ТОП 10:

Представление, изображающее восшествие на престол ныне царствующего государя.



 

Но это уже переходит все границы! Каркоанс энергично отбивается и призывает на помощь своих верных слуг, которые надвигаются сплошной стеной. Но бунтари также не бездействуют – они группируются вокруг своего предводителя. Таким образом, актеры разделяются на два лагеря, потрясают своими копьями и воют во всю глотку, как лесные звери, готовясь вступить в бой. В этот момент слышится нечто похожее на глухое бормотание: это местный барабан, выбивающий ритмический марш.

Оба отряда смешиваются в кучу, наступают и отступают, гнусавят какие-то непонятные слова, вертятся, как волчки, прыгают, разом останавливаются и выстраиваются в ряды по знаку своих вождей.

После таких упражнений необходимо выпить еще; опорожненные кувшины беспрерывно заменяются новыми, полными до краев, которые тотчас же опять опорожняются. Количество поглощенных напитков становится положительно ужасающим. Актеры становятся возмутительно пьяны. А жаль: у них, несомненно, присутствует игра, превосходная мимика, и их жесты и сильны, и правдивы настолько, что во многих отношениях им могли бы позавидовать многие профессиональные актеры. Но зато их крики и возгласы просто оглушают барабанные перепонки европейцев, хотя приводят в неописуемый восторг зрителей-туземцев. Начав с изображения боя, очень живого и удачного, актеры переходят к целому ряду скачков, прыжков и сальто-мортале, которым могли бы поучиться даже цирковые клоуны.

Приходится лишь удивляться точности, ловкости и проворству их движений и тому, каким образом они могут так безошибочно кидать и ловить свое оружие, не задевая друг друга, ни разу не промахнувшись.

Но увы! Катастрофа, которой опасались наши французы, в конце концов свершилась: Зелюко настолько вошел в свою роль, да еще будучи пьян, а быть может, и специально предрасположен к драматическим эффектам, что в один прекрасный момент пронзает своим копьем насквозь бедро одного бедняги, который, конечно, взвыл благим матом. Кровь хлынула ручьем из его раны. Этот ли вопль боли или вид крови совершенно одурманили и без того уже сильно пьяного монарха. Теперь он, окончательно потеряв голову, набрасывается на несчастного и одним ударом вспарывает ему живот.

С ужасным криком несчастный падает, и в ту же секунду все его друзья и враги накидываются на него, как стая голодных волков, и раздирают его в клочья, так что кровавые брызги летят на зрителей.

Вся эта отвратительная сцена длится всего лишь несколько секунд, но и этого достаточно, чтобы вызвать протест у белых.

В естественном порыве благородных людей, возмущенных таким зверством, европейцы хотели броситься между озверевшим Зелюко и его несчастной жертвой, что было бы, конечно, совершенно не нужным самоотвержением, да и могло бы стать для них роковым и все-таки не спасти несчастного, так как прежде чем они успели бы вскочить со своих мест и подоспеть к месту действия, было бы уже слишком поздно. Ибрагим, громко смеявшийся своим резким, злым смехом, дал им понять всю бесполезность подобного вмешательства.

Таков был конец представления.

Фрике был вне себя.

– И после этого мне придется есть за одним столом с этими негодяями, с этими лютыми волками, есть мозги и язычки фламинго в маринованных обезьяньих лапах?! Нет, слуга покорный!

Действительно, для довершения торжества необходимо было еще присутствовать на пиру, перед которым представление являлось лишь вступлением.

В тот самый момент, когда разыгрывался кровавый финал драмы, слуги доложили его величеству, что обед подан.

Волей-неволей пришлось пойти и занять место за этим псевдолюдоедским банкетом. Ибрагим положительно требовал этого от своих белых друзей.

Дело в том, что не принять это приглашение было все равно, что рисковать своей собственной жизнью для европейцев, которым бы Зелюко не простил подобного кровного оскорбления.

Конечно, прославленное блюдо галамундов не внушало Фрике и его друзьям ни малейшего расположения. Но когда оно было вынуто из импровизированной печи, то отвращение его к нему достигло крайних пределов.

Безобразные, бесформенные комья походили на обжаренных ежей. Но когда душистые листья и коренья были удалены, то от блюда распространился такой приятный аромат, что у всех невольно потекли слюнки, даже у французов. Очевидно, не следовало судить о самом кушанье по его внешнему виду.

Даже Фрике, который закрывал глаза, чтобы не видеть обезьяньих рук, напоминавших человеческие, тем не менее с наслаждением вдыхал аппетитный запах этого кушанья, и его обоняние восторжествовало над зрением.

– Кроме того, – говорил мальчуган как бы в свое оправдание, – ведь они сюда не положили никакой отравы, а пахнет еда очень вкусно и аппетитно… Куда ни шло! Попробую!

И он с опаской отправил в рот небольшой кусочек.

– О-о… да это превосходно!.. Прямо-таки бесподобно… Я никогда не ел ничего более вкусного… Теперь я не удивлюсь, что все эти люди… лю…

– Хм! – воскликнул доктор, подскочив на своем месте. – Что все эти люди… что?

– Ну да, что все они любители… этих… этих вкусных вещей!..

И Фрике с нескрываемым наслаждением обгладывал руку гориллы совершенно так же, как будто это была свинячья ножка.

Товарищи последовали его примеру сначала из простой вежливости и без особого увлечения, хотя доктор привык ко всякого рода стряпне, а желудок Андре мог переварить и долото. Поэтому их физиономии за столом были совершенно приличны, тем более что предлагаемое им угощение, в сущности, было похоже только внешне на людоедское.

– Вот видите, доктор, – сказал Фрике, обращаясь к своему другу и вставая из-за стола, – мясо гориллы, оказывается, чрезвычайно вкусно. Но мясо негра, мне кажется, должно быть хуже мяса черта. Я положительно не понимаю, как эти дикари едят двуногих людей, когда так много четвероногих обезьян бегает в их лесах. И подумать только, что скоро они наверняка сожрут того пьянчугу, которого убили сегодня… Счастье наше, что завтра мы уже будем далеко отсюда!

 

ГЛАВА VII

 

Кем был месье Андре. – Мнение командира Камерона о португальцах. – Прелести экваториальной флоры. – Желтая змея. – Смертельный укус. – Отчаяние. – Борьба великодушия. – Бессилие науки. – Агония Фрике. – Его неустрашимость и мужество перед лицом смерти. – Мажесте действует. – Роет ли он могилу? – Захоронение одной из ног Фрике. – Барометрические цветы. – Лес деревьев без корней. – Таинственное нападение. – Исчезновение. – Признательность есть добродетель чернокожих. – Доктор и Андре среди европейцев. – «Бедный Фрике! Увижу ли я тебя когда-нибудь?»

Ход событий этого рассказа, столь же необычайного, сколь правдивого, был до такой степени быстр, что до сего времени не было возможности сказать хоть несколько слов о высокосимпатичной личности Андре.

Так как его судьба тесно связана с судьбой парижского гамена и так как в дальнейшем он является главным действующим лицом в тех драматических событиях, которые мы решили проследить, то воспользуемся данным моментом, когда караван Ибрагима покинул страну гатамундов и двинулся дальше к берегу океана, чтобы сообщить читателю в нескольких строках, кем являлся в действительности Андре.

Владея большим состоянием в том возрасте, когда юноши только расстаются со школьной скамьей, Андре, оставшись сиротой на восемнадцатом году, вместо того чтобы кинуться очертя голову в веселый водоворот парижской жизни, занялся изучением юридических наук исключительно с целью пополнить свое образование, но не имея ни малейшей претензии выступать когда-нибудь в зале суда.

Став в двадцать лет блестящим адвокатом, серьезный, работящий и высокообразованный, но вместе с тем веселый товарищ и приятный собеседник, Андре благодаря врожденному уму учился жить, присматриваясь к тем непростительным глупостям, какие совершали на каждом шагу его товарищи, и, будучи не в восторге от всех их кутежей и увеселений, решил пуститься в путешествия. Это было разумное и полезное применение денег и накопленных знаний. Он совершил кругосветное путешествие, но не так, как его совершают англичане, одержимые скукой, а как разумный молодой человек, старающийся все увидеть, изучить, принять к сведению и затем извлечь известную для себя пользу из всего, что он видел и слышал.

Объявление войны в 1870 году заставило его спешно вернуться из Мексики, где он в то время находился. Как человек умный, он был, конечно, и человеком сердечным.

Вернувшись на родину, он не стал испрашивать у правительства ни места, ни назначения, ни какой бы то ни было синекуры, а просто взял ружье образца 1869 года и стал в ряды отечественных войск. Из этого рослого молодого человека выше одного метра восьмидесяти сантиметров вышел превосходнейший пехотинец. Свой долг он исполнял просто и честно, как истинный сын родины. Он был ранен, получил благодарность в приказе, но не получил знака отличия. К чему? Он сохранил на память приказ и тот номер газеты «Военный инвалид», где упоминалось о нем, и этого было для него вполне достаточно. Ничего большего он не желал.

По окончании войны он вернулся к частной жизни так же просто, как вступил в ряды защитников отечества, хотя чин лейтенанта, полученный им на войне, был утвержден за ним военной комиссией по проверке.

Впоследствии он часто оказывал людям услуги, не всегда за это получая благодарности.

Очутившись на свободе, Андре стосковался по морю и снова отправился путешествовать. Он посетил Южную Америку, Австралию и Суматру, затем вернулся в Сенегал, куда его призывали коммерческие дела. Его дядя, богатый судовладелец в Гавре, имел в Аданлинанланго крупную факторию, дела которой за последнее время сильно покачнулись. Приведя в порядок дела родственника, благодаря своему труду и энергии Андре намеревался вернуться во Францию, когда шлюп, шедший вверх по течению Огоуэ в поисках доктора Ламперрьера, пристал, так сказать, у его порога.

Положив в свой дорожный чемодан пятьсот патронов и пару фланелевых рубашек, закинув за спину свое ружье центрального боя, он с разрешения командира судна присоединился к экспедиции, во главе которой стоял тот же юный командир судна, его приятель.

Читатель уже знает, каково было его поведение во время событий, рассказанных в начале этой книги.

Атлетически сложенный, с наружностью холодной и решительной, но по натуре чуткий и отзывчивый на все хорошее, способный на великодушные порывы, корректный и выдержанный, как настоящий джентльмен, Андре сразу выделялся среди обыкновенных людей. Его необычайная ловкость в телесных упражнениях, непоколебимое хладнокровие и железное здоровье и ко всему этому удивительно верный и зоркий глаз давали ему громадное превосходство над другими путешественниками и случайными товарищами, с которыми его сталкивала судьба.

Фрике питал к нему чувство, похожее на благоговение. Все, что только говорил месье Андре, было для него словом евангельским; имя его почти не сходило у него с языка.

Другое лицо, о котором мы также в последнее время мало говорили, это Мажесте, «другое я» Фрике.

Прежде всего, надо сказать, что этот чернокожий мальчуган был как бы неразлучной тенью белого мальчугана. Вся его жизнь заключалась в том, чтобы любить Флики, делать, как Флики, смотреть на Флики, если тот молчит, и слушать его, если тот говорит, словом, подражать ему во всем.

Он, как и Фрике, был славным маленьким пареньком. Его образец для подражания ничем дурным не отличался, поэтому маленький негритенок смело мог во всем походить на него. Правда, Фрике не блистал особым воспитанием, но под экватором это и не требуется. Кроме того, так как Фрике всеми силами души любил Андре и доктора, то и Мажесте, со своей стороны, считал, что предан, как собака, Анли и Доти.

Словом, негритенок попал в хорошие руки – эти трое европейцев сделают из него настоящего человека. Уже и сейчас под их влиянием с поразительной быстротой развивались ум и сметливость этого молодого африканца. Фрике был просто на седьмом небе от восхищения негритенком. Ведь это он «изобрел» Мажесте.

Он вполне сознавал, что в былые годы из него бы вышел жалкий ментор, но теперь другое дело.

Главная часть воспитания Мажесте принадлежит ему: он умеет приближаться к уровню его понимания и растолковывать ему все, что мальчугану при случае желают преподать Андре или доктор.

 

Ну а теперь продолжим далее наше «кругосветное путешествие».

Ибрагим продвигался по направлению к берегу моря. О своих невольниках он заботился не меньше, чем всякий конский барышник о своем табуне. В сущности, он был неплохой господин для своих рабов. Он был чисто коммерческим человеком, вовсе не злым, не свирепым и не жестоким, и если возмутительное занятие – торговля живым товаром, к стыду нашему, находит себе приверженцев и среди европейцев, то что можно сказать относительно этого дикого абиссинца?

Вскоре его товар должен был быть продан экспортерам-португальцам, которые, по словам знающих людей, являются нравственными участниками работорговли. В своих отчетах о путешествии через Центральную Африку бывалые первооткрыватели континента говорят, что португальцы не только умышленно закрывают глаза на эти возмутительные сделки, совершающиеся у них под носом, но еще нередко негласно сами принимают в них фактическое участие.

Караван двигался медленно, но без происшествий. До берега Атлантики было уже недалеко. Впрочем, и все расстояние, которое приходилось пройти каравану, было не особенно велико, всего около ста шестидесяти километров. Караван, отправившийся с верховьев Огоуэ, спустился с севера на юг, следуя почти все время по одиннадцатому градусу восточной долготы.

Верховья Огоуэ, как известно, находятся как раз в том месте, где первый градус южной широты пересекает одиннадцатый градус восточной долготы. Наши путники, проследовав по гористой местности, носящей название Ншави, должны были двинуться дальше по пятой параллели до реки, обозначенной на карте именем Луиза-Лоанго, но которую Ибрагим именовал просто «рекой».

Здесь должна была пройти погрузка живого товара на суда, о чем говорили не иначе как благоговейным шепотом.

Никому из трех друзей не удалось ничего узнать об этом «Крейсере с берега Черного дерева», который должен крейсировать в открытом море, несмотря на английские и французские суда, которым поручен надзор за этим побережьем с целью воспрепятствовать негодяям экспортировать чернокожих. Это таинственное судно носило также несложное название просто «судно», точно так же, как река называлась просто «рекой».

Все необычайные красоты экваториальной флоры оставляли несчастных африканцев совершенно равнодушными, но зато трое европейцев не могли вдоволь налюбоваться ими. При этом доктор имел случай применить свои познания в ботанике и наделял все эти удивительные экземпляры не менее забористыми и зачастую очень странными названиями, ничуть, впрочем, не уменьшавшими восторгов его земляков.

Фрике был очень рад случаю приобрести новые знания, хотя наставник относился к делу несравненно серьезнее, чем ученик.

Вот повстречался красавец-элаист, или гвинейская пальма, с его перистыми грациозными листьями и ярко-красными плодами, из которых добывали пальмовое масло, их вид вызывал у Фрике неприятное воспоминание об экваториальной гавезе для откорма людей. Там – гигантские резиновые деревья с их темно-зелеными блестящими, точно клеенчатыми, листьями красиво переплетаются с изящной бахромой чихрицы, а там дальше – папирус, ротанги, имбирь с их вечнозеленой листвой, представляющие собой типично тропический лес с его влажно-жарким климатом и удушливой атмосферой теплицы.

Здесь же растут и шелковые деревья с их негнущимися стволами, а рядом с ними – фринии, смоковницы и бамбуки. А вот и длинные коренья с фиолетовыми стеблями, красные перцы, гифенеи с крепкими волокнами, черные или железные деревья, сандалы, красные деревья, тамаринды и прочее.

Укажем еще мимоходом и на арековую пальму, заменяющую туземцам табачную жвачку, бесчисленные виды молочаев, ананасы, бананы, кассавы, ятрофы, протеи, сорго, маис и mieina pruricons, страх и ужас туземцев, благодаря той удивительной цепкости, с какой волоски этого растения впиваются в тело человека, причиняя сильную боль.

Все эти растения, деревья, лианы, кусты, травы и злаки, сгибающиеся под тяжестью плодов, или цветков, или зерен, или орехов, сплетаются между собой, образуя колоссальную площадь, на которой ютятся всевозможные живые твари тропической фауны, начиная с громадных и мрачных носорогов, красных и черных буйволов, гиппопотамов и слонов, питающихся на этих обильных пастбищах и ютящихся в их недоступных чащах, из которых с шумом вылетают целые стаи марабу, журавлей, фламинго, гусей со шпорой на крыле, рыболовов, хохлатых цапель, ибисов, колпиц, бекасов и уток.

Змеи здесь также многочисленны и разнообразны: здесь встречаются виды, начиная с боа и питона и кончая маленькой зеленой гадюкой, – все они недобрые соседи для человека и даже для большинства животных, и встреча с ними не желательна ни для кого.

Обезьян здесь также целые стада в несколько сотен голов; и все они приветствуют путешественников самыми оглушительными криками и отвратительными гримасами, а зачастую и градом кокосовых орехов.

Есть здесь и сравнительно редкие черные обезьяны с белыми ошейниками – гверецы, и маленькие серенькие обезьяны, и громадные ревуны, и забавные шимпанзе, и много других.

Как видно, бедному Фрике с большим трудом удавалось классифицировать всех представителей растительного и животного мира и затем изучать под руководством доктора, методически и подробно, так как его наставник давал всему многообразию природы подробные описания, желая, чтобы его удивительно способный ученик надлежащим образом пополнил свои первоначальные естественнонаучные знания, почерпнутые из книг с картинками.

– Видишь ли, матросик, я хочу, чтобы из тебя вышел человек ученый; понимаешь, настоящий ученый. Говорят, что путешествия развивают молодежь; да, но при условии, если она умеет пользоваться тем, чему можно научиться, и я надеюсь, что твое кругосветное путешествие не останется для тебя бесплодным!

– И это только благодаря тому, что мне посчастливилось встретиться с вами, мой милый, добрый доктор! Ведь без вас я, вероятно, изучал бы ботанику на дне судовой угольной ямы или перед раскаленной машинной топкой, а теперь я буду учиться и постараюсь узнать как можно больше обо всем и стать настоящим знатоком!

– Так, так, – одобрил его Андре, радуясь, что мальчуган так серьезно отнесся к преподаваемым ему сведениям. – И знаешь ли, – добавил он, – ведь у тебя феноменальная память! Это большое счастье!

– Это, быть может, объясняется тем, что я ее раньше ничем не утруждал, а теперь мне надо нагонять потерянное время. Кроме того, заниматься с доктором и с вами так приятно, все идет так хорошо.

Действительно, все шло так хорошо, и вдруг…

Однажды утром караван медленно двигался вперед; невольники волочили за собой свои тяжелые деревянные колоды, что-то жалобно напевая. Осанор шел вольно; трое европейцев, желая поразмять ноги, решили пройти часть пути пешком.

Фрике заглядывал туда и сюда, вправо и влево, отыскивая какой-нибудь незнакомый плод или ягоду, цветок или насекомое.

Вдруг он громко вскрикнул.

– Что такое? – спросил доктор.

– Меня что-то укололо в ногу!

– Покажи скорее!

– Пустяки… это, вероятно, большой муравей меня ошпарил… сейчас пройдет… Ах, нет… это не то… доктор, туман мне застилает глаза… Доктор, меня тошнит… Что это такое?.. Ах, доктор… мне холодно… меня знобит!..

– Дитя мое, бедный мой мальчик, что с тобой, говори!

– Тут… тут на ноге… что-то такое так и рвет меня за мясо… я… я…

Он не мог сказать ничего больше, страшно побледнел; голова его откинулась назад; глаза закрылись. Он зашатался и, наверное, упал бы, если бы Андре не успел вовремя поддержать его.

Что же было причиной этого неожиданного внезапного нездоровья? Доктор поспешно откинул бурнус, в который был облечен Фрике, и крик ужаса вырвался из его уст:

– Несчастный мальчик! Это змея!

Выпрямившись, как металлический прутик, на ноге немного выше колена повисла маленькая желтая змея длиной не больше сорока сантиметров; в ее судорожно сжатых челюстях была закушена легкая ткань брючек Фрике, а острые, как иглы, зубы, прокусив ткань, глубоко впились в ногу мальчугана.

Казалось, все силы этого маленького пресмыкающегося были сосредоточены в его челюстях; оно, казалось, замерло в этом укусе, так что ничто не могло заставить его разжать зубы.

С момента укуса едва ли прошло две минуты.

Недолго думая доктор раскрыл под прямым углом свой большой складной нож и, подведя его лезвие под самую шею змеи, быстро нажал пружину складня, который, захлопнувшись, разом отсек голову маленького гада. Тотчас сведенные челюсти разжались, и голова упала на траву возле судорожно извивающегося тела.

Два крошечных укола, совершенно похожих на уколы тонкой булавкой или иглой, ясно виднелись на ноге мальчугана, и окружал эти уколы синеватый круг величиной с пятифранковую монету.

Негры при виде маленькой желтой змейки не могли скрыть ужаса. Было видно, что они считают Фрике безвозвратно погибшим.

Действительно, укус этой змеи смертелен.

– Так было суждено! – холодно и спокойно промолвил Ибрагим, подойдя к группе, образовавшейся вокруг Фрике. – Твой друг умрет! – добавил он, обращаясь к Андре.

Фрике был в глубоком обмороке и ничего не слышал.

– Доктор, друг мой… спасите его! – воскликнул молодой человек сдавленным голосом. – Скажите, что нужно делать?

– Нужно прежде всего спокойствие… очередь действовать за мной! – С этими словами доктор проворно разорвал одежду на ноге мальчика и своим большим складным ножом сделал над укусами глубокий крестообразный надрез, к которому прильнул губами и принялся высасывать кровь, которая, однако, упорно не показывалась, несмотря на то что рана была глубокой. Он напрягал все свои силы, не думая о том, что и сам, в свою очередь, может стать жертвой этого страшного змеиного яда.

Прошло несколько страшных, мучительных минут.

– Ну, теперь мой черед! – сказал Андре.

– Нет, – возразил доктор, – довольно, если погибну я один, трое уж слишком много. Кроме того, я – врач, это моя прямая обязанность…

– А я его друг, это мое право! – сказал Андре. – Я вас прошу позволить мне это.

 

 

 

– Несчастный мальчик! Это змея!

 

И Андре, в свою очередь, энергично принялся высасывать рану, но так же безрезультатно.

Что же делал тем временем негритенок? В первую минуту он был как бы в столбняке, затем хотел, как тогда, при похищении Фрике гориллой, дать свой совет, но его сбивчивый способ выражения мыслей лишал возможности быть понятым. Видя бесполезность своих усилий объяснить другим то, что он думал сделать, мальчуган наконец безнадежно махнул рукой и, схватив лопату у одного из абиссинцев, тотчас же принялся с бешеной энергией рыть глубокую яму.

– Что он делает?

Неужели он уже роет могилу для своего друга? Неужели и он считает белых людей, о которых он всегда был такого необычайно высокого мнения, совершенно бессильными в данном случае?

Действительно, у доктора не было под рукой никакого противоядия. У него даже не было времени раскалить кусочек железа, чтобы прижечь рану.

Пошарив в своем патронташе, доктор достал оттуда один патрон, раздавил его между пальцами, засыпал порохом слегка кровоточащую рану, затем, подойдя к Ибрагиму, продолжавшему курить свою неизменную трубку, коротко и повелительно сказал:

– Дай сюда! – и почти грубо вырвал трубку у него из рук.

Разгоревшийся табак образовал в трубке уголь, который доктор ловко скинул концом своего ножа на засыпанную порохом рану.

Порох тотчас же вспыхнул; ткань кругом почернела и обуглилась.

Резкая боль, вызванная ожогом, вывела Фрике из обморочного состояния. Бедняга был мертвенно-бледен. Губы у него совершенно посинели, и дыхание стало свистящим. Его глаза были закрыты. Ноздри сжались и не могли разжаться. У него начиналась агония.

А маленький негритенок продолжал рыть яму, ни на минуту не отрываясь от своей работы.

– Доктор… месье Андре! – слабым голосом произнес бедный мальчик. – Все кончено… Я чувствую, как холод ползет все выше и выше у меня по телу… Я даже не чувствую боли… но сердце мое перестает биться… А жаль… Я вас очень люблю… обоих… и жизнь была так прекрасна с вами… потому мне жаль расстаться с ней теперь… да… позаботьтесь о моем бедном… черном братце… усыновите его… сделайте из него… хорошего человека… потому что я… я уже ничего для него не могу… я… умираю… да… умираю… Но я хочу умереть, как мужчина!.. – вдруг сказал он, собравшись с силами. – Прощайте, друзья мои!.. – И голова умирающего юноши тяжело упала на грудь.

Доктор, бледный как смерть, старался сдержать душившие его рыдания. Крупные слезы катились по лицу Андре. Оба они казались живым воплощением глубокого горя.

Даже абиссинцы Ибрагима, все до одного полюбившие веселого и добродушного парижанина, оглашали воздух пронзительными и протяжными криками горести.

– Так было суждено! – промолвил вполголоса работорговец, склоняясь со скорбной почтительностью над телом Фрике, которое теперь вполне можно было принять за труп.

Вдруг дикий вой, в котором не было ничего человеческого, огласил воздух: это был маленький негритенок, который только что закончил свое дело и, бросив в сторону свой заступ, задыхаясь, выбиваясь из сил и обливаясь потом, кинулся к Фрике, которого он конвульсивно сжал в своих объятиях.

– Я… я не хочет… ты умереть… Я, я не хочет! – кричал он душераздирающим голосом и с невероятной силой, какой от него никто не мог ожидать, схватил безжизненное тело своего юного друга и поволок его бегом к вырытой им глубокой яме.

Сорвав с Фрике штаны, негритенок обнажил до самого бедра больную ногу Фрике, которая была раздута и мертвенно потемнела, причем на ней местами уже выступали желтые прожилки и подкожные узлы.

И доктор, и Андре молча предоставили маленькому негру делать то, что он хотел, хотя и не догадывались еще о его намерении.

Вдруг безумная, фантастическая мысль родилась в их мозгу, и они уцепились за нее со всей страстностью отчаяния: неграм известны некоторые снадобья и рецепты, которых не знает современная терапия, но они иногда совершают чудеса. Быть может, еще не слишком поздно. Как знать, быть может, здесь, в этом спасение!.. Потеряв всякую надежду сделать еще что-либо для спасения жизни Фрике, сознавая свое полное бессилие в данном случае, они предоставили маленькому негритенку полную свободу действий.

Положив Фрике на землю. Мажесте опустил больную ногу в самую глубину ямы, так что она ушла в нее целиком. Яма, имевшая вид очень глубокой борозды или очень узкой траншеи, опускалась под уклон приблизительно в тридцать пять градусов; другая нога Фрике покоилась на траве. Тело больного Мажесте слегка приподнял на груду свежевырытой земли, а под голову подложил большой ком мягкой травы. Словом, постарался сделать так, чтобы его другу было удобно и спокойно лежать. Затем, не теряя ни минуты, он принялся методически закапывать или, вернее, зарывать больную ногу Фрике, обкладывая ее пригоршня за пригоршней свежей землей.

Вскоре вся траншея была заполнена и нога зарыта по самое бедро и плотно сдавлена крепко примятой землей.

Между тем Фрике все еще не приходил в себя. Трудно даже было сказать, дышит ли он.

Желая убедиться в этом, доктор поднес к его рту блестящее лезвие своего складного ножа… Едва заметное пятнышко от дыхания на минуту затуманило полированную сталь; в этой юной груди теплилось еще дыхание жизни, но столь слабое, что его едва ли могло хватить надолго.

Андре не решался даже ни о чем спросить доктора, но взгляд его красноречивее всяких слов выражал тревогу.

– Он еще жив, – проговорил доктор дрожащим голосом. – Будем надеяться!.. Как знать!.. Какое-нибудь чудо, может быть, спасет его!..

Мажесте присел на корточках за спиной Фрике и, поддерживая его голову, любовно стирал беловатую пену, появляющуюся у него в углах губ.

Негритенок не казался особенно обескураженным; напротив, его лицо как будто дышало надеждой, которую остальные друзья Фрике никак не могли разделить с ним.

Ибрагим приказал сделать привал. Его телохранители, опечаленные случившимся, не развлекались теперь, как обыкновенно на привалах, отпуская шумные шутки. Все они как-то приуныли и притихли.

Несчастные невольники растянулись в тени на траве возле своих тяжелых деревянных колод и впали в тяжелую дремоту. Какое им дело до случившегося? Многие из них, быть может большинство, завидовали этому несчастному мальчику и хотели бы быть на его месте.

Прошло целых два бесконечно длинных мучительных часа. Доктор и Андре не спускали глаз со своего юного друга, следя за малейшими изменениями в его лице.

– Нет, все кончено! – горестно простонал Андре. – Он не шевелится!.. Бедный мальчик!

– Я в отчаянии, друг мой, – отозвался доктор, – милый наш мальчик, он был такой славный… такой отважный… Не может быть, я просто не могу поверить, чтобы он умер… Сколько в нем неподдельного мужества… Сколько искренности и простоты… Он – живое воплощение этой веселой и бодрой парижской толпы…

– Но, мусси Доти… мусси Адли… он не умер… нет, нет, не умер… я говорю, он не умер…

В тот самый момент, когда маленький негр произносил эти слова, легкая краска появилась на скулах больного. Немного погодя он медленно раскрыл глаза; затем губы его зашевелились, бормоча какие-то бессвязные слова.

– Он жив! Смотрите! – радостно воскликнул доктор, обращаясь к Андре, и голос его дрожал от сильного душевного волнения.

– Да, да…

Слабый вздох вырвался из груди Фрике, затем нечто похожее на стон, потом раздался слабый крик: вторично сильная боль возвращала его к жизни. Его нога, сильно сжатая землей, причиняла ему дикую, мучительную боль.

– Что вы со мной делаете? – спросил он с усилием. – Вы мне кости ломаете… Ой-ой-ой!.. Вытащите меня из этой ямы… Я еще не умер… Выройте меня… доктор! Доктор, помогите мне!

 

 

 

– Я еще не умер… Выройте меня… доктор! Доктор, помогите мне!

 

– Полно, дитя мое, успокойся… Потерпи еще немного, и ты будешь спасен, я надеюсь… Соберись с духом и будь мужествен, как всегда!..

– Но скажите же наконец, что это такое?.. Я ничего не понимаю… Я не знаю, где я и что со мной делают…

Вдруг он увидел возле себя улыбающееся лицо Мажесте, скалившего свои большие белые зубы.

– Ах да… змея! – слабо улыбаясь, пролепетал Фрике. – Так я останусь жив… Не правда ли?.. Да?

– Да, мой дорогой мальчик!.. Да, конечно! Только будь спокоен, не волнуйся… Мы тебе все это потом расскажем!

– Какой ты славный, мой маленький черный братец… Как ты трогательно ухаживаешь за мной!.. Ты, кажется, только и делаешь, что раз за разом спасаешь мне жизнь! А где же месье Андре?

– Я здесь, друг мой… здесь!

– Как я рад, что снова вижу вас всех! Я думал, что уже все для меня кончено.

– Да полно тебе, молчи! – ласково пожурил его доктор. – Подождем еще окончательных результатов этого своеобразного лечения.

– Вам хорошо говорить «подождем», а каково мне? У меня сильно болит нога… Я мучаюсь, как грешник в аду! Я так бы и вырвался из этой ямы!

– Нет! Нет! – заволновался вдруг Мажесте, заставляя Фрике силой лежать спокойно. – Не шевелись!

И он продержал ногу своего бедного друга зарытой в продолжение целых четырех часов. Но боль в ноге была до того сильна, что бедняжку приходилось удерживать силой.

Наконец Мажесте счел возможным вырыть из земли ногу своего друга и сделал это со всевозможными предосторожностями. По мере того как удаляли землю, боль ослабевала. Когда нога была совершенно вырыта, то все увидели, что она приняла свой естественный цвет и вид; только в том месте, где воспламенился порох, оставалось большое темное пятно, но опухоль прошла.

Фрике был спасен; теперь это было ясно для всех.

Неунывающий мальчуган хотел подняться на ноги: он, в сущности, ощущал только сильную ломоту. Но силы ему изменили, и в тот момент, когда он вскочил, чтобы броситься на шею своему маленькому спасителю, нога не выдержала тяжести его тела, и он грузно упал на землю, растянувшись во всю длину.

– Господи, как я, однако, ослаб! – воскликнул он, но затем, убедившись, что при всем желании он не в состоянии удержаться на ногах, принялся смеяться над своим приключением.

– Нет, я теперь решительно не в состоянии проделать те прыжки и кувырканья, которые так забавляли покойного Бикондо. Но все равно, жизнь – прекрасная штука! Знаешь что, Мажесте, ведь ты – удивительный человек! – и со свойственной ему шутливостью, под которой он не всегда искусно умел скрыть свою сердечность и чувствительность, он добавил: – Право, Мажесте, ты настоящий друг!

Мажесте не очень-то понимал, что говорил обожаемый Фрике, но, видя его по-прежнему здоровым, веселым и довольным, и сам был рад этому и потому просто отвечал:

– Да!

– Как хочешь, Мажесте, а я должен тебя поцеловать! – продолжал Фрике, и они оба слились в искреннем братском объятии.

Мажесте сиял от счастья. Его радость выражалась в коротких возгласах и прыжках и удивительным отражением всех переживаний и чувств на физиономии, несравненно более выразительной, чем какие бы то ни было слова.

Фрике, который теперь уже был не в состоянии идти дальше пешком, посадили на слона, встретившего его особенно радостно. Это умное животное, видевшее только что своего маленького приятеля недвижимым, несколько раз выказывало весьма ясно свою тревогу и беспокойство. Слон ощупывал его со всех сторон, обнюхивал, стоял над ним, уныло понурив голову, или глядел поочередно на окружающих, точно вопрошая их, что же происходит с его другом? Теперь же, когда Фрике был посажен к нему на спину, слон как-то разом повеселел и легкой трусцой, с самым довольным видом побежал по дороге.

Караван только что миновал горные отроги весьма значительного горного хребта Санта-Компинда. Всего только пятнадцать миль отделяло теперь путешественников от берега Атлантики. Соленый запах моря через несколько часов станет уже чувствоваться в воздухе.

С западной стороны горного хребта тянулся на протяжении около трех миль диковинный карликовый лес с самым фантастическим сочетанием разной растительности, о какой только может мечтать любой ботаник.

Это был настоящий лес, разросшийся во все стороны, куда ни кинешь взгляд. Мы называем его «лесом», потому что нет иного названия для собрания деревьев такого рода, как вельвичия, стволы которых толщиной часто больше двух метров никогда не достигают более полуметра высоты.

Эти низкорослые деревья разрослись исключительно только вширь, а не в высоту. Их стволы больше всего походили на огромных размеров пни, чрезвычайно низко срубленные, из которых вырастают только два громадных чудовищно толстых липких листа длиной около двух метров и шириной до шестидесяти пяти сантиметров. Впечатление, производимое этими уродливыми карликами древесного царства, вызывает просто удивление.[10]

Однако рассматривать эти деревья было некогда: не успел караван, покинув вельвичии, вступить в большой густолиственный лес, как на него посыпался целый град красноперых стрел. Раздалось несколько выстрелов – и куски рубленого свинца, заменяющего дикарям пули, прожужжали над головами путников.

Моментально абиссинцы выстроились в каре и наугад дали общий залп по виновникам этого неожиданного нападения. Ибрагим, едва веря своим глазам, все же не терял обычного спокойствия и самообладания. По его приказанию невольников тотчас же поместили в центр каре, и все меры предосторожности были приняты в мгновение ока.







Последнее изменение этой страницы: 2017-01-19; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 34.204.189.171 (0.369 с.)