ТОП 10:

Его пятка метко наносит удар прямо в голень ничего не ожидающего африканца.



 

Между тем два молодых француза с любопытством следили за манипуляциями. Впрочем, им недолго пришлось оставаться в неведении. Вскоре они сообразили, что дикари решили заставить их насильно проглотить отвратительную пищу, и судорожно сжали губы и зубы, чтобы воспротивиться этому насилию.

Но дикари не стали даже пытаться разжать их губы; они без церемонии зажали каждому из них нос и до тех пор держали зажатым между большим и указательным пальцами, покуда несчастные французы, боясь задохнуться, не были вынуждены сами разжать рты.

Этим моментом ловко воспользовались их мучители и ввели им в глотки костяные наконечники, посредством которых отвратительный «нанан бикондо», как его называл бедный Фрике, стали вливать им в рот.

Приходилось или глотать, или давиться. И они глотали, эти несчастные. Так как бадьи были подняты на высоту двух метров, то в силу атмосферного давления постепенно опорожнялись, а желудки злополучных французов являлись приемниками, в которые поступала вся эта бурда из резервуара-бадьи.

Доктор, также подвергнутый этой операции, беспрепятственно предоставлял смеси переливаться в свой желудок, не протестуя ни единым жестом. Между тем лица бедных страдальцев наливались кровью. Глаза становились блуждающими. Обильный пот выступал у них на лбу; они начинали терять сознание. Пытка эта продолжалась около десяти минут. Наконец глиняные бадьи стали пусты; костяные наконечники кишки вынули из судорожно сжатых челюстей. Обед был окончен.

Опытные в этом отношении осиебы соразмерили количество питательной смеси с объемом человеческого желудка. Порция была рассчитана таким образом, чтобы наполнить желудок, но не настолько, однако, чтобы он не мог вынести. Покончив с этой операцией, туземцы удалились, оставив своих пленников неподвижными на циновках, как несчастных животных, обреченных на насильственный откорм. Их оцепенение продолжалось около двух часов. Томительная жажда мучила их, но, к счастью, мучители оставили обильный запас свежей воды.

Доктор очнулся и заговорил первым:

– Ну что вы скажете на это, друзья мои? А вы, мой бедный Андре, что вы думаете теперь о вашей евангельской проповеди перед этой утонченной гастрономией господ осиебов?!

– Если бы у меня было человек пятьдесят матросов да добрая сабля в руках, я знаю, как бы ответил им.

– А знаете ли, как называется у нас во Франции эта система насильственного откорма? – спросил Фрике. – Это просто-напросто автоматическая гавеза, употребляемая для откорма уток, гусей, пулярок и индюшек!

– Это именно то, что я старался всячески вам объяснить! – ответил доктор.

– И подумать только, что меня очень забавляло смотреть, какие физиономии корчили бедные птицы, когда им вставляли в глотки эти проклятые трубки! Бедняги! Но все же они только птицы, тогда как мы… Но что ни говори, а они очень смышлены, эти негры, что додумались сами до такого приема.

– Так вы полагаете, доктор, они это делают с единственной целью откормить нас? – спросил Андре.

– Ну конечно!

– И это вот этой похлебкой, в которой нет ни единого кусочка мяса! – удивился Фрике.

– Мясо отнюдь не раскармливает, от него не жиреют.

– Вот как?

– Мясо служит для наращения мускулов, тогда как растительные масла, жмыхи и сахар вырабатывают жир!

– Так, значит, человек, который ел бы только одну похлебку, глотал бы целыми стаканами разные растительные масла и целый день грыз бы сахар, стал бы жирен и толст, как откормленный боров?

– Без сомнения, и вот на такой-то «диете» нас и держат эти мерзавцы, которые сейчас напичкали всех жидкой смесью из кукурузной муки и сладких бататов с примесью сахара и пальмового масла.

– Пфа!..

– Так как пальмовое масло, добываемое из красного плода гвинейской пальмы, обладает своеобразным вкусом, до которого эти господа так же лакомы, как белки до орехов, то, откармливая пленников им, они надеются придать их мясу тот же привкус.

– Брр! Вы заставляете меня содрогаться, мой милый доктор! Но скажите, скоро ли мы станем достаточно жирны при таком режиме?

– Это зависит от условий. Если принять в расчет огромное количество специально для этой цели приготовленной пищи, которую они вводят в нас, то при полной неподвижности и темноте в занимаемой нами хижине через два месяца вы разжиреете как нельзя больше, и уже через две недели станете достаточно жирны и вкусны, чтобы годиться на обед этим чернокожим гурманам!

– Но вы при этом все же так худы?

– Это объясняется тем, что я, как уже говорил вам, обладаю одним превосходнейшим рецептом, которым поделюсь с вами. Ручаюсь, что благодаря моей методе вы не нагуляете и десяти граммов жира, даже при условии, что наши хозяева увеличат дозу откорма вдвое, что совершенно невозможно!

– Вы нам расскажете об этом методе?

– Когда желаете, да кроме того, и вовсе недолго ознакомить с ней!

– В таком случае мы попросили бы вас сделать это сейчас же!

– Охотно! Я готов!

С этими словами доктор встал и направился в один из углов хижины, где взял сосуд, наполовину наполненный растительным маслом, в котором мокли какие-то коренья растений, которые он зажег.

– Господа, вы вздулись, как винные меха! Но потерпите немного!

Говоря это, доктор притащил большой глиняный сосуд, могущий служить жаровней, и другой, меньшего объема, с узким отверстием, наподобие тыквенной фляги, затем цилиндрическую трубку, изготовленную из молодого ростка пальмы, и, наконец, нечто вроде грубо сплетенной корзины, наполненной каким-то черным веществом, имеющим вид длинных блестящих иголок, склеившихся между собой.

– Вы, конечно, изучали химию, мой милый Андре?

– Да, но довольно плохо; я у себя в колледже был большим лентяем и почти ничего не делал, – ответил молодой человек.

– А я, – сказал Фрике, – знаком только с физикой.

– Неужели?

– Да, – сказал мальчуган не без некоторой гордости, – я ее изучал у одного из учеников господина Гудэна.

– А… прекрасно! – невозмутимо продолжал доктор. – Эти дикари большие любители фокусов, и ваши знания будут иметь у них успех. Итак, это минеральное вещество, которое вы видите перед собой, мой милый Андре, – перекись марганца!

– Я никогда бы не подумал!

– Вы сейчас поймете, в чем дело. Я, как видите, опускаю небольшое количество перекиси марганца в этот глиняный сосуд, заменяющий мне реторту, затем пристраиваю к горлышку этой тыквенной бутылки трубку, которую сам изогнул на пару. Теперь набиваю свою жаровню углем, весьма скверным, мной самим изготовленным и от которого все мы прокоптимся, как сельди, и разжигаю его, после чего ставлю на жаровню свою реторту и жду, покуда она станет багрово-красной!

– Да вы, доктор, если не ошибаюсь, собираетесь изготовить кислород!

– Вы совершенно правы, мой друг! Вы, вероятно, спрашиваете себя, каким образом я раздобыл все эти вещества, разумное применение которых надолго отсрочит момент нашего переселения в желудки осиебов?! Марганец я нашел в двух шагах отсюда совершенно случайно, и, что особенно хорошо, он почти абсолютно химически чист. Что же касается угля, то, так как осиебы нуждались в порохе, я им удачно намекнул, что мог бы изготовить порох для них, если бы мне была предоставлена возможность. Я случайно нашел один вид белого дерева, которое приказал сжечь по методике европейских угольщиков, и теперь якобы изыскиваю способ, сообразный доступным мне средствам, для изготовления нужного им пороха. На самом же деле я пользуюсь своим званием и положением «директора политехнической школы осиебов», чтобы оборудовать свою лабораторию, служащую для иных целей.

Пока доктор говорил, сосуд, где содержался марганец, мало-помалу стал темно-красным.

Тогда доктор взял один уголек и дал ему почти совершенно потухнуть. Когда горящей осталась только одна едва заметная точка, он поднес его к свободному отверстию трубки своей реторты.

Уголь тотчас же разгорелся, засветился столь ярким огнем, что его можно было принять за электрическую лампочку, и испепелился в несколько секунд, настолько ускорено было его сгорание благодаря присутствию начавшегося уже выделяться кислорода. Фрике был восхищен.

Молча доктор приблизил свой рот к деревянной трубочке и принялся усиленно вдыхать в себя газы, выделявшиеся все сильней и сильней.

Вскоре наши моряки заметили, что его глаза разгорелись и засветились каким-то необычайным блеском, дыхание стало учащенным, неровным, прерывистым и свистящим. Все его тело, в котором жизнь как бы удесятерилась, испытывало сильные сотрясения, как бы под напором какой-то посторонней силы.

– Довольно! Довольно! – воскликнул Андре, не на шутку встревоженный. – Вы себя убьете!

– Нет! Не бойтесь! – возразил доктор громовым голосом. – Я только сжигаю свой углерод, «я худею»!

После этого он возобновил этот своеобразный сеанс поглощения кислорода, продолжавшийся в общей сложности семь или восемь минут.

– Ну а теперь, если у вас есть на то охота, покурите и вы! Не бойтесь, опыт совершенно безвреден, я ручаюсь за это!

– Нет, уж лучше завтра, после того, как вы нам объясните, каким образом это вдыхание и поглощение кислорода в таком большом количестве заставляет худеть или, вернее, противодействует ожирению, на которое мы обречены.

– Да это ясно как божий день. Масла, жиры и жмыхи, словом, все эти вещества, не содержащие в себе азота, вводимые в организм, предназначены исключительно для поддержания животной теплоты, а тем самым и движения! Они являются, так сказать, топливом организма.

Дыхание есть своего рода сгорание, происходящее в организме. Если тело само доставляет эти элементы, то разрушается и уничтожается. В таких случаях пища, не содержащая азота, прекрасно противодействует этому разрушению и даже более, подобно тому, как это делает топливо, подкинутое под котлы паровой машины.

Благодаря этому сгоранию, подобному тому, которое приводит в движение машину, человеческое тело сохраняет свою теплоту, а вместе с тем и движение.

Почти всегда в организме есть излишек жиров, которые не расходуются для повседневных потребностей, и этот излишек жира равномерно распределяется по всему телу и его поверхности, чтобы служить запасом на случай надобности. Это ясно уже из того, что люди полные и жирные легче переносят холод, чем сухие и худощавые, потому что у них есть постоянный запас тепла. А верблюды, у которых в горбах богатые запасы жира, могут только благодаря им терпеть бесчисленные лишения пищи и питья, но в конце концов кожа этих горбов отвисает, как пустой мех, из которого выпили вино, потому что запас жира, содержавшийся в них, истощился.

И так же, как в машине без топлива нет движения, точно так же и в человеческом организме без жира нет теплоты. Вы меня поняли, надеюсь?

– Ну, конечно, отлично поняли! – воскликнули разом оба слушателя.

– Вот почему эскимосы, самоеды и другие жители полярных областей поглощают громадное количество жиров: иначе их тело не могло бы сохранять в достаточной степени свою внутреннюю теплоту.

То, что мы принимаем в них за извращение вкуса, есть не что иное, как непреодолимая и естественная потребность их организма при условиях полярной жизни. Поэтому на экваторе можно легко обходиться без жиров, так как организм несравненно меньше расходует топлива и легче сохраняет свою внутреннюю теплоту.

– Мне думается… – начал Андре.

– Ну-ка скажите, что вы думаете?

– Мне думается, что эти дикари, которые на практике постигли то, что вы нам сейчас разъяснили, заставляют нас поглощать в двадцать раз большее количество жиров, чем то, какое мы можем израсходовать, особенно будучи лишенными движения. Следовательно, этот жир станет отлагаться на поверхности нашего тела, и мы разжиреем.

– Интересно будет посмотреть на меня, когда я раздобрею и отпущу себе брюшко, как какой-нибудь добродушный старый рантье! – засмеялся Фрике, мысленно представляя себя в необъятных размерах молодого гиппопотама.

– И вот, – продолжал Андре, улыбнувшись шутке своего юного приятеля, – вы поглощаете неимоверное количество кислорода, который помогает вам уничтожать все эти жирные вещества. Словом, вы, как бы желая скорее осушить сосуд, переполненный маслом, вместо одной светильни зажигаете их десять одновременно.

– Браво! Ваше сравнение превосходно и притом совершенно верно, – одобрил доктор.

– Но скажите, бога ради, мне кажется, что, засунув два пальца в рот и облегчив себе желудок таким весьма упрошенным способом… словно при морской болезни… можно достигнуть того же самого без особых хлопот, – заметил Фрике.

– Я и сам об этом подумал. Но эти проклятые дикари не позволили мне применять данный способ. Они приставили ко мне на трое суток и днем и ночью часовых, которым было вменено в обязанность ни под каким видом не допускать подобной попытки с моей стороны. Вследствие этого я и был вынужден изобрести это новое средство противодействия, которое до настоящего времени я, благодарение Богу, применял с полным успехом, – закончил доктор, с самодовольным видом оглядывая свой торс, иссохший, как старый пергамент.

– Ну, так решено! – воскликнули молодые люди. – С завтрашнего дня мы станем поглощать кислород в непомерном количестве, так как нам необходимо во что бы то ни стало оставаться сухощавыми, даже тощими, чтобы не быть съеденными дикарями.

 

ГЛАВА III

 

Приключения парижского гамена.[3] – Водолаз по призванию и спасатель по принципам. – От театра Порт-Сен-Мартена до трюма большого парохода. – Несколько тысяч лье в угольной яме. – Торговец живым товаром. – Наедине со слоном. – Объяснения с негодяем. – Опасное исследование и операция.

Возбужденный вдыханием кислорода, доктор положительно не мог оставаться на месте. Андре и Фрике теперь спокойно переваривали доставшуюся им бурду, но не чувствовали, чтобы их клонило ко сну. И вдруг всем троим пришла одна и та же мысль.

Эти трое людей, еще сутки тому назад не знавшие друг друга, вдруг стали близкими друзьями, и судьбы их отныне были тесно связаны между собой.

Оба молодых француза, которые рискнули своей жизнью ради других, отлично знали, еще отправляясь на розыски доктора, что эта экспедиция будет сопряжена с большим риском, но тем не менее решились участвовать в ней, и благодаря сильному желанию спасти человека, которого один из них совсем не знал, а другой едва был знаком, оба привязались к нему еще раньше, чем узнали его, в силу того нравственного закона, который заставляет нас любить того, кому мы оказываем услугу.

Что же касается доктора, то он не мог не полюбить этих двух молодых людей, которые, рискуя своей собственной жизнью, решились разыскивать его.

– Кроме всего того, перспектива быть съеденными вместе чрезвычайно способствует сближению людей между собой! – с видом мудреца заявил Фрике.

Так как им всем троим не хотелось спать, то они стали беседовать. Естественно, они прежде всего хотели немного ознакомиться друг с другом, узнать что-нибудь один о другом.

Англичане, конечно, торжественно представились бы друг другу с перечислением всех своих титулов и званий, но трое французов просто стали рассказывать один другому наиболее интересные эпизоды из своей жизни.

Желание узнать, благодаря какой странной случайности трое соотечественников очутились здесь, под экватором, было вполне понятно.

Присутствие Андре, главного управляющего и совладельца большой фактории в Аданлинанланго, было до известной степени естественно. Присутствие здесь доктора, состоящего на службе при штабе морской пехоты в Габоне, также объяснялось само собой. Но благодаря каким обстоятельствам очутился здесь Фрике, этот маленький воробушек с парижских тротуаров, Фрике, принесший сюда на своих ногах родную пыль парижского предместья?!

Вот что прежде всего хотели знать оба его новых приятеля, и мальчуган не заставил себя долго упрашивать.

– Моя история незатейлива. Ни отца, ни матери я не знал. Я даже не помню, чтобы когда-нибудь носил другое имя, чем Фрике. Меня, вероятно, и окрестили так потому, может быть, что я и с виду походил на моего сородича воробушка, которых мы в Париже называем «фрике».

Мне кажется, что я пробудился, то есть начал сознавать себя и окружающее, в возрасте шести или семи лет, в убогой лавчонке старьевщика дядюшки Шникманна, торговавшего всякого рода мужской и женской одеждой.

Пространство в восемь квадратных футов на нас двоих, да и то еще вечно загроможденное всяким старым хламом и бесчисленными стоптанными, продранными, изношенными сапогами и башмаками, служило мне жилищем, и здесь протекало мое раннее детство. Незавидная это была жизнь!

Не то чтобы дядюшка Шникманн был особенно злой и жестокий человек, нет, он, в сущности, был не хуже всякого другого. Но он, к несчастью, слишком часто заглядывал на дно рюмки, и тогда пинки и толчки сыпались градом. Я молча подставлял спину или отправлялся разносить купленное старье покупателям.

Я считался маленьким приказчиком этого торгового дома. Правда, жалованье мое было невелико. Я работал из-за куска хлеба, а что касается питья, то как раз напротив нашей лавчонки помешался городской фильтр с питьевой водой. Кроме того, мне иногда перепадало несколько су чаевых и я спешил превратить их в сосиски или колбасу.

Когда мне некому было относить покупки, я распарывал старую обувь, обчищал ее и подготавливал для работы хозяину, который ее чинил и приводил в надлежащий вид, и сколько я пораспарывал этих обносок, одному Богу известно!..

Так продолжалось несколько лет. Но вот я сошелся с товарищами, такими же бездомными ребятишками, как я, которых встречал на улице. Мы собирались иногда по двое-трое, подбирали на панели окурки, играли иногда украдкой в бабки и пробки во дворе дворца.

– Какого дворца? – спросил Андре.

– Какого? Пале-Руаяля, конечно! И даже время от времени я стал привыкать выпивать рюмку перно с приятелем с выигрыша!

О, нельзя сказать, что я был совсем примерным мальчиком. Далеко нет. Мало-помалу я стал распевать уличные песни, что слышал от приятелей, начал корчить рожи прохожим и переругиваться с извозчиками, словом, вырос маленьким негодяем.

Но что вы хотите! Ведь у меня не было ни отца, ни матери, ни семьи. Не было даже и старой бабушки, которую я любил бы всей душой, которая приохотила бы меня к труду и хоть изредка приласкала бы меня… Все это так меня волнует, что у меня туман стоит в глазах и я готов заплакать.

И вдруг Фрике разразился слезами, которые так контрастировали с его вечной беспечной веселостью и шумным смехом, что невольно глубоко тронули его новых приятелей, как доказательство чувствительности и доброты ребячьего сердца, отзывчивого на всякую ласку. И это еще более расположило слушавших в его пользу.

Оба старших товарища поспешили к нему и дружески пожали его руку.

– Милый мой маленький дружок, – сказал доктор ласковым, растроганным голосом, – я уже стар, мне почти пятьдесят лет, у меня никогда не было детей, но я успел уже полюбить тебя, как сына. Кроме шуток, ты славный мальчуган и молодчина каких мало!

– А что касается меня, – проговорил Андре, – то я смотрю на тебя, Фрике, как на настоящего друга, как на брата, если ты этого хочешь!

– Вот что я тебе скажу, Фрике, – продолжал доктор. – Если я не богат, то, во всяком случае, и не беден. У меня вполне обеспеченная жизнь, и когда мы вернемся во Францию, то ты останешься со мной. Я дам тебе возможность честно зарабатывать себе хлеб, и мы будем вместе работать и вместе отдыхать!

– Да, если только нас вместе не посадят на вертел! – засмеялся неисправимый весельчак: он и плакал, и смеялся в одно и то же время, и горячо пожимал руки обоим своим друзьям.

– Какая, однако, удача, что я попал сюда, к этим неграм! – продолжал он. – Теперь я приобрел и семью, и друзей! И я, со своей стороны, от души полюбил вас обоих… Право, у меня стало на душе тепло после того, что вы оба мне сейчас сказали.

– Ну а теперь продолжай нам рассказывать свою историю, – сказал доктор.

– Видите ли, мне еще никто никогда не говорил таких теплых слов, а потому, сами понимаете, на радостях я не мог не потерять на время голову. Впрочем, не бойтесь: теперь все опять пойдет своим порядком. Хотя то, что мне еще остается сказать, не особенно интересно… Но раз вы желаете знать… то мое дело подчиниться вашему желанию… Итак, я говорил, что находился у дядюшки Шникманна. И вот однажды я должен был получить за него деньги…

Здесь рассказчик, видимо, чувствуя какую-то неловкость, замялся и в смущении потупился, но затем, сделав над собой усилие, решительно продолжал:

– Ну… все одно… надо вам знать всю правду… так вот, я эти деньги присвоил и сбежал… Я никогда не прошу себе низкого поступка; я и сейчас еще краснею, что совершил его: сумма была невелика… пять-шесть франков, не больше, но они не давали мне покоя… ни днем ни ночью не мог я забыться, так меня тяготил этот мерзкий поступок… Нет, что ни говори, а я никому не посоветую поступать таким образом… Это слишком мучительно стыдно… слишком гадко, и я ни за что на свете не решился бы повторить что-нибудь подобное еще раз…

После этого я мотался повсюду, скитался тут и там, отпирал дверцы экипажей на улице, служил привратником у лож в небольших частных театрах, подмастерьем у каменщиков, статистом в Шато-д'Ор, продавал контрамарки, дрожал зимой в тоненькой куртке и потел летом в теплом суконном пиджаке, кормил зверей в зоологическом саду, продавал венки из сухой иммортели для могил у кладбищенских ворот, предлагал прохожим карточки знаменитостей и проволочные головоломки, разносил объявления и раздавал на улицах проспекты, выкрикивал журналы и газеты и, наконец, поступил к цирковому гимнасту Пацу, и это было лучшее время. Здесь я научился твердо стоять на ногах, давать в нос концом сапога в случае надобности детине шести футов роста, делать умопомрачительные сальто-мортале, перекувыркиваться через голову и ходить колесом, а главное – я хорошо изучил все приемы французского бокса.

Это было мне очень по душе, надо вам сказать!.. Ну а затем я пробыл еще два года у господина Робер-Гудена и так дотянул до шестнадцати или семнадцати лет. Я, конечно, не толст, но у меня есть сила и здоровье… Я не знаю ни насморка, ни кашля, я не имел даже времени ознакомиться с болезнями! И несварением желудка я также не страдал. Ну что же мне вам еще сказать? Меня прогнал Пац, и, чтобы быть справедливым, я не скажу, что он был неправ: я действительно был негодным, взбалмошным малым.

Однажды я бродил на мосту Искусств с желудком столь же пустым, как волынка итальянских музыкантов, и вдруг слышу крик, затем падение чего-то в воду. Все кинулись к перилам, кричат, толкают друг друга. Я делаю то же, что и другие, и что же вижу? Шляпу, которая весело пляшет на воде посередине широко расходящихся кругов, образовавшихся от падения ее владельца. Недолго думая я перекинул ногу через перила и спрыгнул «солдатиком», выпрямясь в струну, держа голову прямо, а ноги плотно сжатыми. Очутившись на дне, я раскрыл глаза и точно сквозь туман увидел какую-то черную кучу. Она еще барахталась, я ухватил ее за один край, потянул к себе и, оттолкнувшись изо всей силы, стал подниматься на поверхность, таща за собой на буксире утопленника, который уже не шевелил ни рукой, ни ногой.

Добравшись до берега, я увидел вокруг себя толпу. Полицейские поспешно вытащили нас, утопленника и меня, но сделали это со всевозможной бережностью и не без добрых слов.

Но я, не привыкший к такому обращению с их стороны, находил это весьма странным.

Между нами говоря, я в то время и не стоил доброго слова, так как начинал окончательно сбиваться с верного пути. Но вот мой утопленник стал приходить в себя и казался очень удивленным, что снова очутился на этом свете.

У меня с утра не было в желудке ни крохи, и, вероятно, по этой причине я вдруг сомлел, как вытащенный из воды карп.

Мне дали чашку крепкого куриного бульона, и, пока я испытывал истинное наслаждение от этого угощения, добрые люди, собравшиеся вокруг меня, сделали складчину, и так как спасенный мною господин оказался известным богачом, то весь сбор, сорок франков, поступил в мою пользу.

Жандарм сунул их мне в руку да еще и благодарил.

За что? – спрашивается. Ах да! Ведь я исполнил роль водолаза. Ну, я откланялся и пошел.

Вы ни за что не угадаете, что я сделал с моими деньгами и где провел этот вечер… Право, даже смешно теперь о том подумать!

В то время по всему Парижу были расклеены огромные афиши, на которых громаднейшими буквами можно было прочесть: «Порт-Сен-Мартен, путешествие вокруг света за 80 дней. Поразительный успех!» И я читал эти афиши и проклинал свою судьбу за то, что не мог пойти посмотреть эту вещь: билет на третью галерею дорого стоит.

Ну так вот, в тот самый вечер, когда мне посчастливилось вытащить из воды этого богача, который вздумал нырнуть в реку из-за какой-то любовной истории, я угостил себя представлением «Путешествие вокруг света», да и смотрел его из второй галереи, представьте себе! Я положительно был в восторге от представления!

С этого вечера я нигде не находил себе покоя. Меня во что бы то ни стало тянуло увидеть море, и вот я отправился в Гавр с капиталом пять франков в кармане. На эти деньги я кое-как прожил три дня, а затем снова пришлось голодать. Удивительно, право, что к этому нельзя привыкнуть! Какая жалость!

Но море было так прекрасно! Столько в нем было жизни, движения, столько тут было самых разнообразных судов, целые леса мачт; столько людей, прибывших отовсюду и отбывающих в разные концы света. Словом, все это было куда лучше, чем самые прекрасные декорации. Даже лучше парижских бульваров. Правда, вся беда была только в том, что это не кормит!

Сидел я так на берегу, свесив ноги, и думал про себя, что, несмотря на все эти красоты, жизнь является людям далеко не в розовом свете.

– Эй, мальчуган! – услышал я за спиной чей-то хриплый голос. – Ведь не хочешь же ты окунуться!

Я обернулся и увидел старого матроса, настоящего просоленного морского волка.

– Хм! – ответил я так, только чтобы сказать что-нибудь. – Ну конечно не хочу! – И вдруг все помутилось у меня в глазах как в тот день, когда я вытащил из воды того господина.

Старик это заметил и схватил меня за плечи.

– Эх, разрази меня гром и молния! Да в твоей крюйт-камере нет ни крохи! За этим надо следить, сынок, это непорядок! Ну, живо, иди со мной! Мы это сейчас исправим!

Я, шатаясь, побрел за ним и, сам того не подозревая, очутился на палубе большого трансатлантического судна.

Здесь мне дали большую тарелку супа, доброго матросского супа, я сразу ожил. Вот уже второй раз суп спасал мне жизнь, и немудрено: ведь я так редко мог позволить себе эту роскошь! Мало-помалу я рассказал старику и его товарищам всю свою историю, и как мне не давала покоя мысль о путешествии вокруг света и много разных таких вещей, а матросы смеялись до слез, хотя, право, во всем этом не было ничего смешного, как мне казалось.

– Но, мальчуган, – говорил мне старик, – чтобы плавать по морям, есть только два средства: быть пассажиром или матросом!

– Так я буду матросом!

– Но чтобы стать матросом, надо прежде побыть юнгой!

– Ну, так я стану юнгой!

– Но мы не можем взять тебя юнгой, мальчуган; у нас в экипаже уже полный комплект… Тебе лучше всего проситься на торговое судно.

Но мне так хорошо было среди них, среди всех этих славных, добродушных людей, что ни за что не хотелось расставаться с ними, и я стал придумывать планы, как бы остаться там, главным образом, из-за кругосветного путешествия.

Они опять стали смеяться и сколько ни доказывали, что матросы почти ничего не видят в портах, где останавливаются их суда, что они редко сходят на берег и совершенно не знают тех прекрасных чужеземных стран, которые они посещают, я по-прежнему продолжал упорствовать. Как раз на мое счастье, или горе, на судне освободилось место, весьма прескверное место угольщика. Если бы я только знал, что это такое – быть угольщиком!

Но накануне внезапно скончался от разрыва сердца один из угольщиков, и его место оказалось вакантным. Мне его предложили, и я согласился.

Я столько же знал о том, что такое быть на судне угольщиком, как и то, что такое градусы долготы и широты; впоследствии я узнал и то и другое.

Когда я вспоминаю лишь только, что прошел несколько тысяч миль в угольной яме, не видя ни моря, ни неба, целые дни и ночи таская уголь из угольной ямы в топку в течение целых шести месяцев, на глубине восьми метров ниже уровня верхней палубы, то мне еще и сейчас становится страшно.

То было настоящее «подводное» путешествие! Я чувствовал, что меня обокрали, точно так же обокрали, как если бы я отправился смотреть в театр какую-нибудь пьесу и все представление просидел в подполе. Так продолжалось до тех пор, пока мы не прибыли в Сен-Луи. В ту пору я был уже кочегаром: как видите, меня повысили в чине.

Здесь у меня наконец появилась возможность сойти на берег, осмотреть места, необычные деревья, напоминающие собой декорации театра Порт-Сен-Мартен, но только не столь красиво расставленные.

Тут я познакомился с неграми и вознаградил себя наконец за безвыходное пребывание в топке машинного помещения. Затем меня командировали в Габон, а вскоре после моего перевода сюда эти негодные дикари сцапали вас, доктор. Так как я всегда был здоров и бодр и совершенно не подвергался местным лихорадкам даже и в этой вредной для здоровья местности, то меня откомандировали на шлюп, отправлявшийся на розыски вашей драгоценной особы, и теперь, как мне кажется, только что начинается мое кругосветное путешествие.

– Да, это прекрасно, мой друг, прекрасно! – воскликнул доктор со свойственным ему добродушным смехом. – Так теперь ты уже настоящий матрос!

Эта фраза «настоящий матрос» превыше всякой меры обрадовала Фрике. Надо знать, что значат эти слова для моряка: это похвала, не имеющая себе равной, это то почетное звание, каким гордится всякий моряк, будь он простой матрос или адмирал. Дело в том, что далеко не все моряки – настоящие матросы, как не все военные – настоящие солдаты.

Когда доктор – хирург французского флота, старый ветеран, оставивший по себе добрую память во всех уголках родного государства, вынесший двадцать эпидемий и заслуживший на своем веку бог знает сколько благодарностей в приказах и на деле, – называл кого-нибудь настоящим матросом, то счастливец был вправе этим гордиться.

Немудрено, что Фрике эти слова положительно вскружили голову.

– Спасибо вам, доктор! – воскликнул он вне себя от радости. – Я, право, очень счастлив, что вы такого лестного мнения обо мне… «Настоящий матрос»! Я постараюсь быть истинно достойным этого имени: я знаю, чего оно стоит. Мне еще надо будет основательно обучиться этому ремеслу, ведь я знаю судовые маневры так, как обезьяны знают искусство лазания по деревьям, то есть, так сказать, инстинктивно, но этого, конечно, недостаточно.

– Но, сын мой, ты был уже настоящим матросом, когда выудил из воды этого богача в шляпе, бросившегося с моста, и все твои товарищи на шлюпе признали тебя таковым, когда ты не задумался рискнуть своей жизнью ради их спасения. Ты молодчина, сын мой, это я тебе говорю, а ты мне можешь поверить, что доктор Ламперрьер знает толк в людях!

– В самом деле! – воскликнул Андре. – Ведь мы до сих пор не знали вашего имени: события с такой быстротой следовали одно за другим, что мы не успели даже познакомиться как следует!

– Ну а теперь вы знаете: перед вами – доктор медицины Ламперрьер, родом из Марселя. И где, кроме Марселя, мог бы я родиться? Я такой же типичный марселец, как Фрике – парижанин, и если его история интересна, то моя в высшей степени необычна. И я сейчас расскажу ее вам.

Но в тот момент, когда доктор собирался уже приступить к повествованию, со всех сторон разом раздались выстрелы, следовавшие с такой бешеной скоростью, что трудно было себе представить, что там происходит за стенами хижины. Крики или, вернее, завывания, отнюдь не похожие на человеческие голоса, сливались с лаем собак и ужасающими звуками музыкальных инструментов, временами заглушаемыми ружейными выстрелами.

Неужели кто-нибудь напал на осиебов? Это было маловероятно. Скорее казалось, что они предаются безумному веселью, крайне опасному для трех друзей.

– Если они так веселы, то тем хуже для нас, – сказал Фрике, – в данном случае особенно применимо выражение «веселье внушает страх»!

Между тем стрельба все усиливалась.

– А знаете ли, – заметил Андре, – наши повелители весьма не расчетливы для людей, у которых чувствуется недостаток пороха. Судя по тому, что мы слышим, они не слишком-то его экономят.

– Я решительно ничего не понимаю! – проговорил доктор.

Тем временем стало быстро светать, как это, впрочем, всегда бывает в экваториальных странах.

Ночь так быстро прошла в разговорах, что, увидев восход, наши друзья едва поверили собственным глазам.

– Только бы они не стали опять потчевать нас своей проклятой стряпней! – сказал Фрике.

– Нет! Не ранее девяти часов утра!

– Но что может означать этот шум и гам?

– Мы это сейчас узнаем; а прежде всего поспешим убрать с глаз долой нашу химическую аппаратуру. Эти дикари так хитры, что могут найти их подозрительными и поспешат испортить.

Все трое тотчас же принялись за уборку: жаровню запрятали в самый дальний угол хижины, тонущий во мраке, мнимую реторту разъединили с трубкой, а корзину с перекисью марганца поставили на высокую полку местной работы с причудливыми украшениями.

– Ну, теперь мы в полной готовности! – заявил доктор.

В тот момент, когда шум и гам, казалось, достигли своего апогея, дверь хижины раскрылась, и нашим друзьям представилось необычайное зрелище.

Рассветное солнце заливало своими лучами высокого роста мужчину, по обеим сторонам которого стояли двое туземцев; в дружественных, но вместе с тем явно почтительных позах скрывалось особое уважение к этому лицу.

Этот мужчина был также чернокожий; на нем был ослепительной белизны бурнус, особенно резко обрамлявший его черную физиономию.

Свитая из верблюжьей шерсти веревка обвивалась в пять или шесть рядов кольцами вокруг его головы, наполовину скрытой капюшоном бурнуса, белые складки которого живописно ниспадали до половины икр, оставляя открытыми ноги, обутые в высокие сафьяновые сапоги рыжего цвета.

Пальцы рук были унизаны золотыми и серебряными перстнями. Человек этот, в котором с первого же взгляда можно было узнать мусульманина, имел у себя за поясом полный арсенал; два револьвера, широкий кинжал и длинный кривой ятаган в ножнах, украшенных перламутром, кораллами и жемчугами.

Не говоря ни слова, он внимательно смотрел на трех французов, которые, со своей стороны, также молча глядели на него.

Такое безмолвное взаимосозерцание длилось минуты две. Доктор, Андре и Фрике вскоре заметили, что, несмотря на свою внушительную фигуру и атлетическое телосложение, на свои точно фарфоровые глаза и члены, как у толстокожих животных, этот человек не мог похвастать хорошим здоровьем.

Откинувшийся капюшон его бурнуса открыл худое, вытянутое лицо, тощую и жилистую шею, сутулые плечи и кожу цвета сажи, тусклую и без малейшего блеска, каким обыкновенно отличается кожа у здоровых людей африканской расы. Голова его была покрыта скудным курчавым пушком, а лицо обезображено отвратительной язвой. При виде его невольно можно было воскликнуть: этот человек серьезно болен!

Таково было, по крайней мере, мнение Фрике, который не мог удержаться, чтобы не пробормотать:

– Черт возьми! Как он безобразен!

Доктор был, несомненно, того же мнения, так как товарищи его расслышали, как он произнес сквозь зубы:

– Да… Вот это субъект!

Это должно было означать: вот превосходный патологический образчик.

Между тем незнакомец продолжал молча разглядывать их. Наконец Фрике это надоело, и он невольно произнес, обращаясь к арабу, обычное французское приветствие:

– Бонжур, месье!

На это незнакомец раскрыл губы и усталым голосом уронил в ответ:

– Салам алейкум!







Последнее изменение этой страницы: 2017-01-19; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 100.24.122.228 (0.055 с.)