась ко всему миру с просьбой «помочь» ей в самобичевании, то есть предоставить весь возможный материал о преступлениях национал-социалистов. Первоначальное скептичное отношение некоторых прокуроров в том, что касается надёжности улик, предоставляемых Освенцимским комитетом, исчезло без следа после жалоб Освенцимского комитета и приказов, полученных с самого верха. В частности, прокурор Вебер, допрашивавший профессионального обманщика Рёгнера и вступивший в схватку с Германом Лангбайном по поводу того, как следует вести следствие, написал в служебной записке, после того как Лангбайн подал жалобу начальникам Вебера, следующее: «Так как это касается важного дела, в котором сильно заинтересован министр юстиции [...]»[1037].

С: Но ведь это не затрагивает право обвиняемого на надлежащую защиту. Каким образом это могло помешать сбалансированному подходу к делу?

Р: А давайте сравним это с положением дел на Нюрнбергском процессе. В Нюрнберге обвиняемые столкнулись с аппаратом, у которого имелся примерно год на то, чтобы просмотреть все документы полностью оккупированной Германии, так же как и стран-победителей, на предмет уличающих доказательств. Защите же, напротив, сильно мешали. В свою очередь, во Франкфурте в 1964-1965 годах обвиняемым противостояла обвинительная машина, организованная на всепланетном уровне, непрерывно действовавшая в течение двадцати лет. Уличающие улики поступали со всего света. Подготовка более-менее приемлемой защиты заняла бы целые годы, потребовав огромных расходов. Иными словами, защититься от столь гигантского потока обвинений было практически невозможно. Эта огромная разница в средствах является причиной того, почему по немецкому закону обвинение обязано также искать и предъявлять оправдательные доказательства. Вот только этого никогда не происходило.

Гораздо хуже, однако, те манипуляции, которые ЦОЗУЮ проделывал вместе с организациями бывших узников. Они составляли так называемые «досье на преступников», которые затем предоставляли всем потенциальным свидетелям, а также немецким и зарубежным следственным органам в целях их дальнейшего распространения среди свидетелей. В этих досье приводились все предполагаемые преступники вместе со своими фото, сделанными как на момент составления досье, так и во времена национал-социализма, а также с описанием приписываемых им преступлений; также там приводились преступления, которые могли иметь место, но свидетели и исполнители которых отсутствовали. Свидетелей просили относиться к этим досье как к материалу, не подлежащему огласке, приписывать преступников к соответствующим преступлениям и добавлять преступления, которые могли отсутствовать в досье[1038].

С: А что в этом плохого?

Р: Любой профессиональный следователь — путём надлежащих методов дознания — прежде всего постарается узнать, что знает свидетель, прежде чем предоставлять ему информацию. Здесь же информация предоставлялась свидетелям ещё до их допроса. Это делалось для того, чтобы внушить свидетелям, будто и преступления, и преступники уже были установлены. Нужно было всего лишь подтвердить связь между преступлениями и преступниками, а также пополнить список преступников и преступлений. Любые сомнения по поводу того, если эти преступления действительно имели место (а если — да, то действительно ли они были совершены обвиняемыми), отметались с самого начала.

С: Это тот самый метод задавания наводящих вопросов, который, как описала Э. Лофтус, приводит к сильному искажению памяти (ср. главу 4.2.2).

Р: Верно. Таким образом, очевидно, что последующее опознание мнимых преступников этими, заранее подготовленными, свидетелями, было фарсом. Кроме того, многих свидетелей допрашивали по несколько раз, одних — потому, что у следователей появлялась новая информация, насчёт которой они хотели задать дополнительные вопросы, других же — из-за того, что их показания противоречили истине в понимании следователей. Можно почти с полной уверенностью утверждать, что эти повторные допросы всегда порождали так называемые «обтекаемые» показания.

С: Согласно той же самой Лофтус, вероятность искажения памяти резко возрастает с повторным задаванием наводящих вопросов.

Р: Рюкерль, долгое время возглавлявший ЦОЗУЮ, привёл случаи открытого манипулирования свидетелями со стороны следователей, так же как и со стороны частных информационных центров. В некоторых случаях Оппиц и Рюкерль (оба — представители обвинения) отметили, что на свидетелей оказывали влияние организации узников, среди которых была скрытая коммунистическая Ассоциация жертв нацистского режима[1039].

С: Хм, это даже забавно. Учитывая все те методики задавания наводящих вопросов, которыми пользовался ЦОЗУЮ, этот орган был, по сути, не чем иным, как гигантским учреждением по манипулированию свидетелями.

Р: Представляете, к каким манипуляциям должны были прибегнуть все те прокуроры, полицейские, организации узников и информационные центры, чтобы даже сам Рюкерль почувствовал себя обязанным подвергнуть критике это недостойное поведение! Но это ещё не всё. Адвокат защиты Латернзер сообщает о том, что свидетели на Освенцимском процессе могли, ещё даже до начала процесса, рассказывать свои истории в средствах массовой информации и даже в информационных брошюрах для свидетелей, специально печатавшихся по такому случаю; так что непредвзятые и объективные свидетельские показания были попросту невозможны. Кроме того, за многими свидетелями пристально наблюдали различные организации и частные лица, что также способствовало формированию у них предвзятого мнения[1040].

Поскольку следствие нередко проходило крайне тяжело, обвиняемые находились под арестом в ожидании суда от трёх до пяти лет, а иногда и больше; при этом их постоянно допрашивали.

С: Это очень утомляет.

Р: И противоречит правам человека.

Так же как и Нюрнбергский процесс, большинство более поздних процессов над «нацистскими преступниками» превратились в показные судилища. Многим подозреваемым сразу же предъявляли все мыслимые и немыслимые обвинения, сотни свидетелей давали уличающие показания, тысячи зрителей на всё это глазели, а средства массовой информации трезвонили об этом по всему свету. Ни одно из этих дел не было подтверждено какой-либо судебно-медицинской экспертизой. Следующий отрывок из приговора, вынесенного на Освенцимском процессе во Франкфурте, является символом этой чудовищной халатности: «У суда не было почти никаких возможностей для обнаружения доказательств, которые доступны на обычном суде, расследующем убийство, для создания подлинной картины того, что действительно происходило на момент убийства. У него не было трупов жертв, протоколов вскрытия трупа, заключений экспертов о причине и времени смерти; у него не было никаких следов убийц, орудий убийства и т.д. и т.п. Изучение показаний очевидцев было возможно лишь в редких случаях»[1041].

С: Ну, они хотя бы признали свои недостатки.







Последнее изменение этой страницы: 2017-02-07; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 34.236.171.181 (0.023 с.)