ТОП 10:

Суассон и Лаон: поля сражений Первой мировой



 

В Суассон я вернулся к полудню того же дня и немедленно направился в штаб БгБ, разместившийся в особняке на западной окраине города. Когда я выходил с совещания офицеров связи, меня встретило крещендо зенитного огня. Штаб прикрывали от атаки с воздуха несколько бронемашин М15 и М16 из 486‑го зенитного батальона, а также крупнокалиберные пулеметы на бронетранспортерах и некоторых грузовиках, — и сейчас все они открыли огонь одновременно.

Два наших самолета-разведчика L5 «Каб» корректировали артиллерийский огонь к северу от Суассона, находясь на высоте примерно пятисот метров и менее чем в километре от нас. Глянув в небо, я увидал, как на нас пикируют самолеты, которые я принял за P‑47. Только когда расстояние уменьшилось, я опознал в самолетах ФВ‑190. Мне подумалось, что сейчас начнут штурмовать расположение штаба БгБ, но вместо этого летевшие один за другим истребители начали заход на самолеты-корректировщики.

Наши зенитчики прекратили огонь из опасения попасть по своим. Один из «Кабов» был подбит и взорвался в воздухе: полыхающие обломки рухнули на землю. Второй пилот бросил свою машину в крутое пике (из которого вывел машину, едва не врезавшись в землю) и помчался прочь над самыми верхушками деревьев. Скоростным ФВ‑190 у него на хвосте пришлось выйти из пике раньше. Вновь открывшие огонь зенитчики прикрыли последний «Каб», и немцам пришлось уходить, не успев проштурмовать штаб.

Я выбрался из укрытия и отправился поглядеть, все ли в порядке у Вернона. Кто-то подсказал мне, что в последний раз видел моего водителя, когда тот мчался к бетонной дренажной трубе, проходящей под дорогой. Там я и нашел Вернона, в пяти шагах от входа — в укрытии куда более надежном, чем то, которое досталось мне.

На следующее утро, когда сопротивление противника вокруг Суассона было подавлено, дивизия двинулась на север, к Лаону. К этому времени к Боевой группе Б присоединился штабной взвод роты «Си» ремонтного батальона, и капитан Сэм Оливер попросил меня провести роту через Суассон и встретиться с ним на противоположной окраине города.

В какой-то момент я остановил колонну на прямом участке дороги менее чем в километре за городом. Машины растянулись в обычном походном порядке. Я приказал сержанту Фоксу, чтобы тот передал всем быть начеку. Возглавляла колонну бронемашина разведки, вооруженная крупнокалиберным пулеметом, а за ней следовало 54 машины, включая три десятка грузовиков. На каждый девятый грузовик ставился крупнокалиберный турельный пулемет. Таким образом, наше вооружение составляли 7 крупнокалиберных пулеметов, противотанковая пушка калибра 57 мм и две сотни винтовок М1 в качестве личного оружия.

Мы с Верноном и одним из взводных роты «Си» стояли у машины, расстелив карту на капоте, и обсуждали дальнейший маршрут. Сучка примостилась на заднем сиденье у коробки с руководствами по эксплуатации техники. По правую руку от дороги на пологом склоне простиралось кукурузное поле; собранные початки были сложены аккуратными рядами. Внезапно спокойствие нарушили резкие щелчки снайперских выстрелов. Я припал к земле, но отдельные выстрелы уже слились в настоящую канонаду. Передвигаясь по-пластунски, мы сползли с проезжей части в придорожную канаву. Заметив это, Сучка выскочила из джипа, но не рванула к нам, вытянувшись во все свои 30 сантиметров росту, а прижалась к асфальту, волоча по мостовой пузико, переползла дорогу и уткнулась носом мне в подмышку. Мне пришло в голову, что она, должно быть, считает себя человеком.

Сержант Фокс тут же развернул пулемет и дал несколько очередей в сторону кукурузного поля. Огонь с другой стороны тут же прекратился. Справа, со стороны поля, показалась идущая наперерез нам 37‑мм противотанковая пушка на шасси 3/4‑тонного транспортера. Пушка развернулась в сторону гребня холма, и командующий расчетом сержант окликнул нас с вопросом, куда мы стреляем. Я ответил, что по нас только что вели огонь с другой стороны поля… Вскоре прибыл капитан Оливер и, заняв место в бронемашине разведки рядом с сержантом Фоксом, приказал двигаться дальше, поскольку стрельба уже утихла.

Оставив роту «Си», мы на полной скорости направились к Лаону. Через километр дорога свернула направо, вниз с холма. На обочине за самым поворотом столпилось с дюжину бойцов из французского движения Сопротивления. Они замахали мне руками, а когда джип остановился, указали на бетонный бункер времен Первой мировой, с тех пор перестроенный и укрепленный. Они просили нас выкурить из бункера пару засевших там немецких солдат.

— Сами за ними лезьте, — только и мог ответить я. — У вас тут, похоже, дюжина бойцов, и у всех — немецкие винтовки.

Между их пониманием и моим прескверным французским всегда стоял языковой барьер. В ответ я услышал только многоголосое «non compris ». Я понимал, что их пугает: французы не испытывали никакого желания лезть в дот и драться там с двумя солдатами. Я — тоже. Все мы получили приказ как можно быстрее продвигаться к цели и не задерживаться на дела, с которыми легко могут справиться другие. Зачищать местность от остатков продолжающего сопротивляться противника полагалось пехоте и «Свободной Франции». На мой взгляд, ситуация была под контролем.

Я вручил одному из бойцов фосфорную гранату и объяснил, как придерживать рычаг, вырвать чеку, зашвырнуть гранату в бункер и залечь. На физиономии француза расцвела улыбка. «Oui compris, oui compris! » — проговорил он.

Боец подполз к бункеру и крикнул вначале по-французски, потом по-немецки, чтобы солдаты сдавались. Не услышав ответа, он выдернул чеку и бросил гранату вниз по лестнице. Послышался глухой взрыв, и из бункера повалил белый дым. Когда мы завели джип, двое немцев уже выбегали с воплями из бункера, подняв руки. Только тут я понял, что по нашей колонне, скорей всего, вели огонь те же «свободные французы».

В нескольких километрах к северу от Суассона мы проезжали через поле одного из крупнейших сражений Первой мировой войны. По правую руку располагалось американское военное кладбище и монумент, воздвигнутый от имени французского правительства в честь павших. Статуя высотой добрых 30 метров была высечена из белого итальянского мрамора. То была статуя Свободы, которая, склонив голову, оплакивала тело погибшего американского солдата, которое держала на руках. На постаменте, гранитной плите размером четыре с половиной на шесть метров, были высечены имена всех американцев, павших на этом участке фронта.

Через кладбище отступали отставшие немецкие солдаты, отстреливаясь от преследующих их по пятам французов. Прежде чем их окружили и схватили, над могилами разгорелся ожесточенный бой.

Много раз я вспоминал затем эту страшную насмешку судьбы: прекрасный памятник, символ жертв Первой мировой, оскверняли те, кто не смог жить в мире. В тот трагический миг я осознал, что в мире не осталось больше ничего святого.

 

Мы встали лагерем на большом, ровном кукурузном поле близ Лаона, на высотах за городом. Укрытием нам могли послужить только ряды убранных початков. Мы ставили технику как можно ближе к скирдам и набрасывали камуфляжные сетки на скирды и машины вместе. Вернон загнал наш джип прямо в груду початков, так что те едва не засыпали машину целиком, после чего мы расстелили спальные мешки как можно ближе к машине и отправились на боковую.

Ночь выдалась ясная, звездная, но, по счастью, безлунная. Где-то за полночь меня разбудил низкий гул. Практически над самыми нашими головами, очень низко — на высоте едва триста метров, — шла эскадрилья немецких двухмоторных бомбардировщиков Ю‑88. Выстроившись в три колонны, они шли очень тесным строем — мне показалось, что дистанция между соседними самолетами составляет всего несколько метров. Мы ждали, что в любую секунду на нас может просыпаться дождь бомб-бабочек. Большего числа немецких самолетов (их было свыше пяти десятков!) мне еще не доводилось видеть.

Казалось, что гул над нашими головами не стихнет никогда. Но наконец последний самолет скрылся за горизонтом. Час спустя бомбардировщики показались вновь, но теперь они летели обратно, на северо-запад, сильно растянувшись, и их было заметно меньше. Позже кто-то рассказывал, что эти самолеты летели бомбить Париж в последний раз и на обратном пути натолкнулись на американские ночные истребители. Оба раза нашим зенитчикам хватило соображения не открывать огонь: такая огромная группа бомбардировщиков могла бы сровнять наши войска с землей.

Я вспомнил один случай в Майене, в ночь перед тем, как мы начали марш на Шартр и Париж. Одинокий немецкий разведчик-бомбардировщик пролетел над нашими позициями и наткнулся на мощный зенитный огонь. Разницу между немецкими авиамоторами и американскими мы научились определять на слух. В тот раз мы услышали гул моторов второй машины, звучавший иначе. Внезапно зенитный огонь стих, и мы увидали, как в небе возник поток трассирующих пуль, оборвавшийся взрывом. Пылающие обломки немецкого самолета рухнули наземь. Мы и прежде слышали, что в нашем распоряжении имеется оснащенный радаром ночной истребитель, прозванный «Черной вдовой», но в тот раз мы впервые наблюдали его в действии. С той поры немецкие ночные разведчики стали появляться реже.

 

Разделившись на несколько колонн, наша дивизия быстро продвигалась вперед во главе VII корпуса. Было похоже на то, что информация из захваченных немецких пакетов пришлась очень кстати — противник действительно использовал Мо, Суассон и Лаон как основные пункты эвакуации. Кроме них, в приказе упоминались также Мобеж и Монс на севере, и сейчас дивизия торопилась туда.

Утром 2 сентября дивизия пересекла бельгийскую границу и двинулась через Мобеж на Монс. Предыдущим вечером мне пришлось вернуться в Суассон, чтобы доставить майору Арлингтону в тыл дивизии отчет о боевых потерях. Он сообщил мне, что к переброске на фронт готово танковое пополнение. Конвой был сформирован на следующее утро.

В моем подчинении оказались 17 танков М4, каждый — с минимальным экипажем из двух человек, грузовик «Дженерал Моторс» грузоподъемностью две с половиной тонны и 3/4‑тонный транспортер, на который уселись механики. Примерно треть танкистов составляли выжившие члены экипажей подбитых машин, места остальных занимали техники из ремчасти. Любая вышедшая из ремонта или поступившая с пополнением машина отправлялась на фронт полностью заправленной бензином и водой, с пайками для экипажа и полным боекомплектом.

Хотя механики не имели боевого опыта, любой из них умел управляться с оружием. Танкам предстояло быть распределенными поровну среди двенадцати танковых взводов рот средних танков 1‑го и 2‑го танковых батальонов 33‑го бронетанкового полка. Лишь в нескольких случаях в один взвод должно было уйти по два танка. Я упоминаю об этом потому, что рации на танках изначально настраивались на определенные частоты. Каждый конкретный танк, например, мог вести переговоры только с другими танками своего взвода и с командирской машиной. Командир взвода, в свою очередь, мог вести переговоры еще и с командиром роты, а тот — с командующими другими ротами. В случае если мы попадем в перестрелку во время перехода, об этом следовало помнить.

Я показал водителям наш маршрут на карте и предупредил, что, хотя наша дивизия уже прошла этим маршрутом, мы в любой момент можем столкнуться с немецкими колоннами. Башнер каждого танка исполнял обязанности командира машины и стоял у турельного крупнокалиберного пулемета. И хотя поддерживать между собою радиосвязь наши танки возможности не имели, их командиры могли обмениваться ручными сигналами. Когда мы выехали на Лаон, я, оглянувшись, понял, что, невзирая на неполные экипажи, 17 боевых машин являли собой силу, равную роте средних танков.

 

Застава у Мобежа

 

Всякий раз, проезжая по французским дорогам, будь то днем или ночью, я отмечал на карте места возможных засад. Через Лаон наш конвой проехал безо всяких трудностей, но дорога за городом была мне незнакома, и дальше мы двигались с большой опаской.

Ближе к вечеру я остановил колонну, не доезжая до гребня холма в километре за окраиной Мобежа, и двинулся дальше на разведку. Чуть дальше по дороге через реку был переброшен мост, но, как я выяснил, поврежденный в ходе боев. Машину он бы выдержал, но колонна 32‑тонных танков — это немного другое дело.

Я полагал, что, если в Мобеже остались немецкие войска, они еще не могли заметить танковую колонну. На вершине холма шоссе между Лаоном и Мобежем пересекало другую дорогу, соединявшую Бельгию с Северной Францией. У западного подножия холма, несколько в стороне, расстилался обширный, густой лес. По правую руку от нас простиралось открытое поле, и в двух с половиной сотнях метров за ним — роща.

Внезапно из кустов слева от нас вынырнул какой-то тип, на вид — типичный местный крестьянин. Я поднял винтовку, Вернон навел на него карабин. Незнакомец поднял руки и, подбегая к джипу, крикнул на ломаном английском:

— Мой нет бош, мой Français , мой Français !

— Parlez-vous Anglais? — спросил я его.

— Un petit , — ответил он и отчаянно замахал руками, указывая на лес внизу под холмом: — Beaucoup Boche en le bois, beaucoup Boche en le bois!

Я сообразил, что он пытается сказать мне, что в лесу много немцев. Оказавшийся бойцом местного Сопротивления, незнакомец владел английским лучше, чем я — французским. Он объяснил мне, что в лесу на западе скрывается от тысячи до трех тысяч немецких солдат, с полдюжины танков и другая техника.

Он сообщил также, что американская танковая колонна миновала Мобеж сегодня утром по дороге на Монс. Поскольку я знал, что дивизия обычно продвигалась несколькими параллельными колоннами, а в трех с небольшим километрах к западу отсюда проходит другая дорога, я предположил, что по второму шоссе также прошли наши части. Если в лесу действительно скрывались немцы, они, скорей всего, не выйдут оттуда до темноты из страха подвергнуться налету американских самолетов.

Француз рассказал мне также, где в Мобеже находится штаб движения Сопротивления, в котором можно было бы получить более подробные сведения. Спустившись с холма, я обрисовал ситуацию сержанту, а потом отправился в город, чтобы связаться с бойцами движения Сопротивления.

Проезжая через мост — новой постройки, арочный, из стального профиля, с железобетонным полотном, — я обратил внимание на оставленные взрывами снарядов оспины по левой стороне конструкции. Но, судя по всему, стальной каркас не пострадал, и я решил, что мост выдержит и наши танки.

Штаб Движения Сопротивления разместился в Центре города, в подвале рядом с ресторанчиком. Вокруг здания были расставлены часовые с немецкими винтовками. В дополнение к этим «пукалкам», которыми охрана страшно гордилась, я заметил у многих американские карабины и «томми-ганы». Большинство часовых носило американскую полевую форму — должно быть, им сбрасывали ее с самолетов.

Меня проводили в рабочую комнату. По стенам были развешаны карты, на которых отмечалось расположение всех известных штабу подразделений в округе — как вражеских, так и союзных. Особенно яркое впечатление на меня произвела командир французов — рослая, коротко стриженная и очень симпатичная блондинка. Комбинезон пехотинца сидел на ней как влитой. На жаргоне учебного лагеря Кэмп-Полк ее охарактеризовали бы как «ничего себе сладкую цыпу». Ситуацией она владела полностью и могла в точности рассказать, что и где происходит. Я также обратил внимание на то, что несколько радиостанций поддерживали постоянную связь с другими ячейками движения Сопротивления.

3‑я бронетанковая дивизия, прибывшая в Монс прошлым вечером, натолкнулась на немецкие части, совершавшие последний, отчаянный рывок в попытках отступить через Монс — одну из ключевых точек по дороге на Шарлеруа и Ахен (Аахен). Теперь дивизия с жестокими боями пыталась вырваться из окружения…

Командир сообщила мне, что, если не считать моста перед городом, нам предстоит пересечь лишь узкие ручьи и все мосты на дороге целы. Я искренне ее поблагодарил, потом вернулся к машине, и мы двинулись обратно.

Сержант Деверс встретил меня на вершине холма, откуда с замаскированной позиции наблюдал в бинокль за опушкой леса на западе. Никакого движения он не заметил и заключил, что засечь нашу колонну немцы не сумели. Я приказал ему собрать исполняющих обязанности командиров танков на инструктаж.

Нам предстояло проехать через Мобеж и двигаться дальше на Монс. Я объяснил, что отрезанная дивизия отчаянно нуждается в наших танках. Поскольку на гребне холма наши танки будут видны немецким наблюдателям в лесу, я приказал танкистам развернуть орудия налево и быть готовыми открыть огонь, если они заметят передвижение противника. Нашей целью было доставить машины на передовую, а не ввязываться в бой с изолированной группой немцев.

Мы уже готовы были тронуться с места, когда на дороге за нами, перевалив предыдущий холм, показалась колонна мотопехоты. Возглавлял ее генерал на джипе, на его погонах было по одной звезде[50]. Поравнявшись с нами, колонна остановилась.

Мне было не особенно по душе отчитываться перед какой-то высокой шишкой. А первое, чего потребовал сообщить ему бригадный генерал Уаймен, заместитель командующего 1‑й пехотной дивизией и командир 26‑й полковой боевой группы — это кто здесь главный и что мы тут делаем.

— Лейтенант Купер, сэр! — отчеканил я, шагнув к нему и по-кадетски молодцевато отдав честь. — Офицер связи отдела снабжения, Боевая группа Б, 3‑я бронетанковая дивизия.

Генерал поинтересовался, с какой стати первый лейтенант командует целой оперативной группой. Я объяснил, что перед ним не оперативная группа, а всего-навсего танковое пополнение, и мы пытаемся как можно скорее добраться до Монса, в нашу дивизию. Еще я рассказал ему о своей встрече со штабом Сопротивления в Мобеже, о группе немцев, предположительно засевших в лесу, и о положении нашей дивизии, а также добавил, что мост в Мобеж можно пересекать без опаски — я сам это только что сделал.

Генерал Уаймен спросил, может ли моя танковая группа эффективно действовать в бою. Я ответил, что машины не имеют друг с другом радиосвязи, но командиры могут общаться знаками, и при необходимости мы можем дать бой.

Уаймен приказал установить оборонительный периметр вокруг перекрестка и ждать дальнейших приказов. Он назвал мне имя командира саперного батальона, стоявшего в деревушке в полутора километрах от нас, и пообещал, что сообщит тому о нашем положении. По словам генерала, этот перекресток был достаточно важной точкой на коммуникациях корпуса, чтобы немцы могли попытаться его захватить.

Генерал заявил, что у него нет времени выбивать немцев из леса — он должен немедленно продвигаться к Монсу, на выручку нашей дивизии. Вместо этого он решил вызвать поддержку с воздуха. Обернувшись к своему адъютанту (тот уже развернул карту на заднем сиденье джипа), Уаймен отыскал позицию в лесу и передал координаты офицеру-авианаводчику в разведмашине, чтобы тот запросил по рации воздушный удар. Потом колонна двинулась дальше.

Шесть P‑47 прошлись кругом над лесом, определяя цель. Должно быть, они узнали нашу колонну — самолеты покачивали крыльями, второй раз заходя в сторону леса. Я понял, что немцам конец. Один за другим истребители с ревом заходили на цель, открывая шквальный огонь из восьми своих крупнокалиберных пулеметов. На высоте около трехсот метров они сбросили бомбы и принялись набирать высоту для второго захода.

Лес буквально вскипел огнем и дымом. В воздух взметнулись осколки металла — возможно, это были остатки немецких машин, но, учитывая расстояние, я не был в этом уверен. Из леса повалили немецкие солдаты. Они бежали на юго-запад, но вверх по холму к нам не направился ни один. Весь удар занял две минуты и состоял из шести бомб и одного-двух заходов пулеметами, но было очевидно, что противнику нанесен сокрушительный удар.

Я приказал сержанту Деверсу отогнать танки с дороги и установить круговой оборонительный периметр на дальнем склоне. Покуда мы ожидали сообщений от генерала Уаймена, к нам присоединилась еще одна подошедшая с юга колонна. Это оказался лейтенант Картер из роты «Би» и его ремонтный взвод с последнего СПАМ. Они закончили свою работу и направлялись к передовой, чтобы присоединиться к дивизии.

«Расти»[51], как прозвали Картера его товарищи-лейтенанты, был простым деревенским парнем из луизианской глубинки. Если верить его словам, он был самым настоящим ковбоем. Во всяком случае, до него я не встречал американского офицера, которому бы хватило наглости носить вместе с военной формой ковбойские башмаки.

Вопрос о том, кто из нас первым был произведен в офицеры — Расти от Линейного центра боевой подготовки (ЛЦБП), или я — через СПОР, оставался спорным. В целях определения старшинства считалось, что действительная служба для офицера начиналась в тот день, когда он являлся в штаб дивизии. Я на службу явился утром 22 июня 1941 года, Расти — в тот же день к обеду. До первых лейтенантов нас повысили в один и тот же день, одним и тем же приказом. В результате мы с Расти постоянно по-дружески препирались, кто из нас выше по званию.

Взвод Расти встал лагерем внутри кольца наших танков. Помимо ремвзвода с ним прибыли экипажи нескольких отремонтированных машин. Всего под его командованием находилось шестьдесят человек плюс бронетранспортер М15 с 37‑мм зенитной пушкой и спаренными с ней двумя крупнокалиберными пулеметами и два бронетранспортера М16, каждый из которых нес четыре крупнокалиберных зенитных пулемета. Каждая бронемашина имела полный экипаж и была полностью загружена боеприпасами, топливом и пайками. Разумеется, что взвод Расти пришелся нам очень кстати.

Около трех часов дня я получил от генерала Уаймена личное сообщение, в котором тот вкратце обрисовал ситуацию. 26‑я полковая боевая группа генерала вместе с 3‑й бронетанковой дивизией вела тяжелые бой под Монсом. Было высказано предположение, что немцы попытаются обойти город с юга. Мы должны были быть готовы пресечь продвижение частей нескольких немецких дивизий — возможно, семи.

К юго-западу от нас находилась 18‑я полковая боевая группа, которая должна была пересечь шоссе примерно в трех километрах к западу от нашего перекрестка между полуночью и рассветом. Мне приказано было подготовить позиции вокруг перекрестка и удерживать их любой ценой. Если к девяти часам утра от Уаймена не поступит иных указаний, мне следовало предполагать, что ситуация разрешилась, и спокойно выдвигаться к Монсу. Такое же сообщение получил майор, командовавший саперным батальоном в соседней деревне.

Принимать на себя ответственность за всю группу мне не слишком хотелось, но я знал, что кто-то должен был это сделать, и полагал, что подготовка и боевой опыт дают мне преимущество перед Расти. Наша бесконечная дружеская перепалка о старшинстве так и осталась дружеской — когда я обрисовал ему ситуацию, Картер, не раздумывая, ответил:

— Купер, командование на тебе. Что мне делать?

Боевые части семи дивизий могли насчитывать тридцать пять, а то и сорок тысяч человек. Мне доводилось слышать о пехотных батальонах, переходивших под командование лейтенантов, когда все старшие офицеры оказывались убиты, но я не знал случая, чтобы офицер техслужбы в подобных условиях командовал оперативной группой. Вот тогда я с благодарностью вспомнил и оценил курсы по тактике танковых подразделений, которые прослушал в бронетанковом училище летом сорок первого. В мае 1940 года через здешние места промчались немецкие танковые дивизии. Нам рассказывали, что небольшие группы французских танков удерживали значительно превосходящие их числом немецкие подразделения, быстро передвигаясь от одной укрепленной позиции к другой. Я принял решение оборонять свой пост, имея в виду этот урок.

Мы с Расти собрали временных командиров танков и унтер-офицерский состав группы и обрисовали ситуацию. В нашем распоряжении находилась немалая сила: 17 танков, 3 бронемашины и 120 человек, вооруженных винтовками и несколькими «базуками». Мы установили оборонительный периметр в виде круга поперечником около 550 метров, с центром на перекрестке. На западном фланге, откуда ожидалось нападение, мы поставили три «Шермана», эшелонировав их по глубине. Передовой танк был замаскирован за живой изгородью у проселочной дороги, проходившей через разбомбленный днем лес. Второй танк стоял за той же изгородью в 25—30 метрах позади первого и по другую сторону дороги, а третий был отнесен еще на 25—30 метров назад и находился по одну сторону дороги с первым. Вместе они образовывали треугольник, так что, если один из них оказался бы атакован, нападающие попали бы под огонь двух оставшихся. Подобный принцип особенно подчеркивался в училище как соответствующий «идеальной танковой обороне». Экипажам было приказано заранее зарядить пушки осколочными снарядами и открывать огонь по любому танку группы, попавшему в окружение вражеской пехоты. Повредить броню осколки не могли, но на противника они должны были оказать сокрушительное воздействие.

На верхушке тридцатиметровой водонапорной башни, оказавшейся в центре треугольника, мы поставили двоих наблюдателей. Вокруг танков как следует окопалось пятнадцать человек с винтовками. Вдобавок дорога простреливалась четверкой зенитных пулеметов бронемашины М16. Я рассудил, что огневой мощи нам хватит, чтобы разгромить любые силы нападающих.

Подобные же группы из трех танков и пятнадцати стрелков мы разместили по трем остальным направлениям — на север, восток и юг. Пять танков и одна бронемашина остались в мобильном резерве.

Наш штаб разместился на северо-восточном клине, на хорошо укрытой позиции вдали от западного леса. С нами было двое сержантов-механиков; одного мы назначили начальником караула, второго — его помощником. Всем бойцам передали пароль и отзыв, установленные предыдущим приказом по дивизии на эту фазу операции. Через каждые четверть часа между заставами и штабом бегали связные. Радиосвязи с другими подразделениями у нас не было, и в ближайшие 8—10 часов мы могли рассчитывать только на свои силы, но я полагал, что мы распорядились ими совсем неплохо.

Мы с Расти дежурили поочередно; я взял на себя первую вахту, с 20.00 до двух часов ночи. Большую часть времени я провел на командном пункте, беседуя с появляющимися связными. Все было тихо, пока около часа ночи вдали на западной дороге не началась стрельба. Когда я подошел к заставе, меня остановил часовой. Я назвал пароль и, как положено, услышал отзыв.

Сержант — командир заставы сообщил мне, что наблюдатели с водонапорной башни засекли движение в полутора километрах от нас по дороге: с юга по лесной опушке велся редкий пулеметный огонь. Мы знали, что стреляют наши, — огонь велся как из пулеметов винтовочного калибра, так и из крупнокалиберных, но больше из последних. Очевидно, дорогу зачищали части 1‑й пехотной дивизии, чего и следовало ожидать по словам генерала Уаймена. Предположив, что генерал известил командование 1‑й пехотной о нашем местонахождении, я приказал сержанту ни в коем случае не открывать огонь по нашим солдатам, но остерегаться немцев, которые могли отступить в нашу сторону, выходя из боя.

Редкая стрельба продолжалась всю ночь и утихла с рассветом, когда 1‑я пехотная дивизия, миновав западную окраину Мобежа, двинулась на север, к Монсу. К моему облегчению, немцы так и не атаковали нас — должно быть, увидали танки на гребне холма и посчитали наши силы слишком большими.

Согласно приказу генерала Уаймена мы должны были двинуться дальше по маршруту в 9.00, если не поступит иных указаний. Я скомандовал Расти построить колонну, и мы двинулись в Монс — вначале наши танки, за ними ремонтный батальон.

Я часто раздумываю, насколько же повлияла наша позиция на том перекрестке на исход боев за Монс. В том сражении был перекрыт последний путь к отступлению для немецких частей в Северной Франции, отходивших к линии Зигфрида. Отходившие из Парижа, из района Па-де-Кале и Нормандии немецкие части все дальше углублялись в воронку с узким горлышком. Наша застава под Мобежем стояла на одной из главных дорог, по которым немцы могли бы обойти Монс и двинуться прямо на Шарлеруа — потому генерал Уаймен и приказал нам готовиться к атаке семи дивизий. Но основные силы 3‑й бронетанковой и отдельные части 1‑й пехотной дивизий оттеснили и блокировали немцев у Монса.

 

Встречные бои у Монса

 

В Монсе царила неразбериха. К городу одновременно подошли передовые части нашей 3‑й бронетанковой дивизии и какие-то немецкие подразделения. Час был поздний, и ни одна из сторон не знала месторасположение противника в точности. Был случай, когда наши солдаты захватили дом, только чтобы обнаружить, что верхние его этажи уже заняты немцами. В итоге, столкнувшись с противником на лестнице, наши взяли немцев в плен. В другом случае регулировщик из военной полиции пытался направить на лагерную стоянку одновременно две танковые колонны. В темноте и грохоте он запутался настолько, что остановил одну из колонн, чтобы пропустить в лагерь немецкий танк. Когда наши солдаты поняли, что машина немецкая, а командир ее пытается выбраться из люка, они вскарабкались на броню танка сзади и огрели командира по голове разводным ключом. Остальной экипаж немецкого танка сдался после этого без сопротивления.

Тем временем в ожидании немецкого наступления 3‑я бронетанковая дивизия перекрыла усиленными заставами все въезды в город. Противник обрушился на нас всеми силами. Танки, самоходки, бронемашины, грузовики, артиллерия на гужевой тяге, телеги и всяческие повозки заполнили узкие дороги в отчаянных попытках прорваться из Франции и Бельгии, которых было уже не отстоять, за укрепления линии Зигфрида.

Первые немецкие танки, подъехавшие к заставе, были подбиты и загородили дорогу остальным. Орудия защитников поливали немецкие машины убийственным огнем, многие из них вспыхнули. Немцы бросали машины и пытались отойти в поля за обочинами, но попали под огонь стрелкового оружия пехоты, пулеметов и других танков, вкопанных в землю на обоих флангах застав. Среди отступающих начиналось столпотворение. Нескольким подразделениям удалось, перегруппировавшись, прорваться в город. Другие подтянули тяжелые «Пантеры» и смогли причинить защитникам Монса немалый урон. Пробить лобовую броню «Пантеры» из 76‑мм пушки «Шермана» М4А1 было сложно, но от попаданий снарядов в борт немецкие танки вспыхивали. На одной из застав наш «Шерман» при поддержке пехоты с пулеметами уничтожил, согласно документам, пять тяжелых 170‑мм артиллерийских орудий, одну 88‑мм зенитную пушку и 125 различных грузовиков, бронемашин, легковушек и телег.

Когда башенный люк задраен, оглядеться из танка почти невозможно, невзирая на перископ. Временами командиру машины приходилось открывать люк, чтобы высунуться на минуту. Во время боя на заставе моему хорошему приятелю, служившему в 33‑м бронетанковом полку командиром взвода, снесло голову противотанковым снарядом, когда он выглянул из башни. Узнав о его жуткой гибели, я был потрясен. Пока мы ожидали вторжения в Англии, меня часто посещала мысль о потерях. Я понимал, что определенное число наших солдат погибнет или получит увечья в ходе операции. Тщетно было бы надеяться, что среди них не окажется никого из тех, с кем я тесно связан. Но в бою выяснилось, что реальность далеко превзошла мои ожидания. Наши потери оказались намного выше, чем нас пытались убедить; ряды командиров танков и взводов быстро редели… Заменить же погибших было непросто. Поскольку армейское командование недооценило масштабы потерь, танковое училище в Форт-Ноксе, которое готовило сменные экипажи, было к этому времени закрыто. Я так и не выяснил, открыли ли его вновь, когда из Нормандии пошли наверх отчеты с цифрами чудовищных потерь, но так или иначе — время было уже упущено.

 

Миновав наш лагерь под Мобежем, генерал Уаймен направился на север, на выручку отрезанной при Монсе 3-й бронетанковой дивизии. По пятам за ним следовала 16‑я полковая боевая группа.

18‑я полковая боевая группа двигалась параллельной дорогой в шести с половиной километрах к западу. Форсировав реку, она продвинулась дальше, до Беве, и оттуда через поля нанесла удар во фланг немцам, идущим от Валенсьена на Монс. Немецкие колонны скопились там, двигаясь порою по три бок о бок, и это делало их превосходной мишенью для штурмовиков P‑47, весь день без передышки поливавших их огнем.

Битва за Монс могла послужить идеальным примером тому, как танки могут до предела измотать значительно превосходящие силы противника, если колонна движется достаточно быстро. Немецкие части насчитывали более 100 000 человек, в то время как соединенные силы 3‑й бронетанковой и 1‑й пехотной дивизий не достигали и тридцати тысяч. Наше преимущество заключалось в том, что мы вошли в город сразу существенными силами, в то время как немцы держали там лишь передовые, разведывательные части. Разделавшись с ними и перекрыв заставами окраины города, 3‑я бронетанковая дивизия сумела перекрыть основные дороги.

Обнаружив, что главные шоссе более недоступны, немцы двинулись в обход, так что к утру 3 сентября дивизия оказалась совершенно окружена. Генерал Уаймен и 26‑я полковая боевая группа прорвали кольцо и вызволили танкистов, после чего установили фланкирующие оборонительные позиции.

Постоянно осыпающие их пулями и бомбами штурмовики, стойкость защитников из 3‑й бронетанковой на дорожных заставах, прикрывшие наши фланги пехотинцы 1‑й дивизии — для немцев это оказалось слишком. Хотя мы понесли существенные потери, противнику пришлось куда тяжелее. Он потерял около пяти тысяч убитыми и ранеными, в плен же мы взяли более тридцати тысяч человек.

К полудню 4 сентября мы прибыли в Монс и передали критически необходимые танки в качестве пополнения Боевой группе Б. Генерал Коллинз продолжал свое дерзкое и решительное наступление. По его приказу 3‑я бронетанковая дивизия, оставив свои позиции 1‑й пехотной, со всей поспешностью выступила на Шарлеруа, чтобы отсечь от тылов силы очередных немецких частей. Тем временем на восточном фланге 9‑я пехотная дивизия обошла Монс и быстро продвигалась в направлении Намюра, оставив Шарлеруа в стороне. Это позволяло VII корпусу частями отсекать, окружать и уничтожать силы противника. По мере отступления немцы оставляли за собой кордоны, ведущие отчаянные арьергардные бои, чтобы сохранить баланс сил, отступающих под защиту линии Зигфрида.

 

Штурм Шарлеруа

 

В Шарлеруа мы вступили поздним вечером того же дня. Немцы вели в городе отчаянные бои за каждый квартал, продолжая обстреливать танковые колонны, проходящие по улицам под прикрытием пехоты и саперов.

Наш ремонтный батальон держался в хвосте танковой колонны; всякий раз, как завязывался бой, мы останавливались вместе с ними. Когда движение возобновлялось, мы успевали продвинуться на полсотни или на сотню метров, после чего стрельба начиналась снова. Каждая перестрелка длилась от четверти часа до нескольких часов.

Поскольку после лагеря под Мобежем нам так и не удалось передохнуть, мы с Верноном дремали по очереди. Мы уже давно осознали, что порою приходится долго терпеть в ожидании возможности завалиться в окоп и заснуть. Я научился спать на сиденье джипа, привалившись к борту машины, и даже стоя, прислонясь к стене. Думаю, мне удалось бы заснуть даже на марше, если только найдется, кого придержать за плечо во сне.

Перестрелки между нашими танками и немецкими противотанковыми орудиями были коротки и нечасты, но жестоки. Временами нашу колонну накрывало залетным минометным залпом или пулеметным огнем, но они прекращались столь же быстро, как и начинались. Огни пожаров и полыхающих немецких танков давали нам достаточно света, чтобы читать карту…







Последнее изменение этой страницы: 2016-12-30; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.227.249.234 (0.032 с.)