ТОП 10:

Капитан, проворно взбежав по лесенке, подошел к командиру и остановился перед ним в почтительной позе.



 

– Свое железо? Да?

– Да!

– И вы спешите?

– Не более чем обыкновенно, командир, но задерживаться в пути мне нет расчета. Если вы пожелаете почтить «Рону» своим посещением… я буду счастлив!

– Благодарю, капитан Казаван! Прощайте!

– Прощайте, командир! – сказал Мариус, откланиваясь по-военному.

– Какой отвратительный делец, – пробормотал капитан де Вальпре, в то время как командир «Роны» возвращался на свое судно.

– Что же вы хотите? Ведь недаром же они называются купцами, эти капитаны торговых судов, и мой земляк, как видно, не упускает из виду своих интересов!

– Черт возьми! Ваш земляк, как вы называете его, доктор, – настоящий мошенник, чтобы не сказать сообщник того негодяя, которого мы преследуем! Вот что я скажу!

– Ах, командир, как вы можете так говорить?!

– Я, право, не знаю, что меня удерживает произвести сейчас же обыск на его судне… Вероятно, опасение упустить добычу, погнавшись за тенью. Этот господин, по-видимому, сказал мне правду, что касается его самого, но, наверное, лгал о своей мнимой встрече со вчерашним понтоном.

Между тем «Рона», накренившись, снова салютовала своим флагом крейсеру и понеслась с быстротой птицы к северу. «Молния» же пошла по направлению к берегам Америки. Вернувшись на свое судно, Мариус Казаван спустился в просторную каюту, куда вошел, не постучав в дверь.

У стола сидел человек, опустивший голову на руки и погруженный в глубокое раздумье. Приход Казавана заставил его очнуться. Это был американец, капитан Флаксхан, командир невольничьего судна.

– Сделано? – спросил он.

– Сделано!

– Они ничего не подозревают?

– Ничего. Да кто же, черт возьми, кроме самого черта, нашего покровителя, может предположить, что у нас четыреста душ негров вместо железа, что менее чем за восемь часов пострадавший понтон, плясавший на волнах, стал превосходным трехмачтовым судном «Роной», что бортовые заграждения и мачты со всей оснасткой, точно по мановению волшебного жезла, выросли на нем и что, наконец, утварь и оборудование рафинадных заводов состоят из мяса и костей, а не из железа?!

– А людей наших вы видели?

– Я видел мельком Марциана, который знаком дал мне понять, что все благополучно!

– А трое остальных?

– Двое из них в машине, а третий был на марсе!

– Хорошо!

– А теперь какие будут распоряжения?

– Встаньте на вахту и идите на север. Завтра мы повернем к Рио-Гранде-ду-Сул, а Рафаэль Кальдерон примет свой товар после наших друзей из Лагоа-дос-Патос!

– Слушаю!

– Кстати, наши двое новичков ничего не подозревают. Они оба спят как сурки. Двадцать капель тинктуры опиума в небольшой дозе тафии (водки) усыпили их мертвым сном! – доложил Мариус.

– Хорошо! И вздумал же этот дубина Ибрагим считать долгом совести заботу о дальнейшей судьбе этих мальчишек и навязать нам их! Ну да что, раз обещано, то обещано, и говорить нечего! Дела делами и услуга услугой, а вздумай я ему отказать в этом, он припомнил бы мне этот случай!

После этого таинственное судно, ставшее за ночь французским купцом «Рона», по истечении тридцати шести часов собиралось вновь преобразиться в «Джорджа Вашингтона» и направиться к тому месту, где, согласно секретному предписанию, с которым капитан обязан был ознакомиться в известный день и час, обозначенные на конверте, он должен был затопить пакетбот «Виль-де-Сен-Назэр». Тогда же, как уже известно читателю, произошел и поединок Фрике с немцем Фрицем, окончившийся смертью последнего.

Но каким образом командир «Молнии» мог быть уведомлен о мрачных замыслах бандита и очутиться поблизости от того пункта, где должна была разыграться страшная драма затопления пакетбота? Чудом, просто чудом!

Конечно, разговор между Флаксханом и Мариусом Казаваном, одним из судовых офицеров, в обязанности которого входило исполнять роль капитана в тех случаях, когда судно шло под французским флагом, объясняет достаточно многое.

Из него можно было понять, что то лицо или общество, за счет которого действовали эти лица, имело на «Молнии» четырех сообщников. Впоследствии читатель увидит, почему и как эти четверо смогли сыграть свою дьявольскую двойную игру, обманув всех на военном крейсере.

На другой день после того, как невольничье судно с такой невероятной смелостью легло в дрейф и простояло более получаса на расстоянии одного кабельтова от военного крейсера «Молния», один из матросов последнего нечаянно стал жертвой несчастного случая.

Железная свайка выпала из кармана марсового матроса, подтягивавшего грот-брамсель, и глухо ударила по голове вахтенного матроса, который упал, лишившись чувств и истекая кровью.

Это был именно тот Марциал, о котором упоминал Мариус Казаван в своем донесении капитану Флаксхану. Его тотчас же подняли и отнесли в лазарет, доктор со своим помощником освидетельствовали рану, причем первый сделал многозначительную гримасу, не обещавшую ничего хорошего.

У него был не только перебит череп, но и проломленная черепная кость вдавилась в мозг, который вследствие этого выпирал в отверстие в черепе. Раненый с остановившимся бессмысленным взглядом, полураскрытым ртом и плотно сжатыми ноздрями не подавал признаков жизни. Если бы не дыхание, с трудом вырывавшееся из сжатого горла, то его можно было бы принять за труп.

Доктор не проронил ни слова. Проворной рукой он собственноручно сбрил волосы вокруг раны, которая теперь казалась громадной и ужасной. Но опасна была не величина раны, а вдавленность черепной кости, оказывавшей страшное давление на мозг. Прежде всего надо было устранить это давление, и вот к чему прибегнул старый и опытный хирург. Из ящика с хирургическими инструментами он выбрал один предмет, именуемый черепным бураном, с величайшей осторожностью ввел его в осколки кости, вдавленной в мозг, потянул на себя чуть заметным осторожным движением и благополучно извлек осколки. После этого, вправив выдававшийся мозг, он вставил оба кусочка кости в надлежащее место, и мозг, не испытывавший больше давления, пришел в нормальное состояние; кровообращение в нем восстановилось, и больной вздохнул с облегчением.

– Это прекрасно, что все обошлось! – сказал доктор, с довольным видом прищелкнув языком. – Операция, можно сказать, удалась. Но теперь этого парня одолеет лихорадка и ужаснейший менингит, а это дело не хирургии, а медицины. Я уже вижу, что может быть воспаление, ведь мозг страшно помят, и в нем, без сомнения, произошел застой крови. Ну, мы сделаем все, что возможно. И как только угораздило эту чертову свайку свалиться оттуда!

Прежде всего доктор прибегнул к беспрестанным компрессам из ледяной воды, но, несмотря на самый внимательный уход и эффективное лечение, слабительное из каломели и лапника, натяжные пластыри к затылку, оттягивающие средства к ногам и обливания холодной водой, состояние больного не улучшалось. Вскоре открылся бред, ужасный, мучительный бред.

Среди видений, преследовавших больного, среди отрывистых фраз и слов, вырывавшихся из его посиневших губ, преобладала все одна и та же мысль, не дававшая ему покоя, повторялись все одни и те же слова.

– Да, да… Я повинуюсь!.. Хорошо… я буду повиноваться за деньги… да!.. Эй, вы, губители судов… смелее!.. Не робей! Бей и убивай!.. Еще одно преступление… не все ли равно?.. Вы этого хотите… не правда ли? Да?.. Бей, бей! Убивай всех!.. Ведь я не такой матрос, как все остальные… я…

Он не договаривал, и его сумбурные мысли перескакивали вдруг без всякой причины на другие предметы. Он говорил монотонным голосом о вещах совершенно посторонних, затем снова начинался кошмар:

– Ага! Миллионеры-работорговцы!.. Знаю ваши страховые премии… ваше черное дерево!.. Флаксхан, ловкий человек… А Вашингтон… Мариус Казаван… «Рона»… пострадавшее судно… шутка!.. Одно и то же!.. То же судно… А командир… «Молнии»… дурак!.. Простофиля!.. Слышишь, командир, они уходят у тебя из-под носа… Слушай, – вдруг обращался больной к доктору, глядя на него своими блуждающими, безумными глазами, от взгляда которых становилось жутко, – слушай… ведь я кутила, поступивший сюда на судно… для… Ах нет! Я не то говорю… впрочем, да!.. Ты знаешь, ведь я из их шайки… и Казаван, и Флаксхан… и «Рона»… это он… я его видел!.. Ты знаешь пароход?.. Из Монтевидео… «Да Виль»… Ах да! «Да Виль-де-Сен-Назэр»… да, да, они его потопят… тараном… Два миллиона страховой премии… да, нам!.. Я знаю!.. Я прекрасно знаю, 35° и 42°… да! Так, так… 35 и 42… в открытом море…

Совершенно обессилев, больной откидывался на подушки и в состоянии временного отупения все еще продолжал повторять чисто машинально: «Тридцать пять и сорок два!.. Тридцать пять и сорок два…»

Доктор послал за командиром, который, взволнованный и потрясенный, присутствовал при последних минутах пострадавшего матроса.

Этот бред в связи с происшествиями, предшествовавшими несчастью, имел весьма многозначительный смысл. Что надо было понять из его слов, несвязных и обрывочных, чему следовало верить, с чем из его слов надо было считаться? Или, быть может, все это было правдой? Как бы то ни было, признания умирающего были весьма ценны. Из его слов и командир судна, и доктор заключили, что вскоре должно было разыграться одно из тех трагических крушений, какие за последнее время сравнительно часто происходили в разных уголках Мирового океана. И этот человек, казавшийся много выше своего настоящего положения простого матроса, очевидно, принадлежал к числу тех всеми ненавидимых и преследуемых людей, которые наводняют мир чудовищными злодеяниями и носят название пиратов, морских разбойников, бандитов и т. п.

Это страшное упорство, с каким несчастный все время твердил об одной и той же географической точке, в которой, по всей вероятности, достаточно известный пароход «Виль-де-Сен-Назэр» должен быть затоплен, было небеспричинно.

И действительно, в течение сорока восьми часов все почти в точности повторилось так, как бредил больной.

 

 

 

Раненый взмахнул руками, захрипел, взвыл… Кровь хлынула носом, он вдруг приподнялся, как бы подкинутый электрическим током.

 

На всякий случай «Молния» пошла на Монтевидео или, вернее, в направлении той географической точки, которая преследовала больное воображение умирающего. Движимый безотчетным предчувствием, командир хотел прибыть как можно раньше на указанное место. Почему? А потому, что в случае, если бред больного не подтвердился, что для него значило маленькое отклонение от намеченного пути, что значили несколько лишних тонн угля?

Ну а если умирающий был прав, если все это должно было произойти, как он говорил, то какое страшное несчастье можно было бы предупредить!

Между тем в состоянии здоровья больного как будто наступило улучшение. После спазмов, судорожных движений лицевых мускулов, после рвоты он стал спокойнее.

– Он спасен, доктор! – воскликнул командир.

– Напротив, он безвозвратно погиб! – ответил тот.

Действительно, спустя двенадцать часов шея больного вдруг стала неподвижной, зрачки непомерно расширились, наступили конвульсии и затем пульс ослабел.

Раненый взмахнул руками, захрипел, взвыл… Кровь хлынула носом, он вдруг приподнялся, как бы подкинутый электрическим током, заломил отчаянно руки, крикнул еще раз: «Сен-Назэр!.. Бей! Бей!.. Смелее, разбойники!..» и грузно упал на подушки.

– Он умер! – сказал спокойно доктор. – Все кончено.

Решение командира крейсера было принято. Он отказался от погони за невольничьим судном, не без основания надеясь встретить его на том месте, на которое указывал бред больного.

Как мы уже знаем, опасения командира сбылись. Злодеяние совершилось на его глазах. «Виль-де-Сен-Назэр» погиб, а «Молния», пострадавшая и лишенная возможности быть управляемой в критический момент, из-за вероломства предателей на судне прибыла слишком поздно.

 

ГЛАВА V

 

Почему Фрике крикнул «Сантьяго!». – Схватка на ножах. – Человек за бортом. – «Пусть его дохнет!» – Ночные сигналы. – Невольничьи суда в Рио-Гранде. – Лагоа-дос-Патос. – Двойное бегство. – Буря. – Смертельный страх. – Спасен, но какой ценой! – Бесполезное самоотвержение. – Что такое парижанин. – Собака не всегда друг человека. – Погоня за беглецами. – «Сатдеро». – Сто тысяч килограммов мяса. – Последствия наказания, примененного к негру и китайцу. – Быть ли Фрике повешенным или зажаренным. – Еще один парижанин.

Оцепеневший от ужаса Фрике наблюдал кратковременную, но жуткую агонию пакетбота. Взобравшись на рею грот-марселя, он не пропустил ни малейшей подробности всей этой ужасной драмы. Он, так сказать, всем телом ощутил, как «Вашингтон» протаранил водонепроницаемые переборки «Виль-де-Сен-Назэра». На отчаянный крик ужаса, изданный пассажирами, из глубины разбойничьего судна отозвался могучий, жалобный, протяжный крик, точно стон грешников в аду…

Это был вопль негров, которые, сбитые с ног страшным толчком, скатились в одну общую груду, падая и давя друг друга. Как ни хорошо был «упакован» в трюме и между доков этот человеческий груз, все же он был менее устойчив, чем тюки хлопка или вязанки сахарного тростника. Но что было до этого бандитам?! Лишь бы не было слишком много поломанных костей! Те же несколько несчастных, которые особенно сильно пострадали, будут выкинуты за борт, и это только очистит место остальным! Убедившись, что его новые случайные спутники – большие негодяи, Фрике все-таки никак не предполагал такой бесчеловечности и жестокости с их стороны.

Его первой мыслью было, конечно, кинуться в море и добраться вплавь до одной из шлюпок с военного судна, но капитан Флаксхан, следивший за всем с чисто дьявольской предусмотрительностью, предупредил нашего гамена, что всякая попытка к бегству с его стороны будет смертельным приговором для его маленького негритенка.

Поэтому с самого момента появления на горизонте «Виль-де-Сен-Назэра» бедного Мажесте заковали в цепи и держали под стражей, причем караулу было отдано приказание застрелить несчастного на месте при малейшем нарушении предписаний командира.

Фрике слишком был привязан к своему маленькому черному братцу, чтобы навлечь на него какую-нибудь беду, и потому держался покорно. Но, когда при свете электрического рефлектора он узнал «Молнию», свое судно, когда на ее палубе он увидел гордый силуэт Андре и знакомую тощую фигуру доктора, своего приемного отца, то невольное рыдание сдавило ему грудь и слезы хлынули градом из глаз. Ему казалось, что он теряет их навек. Он готов был броситься прямо с мачты в море, но мысль о Мажесте приковала его к рее, которую он теперь судорожно обхватил руками. Однако крик, призывный крик против его воли вырвался у него из груди, неудержимый и отчаянный, как последнее «прости». Если ему не суждено было увидеть когда-нибудь своих друзей, по крайней мере, он хотел дать им знать, что он здесь.

Его крик «Сантьяго!» прозвучал в ночи точно трубный глас; друзья услышали его с палубы «Молнии» и содрогнулись… Итак, Фрике, их дорогой мальчик, был во власти бандитов!

Он слышал, что невольничье судно идет в Сантьяго. Он не знал, где это. Но не все ли равно? Где-нибудь да был же на свете Сантьяго, где есть невольничий рынок. Доктор и Андре, конечно, поймут; они догадаются, услышат и узнают его голос и впоследствии станут разыскивать его. Эти два неустрашимых, энергичных человека обыщут все земли и моря, но не покинут, не бросят своего друга; он был уверен в этом.

Не успел еще последний звук вылететь из горла Фрике, как чья-то рука сдавила железной хваткой горло мальчугана. Он забыл, что был не один, что возле него находился приставленный к нему стражем матрос.

– Ишь, змеиное жало! – прохрипел тот на плохом французском языке. – Рука моя вырвет твой проклятый язык!

– Молчи, собачий сын! Мой нож проткнет твой бок! – Но глаза Фрике уже затуманились; в висках застучало; грудь сдавило, ему тяжело было дышать.

А матрос выхватил свой нож, который, по счастью, оказался всаженным в ножны; он заметил это в тот момент, когда готовился нанести удар. Продолжая сдавливать горло мальчугана, который уже начинал хрипеть, он пытался зубами сорвать ножны, но сильная волна заставила его ухватиться обеими руками за мальчугана, чтобы не упасть, и это спасло Фрике, который на мгновение освободился от железных тисков, сдавливавших ему горло. Когда же матрос вторично замахнулся ножом, который ему наконец удалось освободить от ножен, то Фрике был уже настороже и также вооружен одним из тех страшных кривых ножей, которые в хороших руках с одного взмаха распарывают брюхо акуле.

– Ну а теперь посмотрим, ты ли мне вырвешь язык или я тебе!.. – пробормотал Фрике. И оба врага, конвульсивно сжимая коленями рею, готовились нанести друг другу смертельный удар. Этот поединок на высоте шестидесяти футов над палубой не мог продолжаться долго, а неминуемо должен был окончиться смертью одного из них.

Матрос занес свой нож для решительного удара, но мальчуган, сметливый и проворный, мгновенно перевернулся головой вниз на рее, которую он изо всех сил сжимал коленями. Удар ножа, направленный матросом изо всей силы, пришелся как раз по тому месту, где еще за секунду или, вернее, за полсекунды находился торс маленького парижанина; нож, ударившись о рею, переломился у самой рукоятки. Прежде даже чем бандит успел прийти в себя от недоумения при виде этой обезьяньей проделки, Фрике, собравшись с силами, в свою очередь занес нож и вонзил его по самую рукоятку в горло противника.

Последний глухо захрипел, но не упал: сильная рука Фрике удержала его, так как необходимо было, чтобы тело убитого свалилось прямо в море, а не на палубу судна. Море ревниво хранит все тайны, а Фрике хотел, чтобы эта смерть была приписана несчастному случаю, а не ему.

 

 

 

Фрике столкнул труп в море.

 

Как человек ловкий и предусмотрительный, он не вынул ножа из раны, чтобы избежать кровоизлияния; кровавые капли, падающие с реи, могли бы выдать его; и вот он осторожно добрался до самого конца реи, таща за собой тело матроса, затем, напрягши все свои силы, столкнул труп прямо в море в момент наклона судна. При звуке падения тела в воду раздался знакомый в море громкий возглас: «Человек за бортом!»

Вахтенный матрос на корме одним ударом топора перерубил канат спасательного буйка.

Когда судно в море, то у него на корме всегда находится громадный буек, у которого днем и ночью стоит дежурный вахтенный матрос, вооруженный топором. Ему отдано приказание, как только раздастся крик: «Человек за бортом!», немедленно перерубить канат, удерживающий этот буек над водой.

Судно тотчас же ложится в дрейф, но так как оно не может остановиться сразу, то спасательный буек прикрепляется к нему длинным тросом, позволяющим буйку держаться на очень большом расстоянии от судна. Кроме того, человек, оказавшийся в море вследствие вздымающихся между ним и спасательным буйком волн, мог бы легко потерять его из виду, но последний снабжается особым механизмом, благодаря которому при падении буйка в воду из него выкидывается флаг. Он днем далеко виден и служит указанием места нахождения буйка, а ночью вместо флага зажигается огонь, горящий в продолжение получаса и вспыхивающий благодаря тому же приспособлению, которое днем выкидывает флаг. Итак, спасательный буек упал в воду, и огонь зажегся.

Страшная ругань посыпалась из уст вахтенного офицера.

– Как? Да ты хочешь, чтобы всех нас перевешали? Разве ты не знаешь, что мы не должны зажигать установленных огней при нападении… а факел горит… и указывает этому мерзавцу-крейсеру наше местонахождение!

– Но, капитан, человек за бортом!..

– Ну и пусть сдохнет там! Черт бы его побрал! Скорее вытаскивай буек наверх и гаси факел!

Провинившийся матрос поспешил тотчас же исполнить приказание и мокрой шваброй погасил факел. И это было как раз вовремя: на горизонте мелькнула вспышка, и крупный снаряд, пущенный одним из метких наводчиков с «Молнии», со свистом пролетел над палубой и снес гик бригантины.

– Счастье, что мы идем с помощью машины, – холодно и спокойно заметил капитан, – а то бы этот дуралей испортил нам игру.

Фрике тем временем проворно слез сверху и с самым спокойным видом, как будто ровно ничего не случилось, смешался с другими матросами, рассуждавшими на все лады о случившемся, причем никто не подозревал настоящей причины несчастного случая.

«Уф! – мысленно восклицал Фрике. – Хорошо же я отделался… Вот компания-то подобралась, настоящие каторжники!.. К счастью, я скоро от них удеру… Погодите, голубчики… недолго вы на меня будете любоваться… Эх, если бы они только не засадили моего братца, я бы им показал!..»

Ни одна душа даже не подозревала о той страшной борьбе, которая только что происходила там, на рее, и окончилась победой маленького парижанина благодаря его смелости, находчивости и присутствию духа.

Некоторые матросы смутно видели падение в море человека, которого вахтенный офицер отказался спасать из-за грозившей судну серьезной опасности.

Ну и что из того? Великое дело, гибель одного какого-то матроса!.. Подумаешь, одним человеком больше или меньше?!

Что же касается крика «Сантьяго!», то его как будто никто не слышал, что было большим счастьем для Фрике, так как иначе это было бы его смертным приговором. Если теперь у нашего юного друга была лишняя смерть человека на совести, то с этой новой тяжестью он, по-видимому, легко мирился. В сущности, ведь это была самая законная самозащита! Надо же было спасать свою жизнь! И он это сделал. Что же тут преступного?

Спустя два дня или, вернее, две ночи после этих трагических событий «Джордж Вашингтон», сложив свои мачты, снова превратившийся в понтон, был возле южноамериканского берега, как раз напротив провинции Рио-Гранде-де-Сул.

Вдали сверкали красноватыми точками огни во мраке, которого они практически не освещали. Судно двигалось медленно, машина его работала неслышно, равномерно и плавно. Как и при выходе из устья африканской реки, палуба была почти совершенно безлюдна. Всего один матрос стоял на носу, а капитан сам был у руля. Он вел судно как человек, которому этот путь хорошо знаком, и вел его к такому пункту, который, кажется, не был знаком ни одному моряку.

Вдруг на севере вспыхнуло белое пламя, резкой бороздой прорезавшее ночной мрак и напоминавшее падение болида. Немного спустя зеленая ракета, словно огненный змей, взлетела с противоположной стороны, с юга.

Судно, остановившееся почти моментально при появлении первого огненного сигнала, быстро двинулось вперед в тот момент, как вторая ракета потухла. Теперь оно шло ускоренным ходом, уверенное в том, что путь свободен, и смело вошло в Рио-Гранде-де-Сан-Педро. Эта река с очень быстрым течением, широкая и глубокая, представляет собой как бы канал, соединяющий Лагоа-дос-Патос с океаном.

Если рассматривать карту Южной Америки, то в южной оконечности Бразилии можно увидеть обширную провинцию, входящую в состав этого государства и заканчивающуюся острым выступом у 32° южной широты.

Отграниченная с юго-запада Уругваем, с запада Парагваем, а с востока океаном, эта провинция, занимающая площадь в две тысячи восемьсот сорок две тысячи квадратных метров, простирается до Параны, то есть до двадцать пятой параллели.

Это и есть Рио-Гранде-ду-Сул, которая, несмотря на свое огромное протяжение, насчитывает населения всего триста десять тысяч, из которых сто девяносто тысяч свободных граждан, а сто двадцать тысяч невольников. Заметьте: сто двадцать тысяч невольников!

Этим, конечно, полностью объясняется прибытие сюда еще одного невольничьего судна.

Капитан Флаксхан являлся одним из поставщиков богатых землевладельцев, которые, вопреки всем законам гуманности, еще осмеливаются бросать вызов современной цивилизации, поддерживая у себя рабство. На плоском пустынном побережье раскинулся ряд лагун, образующих два больших озера.

Эти два озера называются Лагоа-де-Марине, лежащее к югу от Уругвая, и Лагоа-дос-Патос, расположенное к северу от предыдущего. Последнее – около восьмидесяти километров длиной и четырех километров шириной.

Миновав пролив, «Джордж Вашингтон» мог уже свободно следовать дальше и выгрузить несчастных невольников, уже восемь суток задыхавшихся в трюме и межпалубном помещении.

С того момента как Фрике почуял близость земли, в нем заговорила непреодолимая жажда свободы, и он решил бежать во что бы то ни стало. А так как это был человек, который, несмотря на юность, раз приняв какое-нибудь решение, никогда не останавливается перед его осуществлением, то надо было предполагать, что в самом непродолжительном времени он выполнит свое намерение.

Он сообщил, конечно, свой план Мажесте, которого отпустили из-под стражи тотчас же после того, как крейсер скрылся из виду. Понятно, негритенок был вполне согласен с планом своего друга, тем более что для него было совершенно безразлично, где скитаться, лишь бы только не разлучаться с Флики. Для него было родиной любое место, где был маленький парижанин, и, если бы последний на всю жизнь пожелал остаться на «Джордже Вашингтоне», Мажесте согласился бы и с этим решением. Но Фрике хотел бежать, и черномазый мальчуган говорил: «Да! Хорошо!»

Присмотр и надзор за обоими юношами значительно ослаб после первых дней плавания. Капитан, чувствовавший себя в Лагоа, как дома, больше не опасался протеста с их стороны, так как здесь его постыдное ремесло было допустимо местными властями, и торговля рабами совершалась открыто.

Высадка происходила днем, и если невольничье судно сочло нужным еще раз преобразиться, так сказать, привести себя в затрапезный рабочий вид, то это было исключительно только с целью стать совершенно невидимым, пройти в полной безопасности пролив и укрыться от крейсеров, которые постоянно следят за этим подозрительным входом в Лагоа-дос-Патос.

Поскольку по причине мелководья у берегов нельзя было пристать, то судно встало на якорь приблизительно в двух километрах от берега. Это обстоятельство весьма огорчило Фрике, который рассчитывал бежать ночью, соскочив на берег.

Было около часа ночи. Вдруг с земли задул сильный ветер. Сухой, резкий, он дул с громадной силой, но не нагонял туч. Небо было совершенно безоблачно, звезды ярко сверкали. Это был pampero – ураган, соответствующий тайфуну китайских морей или сухому самуму Сахары.

Волны вздувались, перекатываясь и перескакивая одна через другую со страшным шумом.

– А ведь это, право, нам везет, – заметил Фрике, – этот шквал нам на руку. Право, здесь природа ни в чем себе не отказывает! Подумать только, это море величиной с тарелку устраивает у себя бури! Это все равно, как если бы лужа вздумала разыгрывать из себя океан… Прекрасно! Мы с тобой перелезем через бортовые перила, осторожненько спустимся по якорной цепи и затем всласть насладимся купанием… Не правда ли?

– Я согласен на все! – тихо отозвался Мажесте.

– Ну а очутившись в воде, мы поплывем прямо вперед! Правда, море немного бурливо! Но что из того?! Тем скорее оно донесет нас до берега! Берег здесь недалеко. Добравшись до земли, побежим куда глаза глядят. Кой черт! Не может этого быть, чтобы мы с тобой не нашли доброго человека, который предложит нам с тобой кров и кусок хлеба на короткое время… А там дальше уж видно будет! Судно, устойчиво укрепленное на своих якорях, стояло носом к волне, и так как на нем не было ни мачт, ни парусов, то ураган не был ему опасен. Время от времени громадный вал заливал палубу, но вода тотчас же сбегала по желобам и стекала обратно через стоки.

В момент попытки бегства Фрике вдруг вспомнил невольников, томящихся в трюме, и промолвил:

– А эти бедняги-негры задыхаются там, внизу, и нет возможности открыть ни одного иллюминатора! Что с ними будет?.. Что там ни говори, а этот капитан Флаксхан, должно быть, большая каналья!.. Ну, Мажесте, сын мой, живо в путь!

Маленький негр беспрекословно повиновался: в одну секунду он перескочил через перила и исчез из виду. Фрике, не теряя ни минуты, проделал то же самое и очутился на гребне большой, могучей волны. Затем вместе с ней нырнул вглубь и снова был подхвачен другой волной.

«Ну что ж, прекрасно! Теперь все дело в том, чтобы плыть к берегу… Как странно: ветер дует с суши, а волны несут меня к берегу… Мой братишка, который плавает как рыба, поплывет за мной… Но где он, черт возьми?.. Ага! Все в порядке! – продолжал Фрике, увидев на гребне волны черный силуэт своего любимца, выделявшийся черненьким пятном среди белой пены вала. – Это, как видно, течение несет нас вместе с прибоем. Да здравствует течение, да здравствует прибой!»

Между тем Фрике, перебрасываемый с гребня одной волны на другую, ныряя и выплывая, как затерянная в море пробка, увидел, что мелькнул, как молния, быстрый и яркий огонь, и вслед за тем он услышал человеческий крик. Им овладела тревога. Что такое случилось? Верно, что-нибудь неприятное. Действительно, едва только мальчуганы покинули судно, как их отсутствие было замечено. На разбойничьих судах всегда есть всевидящие глаза и заряженные ружья. В тот момент, когда силуэт негритенка показался среди пены, с судна раздался залп. Бедняжка, рана которого только что успела зажить, почувствовал, что вторично ранен, и крик боли и страха невольно вырвался у него из груди. Видя, что их бегство обнаружено, маленький чернокожий герой, опасаясь за Фрике и желая помешать бандитам стрелять в него, стал громко кричать изо всех сил, чтобы привлечь к себе внимание врагов и дать возможность Фрике добраться до берега.

Эта хитрость ему прекрасно удалась; бандиты, не желая упустить добычу, гоняясь за тенью, всячески старались определить точку, откуда слышался крик, и совершенно упустили из виду, что существовал еще и другой беглец. Между тем Фрике, терзаемый беспокойством, окликал своего маленького братишку, а течение и прибой относили его к берегу, Мажесте, которого течение не успело захватить, как поплавок, оставался на одном месте, подкидываемый волнами, которые мало-помалу несли его к судну, неподвижно стоявшему на своих якорях, и в тот момент, когда, совершенно ослабев и выбившись из сил, бедный Мажесте готов был пойти ко дну, громадный вал выкинул его на палубу невольничьего судна, окровавленного, ошеломленного и лишившегося чувств.

Таким образом, бездна возвращала этого обездоленного ребенка его мучителям, и волна Лагоа заодно с бандитами отнимала у него драгоценную свободу, едва только он успел ее вкусить.

Что-то ожидало его теперь в руках бандитов, лишившегося своего единственного друга, защитника и покровителя?

В то время как грубые руки хватали его, надевали цепи и волокли в трюм, где находились те, которые назавтра должны были быть проданы в неволю, волны течения уносили Фрике прямо на берег. Он уже касался ногами земли, но набежавший вал подхватил его и снова отнес в море, а следующий нес опять к берегу, пока наконец он не ощутил под ногами твердую почву. Несмотря на то что он едва мог дышать и едва держался на ногах, он все-таки нашел в себе силы отбежать назад несколько метров и избежать последнего вала, гнавшегося за ним по пятам.

Он был спасен, но какой ценой? Он только и думал о своем товарище, и первой его заботой было отыскать его.

Если парижский гамен, привычный ко всякого рода телесным упражнениям, был превосходным пловцом, то и африканский мальчуган, проведший всю свою жизнь на большой реке, нисколько не уступал ему в этом искусстве. Он чувствовал себя в воде, как настоящая амфибия и, по расчетам Фрике, должен бы выйти на берег несколькими минутами раньше его.

Поэтому Фрике не был особенно встревожен; он был уверен, что Мажесте где-нибудь на берегу, в нескольких метрах от него. Отряхнувшись, как мокрая собака, и прокашлявшись хорошенько, причем он отхаркнул доброе количество морской пены, он приложил ко рту обе ладони и издал резкий, знакомый всем парижанам звук:

– Пиии-у-у-ить! Пиии-у-у-ить!

Но этот знакомый негритенку сигнал остался без ответа. Фрике повторил его. Опять молчание. Тогда он пробежал сто или двести шагов поберегу, беспрестанно повторяя свой призывный крик, но напрасно. Он вернулся назад, все так же бегом и не переставая кричать, и его пронзительный чистый голос заглушал шум прибоя и рев волн.

Так продолжалось около четверти часа. Тогда им овладело страшное предчувствие. Сердце его болезненно сжалось, в висках застучало, и глаза затуманились.

– Мажесте! – крикнул он голосом, полным отчаяния. – Где ты? Сюда! Сюда! Ко мне!.. Ко мне, мой милый братец! Где ты? – И, не получив ответа, убитый, изнемогающий и обессиленный. Фрике упал на колени на сырой песок берега и, ломая в отчаянии руки, громко заплакал.

Но это продолжалось недолго. Как мы уже видели, Фрике был закаленной натурой; он вскочил на ноги и, бросив на море вызывающий взгляд, воскликнул:

– Нет, подожди! Мой малыш не мог утонуть; ведь я же не утонул! Одно из двух: или он еще плавает где-нибудь на волнах, или же эти негодяи все же изловили его. Последнее мне кажется более вероятным!.. Я не чувствую никакой усталости, но если бы даже я изнемогал, это не удержало бы меня вернуться на судно! Я возвращусь назад… Ведь, в сущности, не съедят же они меня живьем. А если нам предстоят батоги, то мы их вынесем вместе… А если бы они вздумали вдруг нас повесить?! Ну что ж! Тем хуже, мое кругосветное путешествие закончилось бы печально. Но, во всяком случае, никто не мог бы осудить меня и сказать, что парижанин Фрике покинул на произвол судьбы своего маленького друга, своего братишку. Месье Андре и доктор никогда не простили бы мне подобного поступка, да и я сам никогда не простил бы себе этого!.. Бедняжка!.. У него остался только я один на свете… Как он меня зовет, как ждет… Как тревожится… И теперь он там один со всеми этими бандитами… с этими грубыми животными… тогда как, если бы там был я… особенно с тех пор, как я распорол брюхо этому немчуре, все шло у нас как по маслу. Так, значит, в путь, Фрике, и не теряя времени – вперед!

Воспользовавшись большим валом, вынесшим его на берег, отважный мальчуган пустился обратно к судну, которое он искал глазами с гребня вала, стараясь не потерять надлежащего направления.

Хотя ветер продолжал дуть с бешеной силой, ни малейшее облачко не затемняло горизонта, и бледный звездный свет достаточно освещал поверхность воды, чтобы позволить пловцу ориентироваться.

Фрике плыл спокойно, не спеша, как опытный пловец, желающий сберечь свои силы до конца.

Время шло, но расстояние между ним и судном не уменьшалось. Мало того, когда, очутившись на гребне вала, Фрике искал глазами судно, он не мог нигде его найти. «Неужели я сбился с пути? – подумал он. – Да нет же, звезды на прежних местах! Но где же это проклятое невольничье судно?»

– Ага! Вот уже и артиллерию в ход пустили! – воскликнул пловец, когда неподалеку на горизонте мелькнул огонек, вслед за которым грянул пушечный выстрел. – Честное слово, я не понимаю, что это значит! – пробормотал Фрике.

Снова мелькнул огонь, и за ним последовал второй выстрел, а минуту спустя – третий, затем четвертый и пятый.

Едва только последний выстрел раскатился глухим, как отдаленный гром, раскатом, как с полдюжины ракет высоко взвились к небесам, описав капризные линии на темном горизонте.

– Понятно! – воскликнул мальчуган. – Пять пушечных выстрелов, а за ними ракеты, это на всех языках в мире означает бегство с судна… Но раз беглец сам добровольно возвращается к вам, негодяи, так к чему даром тратить порох и устраивать фейерверк? Хм! Вот будет потеха, когда я вернусь; если они затевают из-за меня такой шум, то, значит, готовят мне торжественный прием. Однако вперед! Мой братишка, верно, сильно нуждается в моей помощи!

Фрике напряг свои силы и стал продвигаться вперед еще быстрее. Теперь, когда выстрелы и ракеты указывали ему направление, он плыл уже наверняка и вскоре мог смутно различить очертания судна.







Последнее изменение этой страницы: 2017-01-19; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.85.245.126 (0.029 с.)