ТОП 10:

Немецкая контратака: танки и пехота среди живых изгородей



 

Тот же день — 11 июля — стал одним из критических моментов битвы за Нормандию. Немцы начали массированную контратаку вдоль дороги Сен-Ло — Сен-Жан-де-Дэ в попытке захватить Карантен и Изиньи и рассечь 1‑ю армию[23]. Если бы эта операция увенчалась успехом, VII корпус оказался бы совершенно отрезан от зоны высадки «Омаха», а немцы смогли бы отбросить всю 1‑ю армию назад к побережью. Результат был бы катастрофическим. Боевая группа А[24], приданная 9‑й пехотной дивизии, прекрасно показала себя в обороне Сен-Жан-де-Дэ против наступающих танков и воздушного десанта. Бои оказались настолько ожесточенными, что БгА ввела в бой даже несколько самоходных 155‑мм орудий М12 из состава 991‑го дивизиона полевой артиллерии.

Для подавления пехоты немцы использовали штурмовое орудие, известное под названием «Ягдпантера», — оно оснащалось пушкой с казематной (то есть устанавливаемой не во вращающейся башне) установкой за 150‑мм лобовой броней. С поддержкой «Пантер», защищенные с флангов десантниками и пехотой, «Ягдпантеры» превращались в страшную силу. Лобовая броня наступающих почти непрерывным потоком штурмовых орудий была почти неуязвима для снарядов наших «Шерманов».

Был случай, когда немецкий танк, проломив живую изгородь, натолкнулся на М12. Его 155‑мм пушка «GPF» уже была наведена на пролом. Снаряд ударил танк в основание башни и обезглавил с одного выстрела — башню снесло вместе с пушкой, и танк застыл на месте. В другом эпизоде подполковник Берри, командир 67‑го батальона самоходной артиллерии, забрался в один окоп с передовым наблюдателем и лично направлял огонь своей части на немецкие танки, наступающие на перекресток дорог Сен-Жан-де-Дэ и Эрель.

Пожалуй, одним из самых эффективных видов нашего противотанкового оружия оказалась 105‑мм гаубица на шасси М7. Хотя при прямом попадании в лобовую броню 105‑мм снаряд не мог остановить танк, при падении сверху под значительным углом он с высокой вероятностью пробивал легкую горизонтальную броневую защиту немецких танков. Оказалось, что немецкие конструкторы усилили лобовую и бортовую броню, но сверху в отдельных местах «Пантеры» и «Тигры» прикрывало не более 6 миллиметров стали[25]. Гаубичные снаряды под высоким углом врезались в верхний броневой лист, прошивали его и взрывались внутри, разом убивая весь экипаж.

Если танк попадал под достаточно сильный артиллерийский огонь, осколки выкашивали пехотный заслон вокруг него, и танк замедлял ход. Поскольку обзор у находящегося внутри танка экипажа был незначительным, в наведении на цель танкисты весьма зависели от сигналов пехоты. Если же пехоты рядом нет, танк замедляет ход и продвигается осторожно, а то и останавливается вовсе. Хотя, по табличным данным, самоходная гаубица М7 имела максимальную скорострельность 4 выстрела в минуту, опытные артиллеристы могли выдать и 10 выстрелов за минуту. Восемнадцать орудий, сосредоточив огонь на одной мишени, могли выпустить по ней за минуту 180 снарядов — 3 снаряда в секунду. Именно сочетание огня 155‑мм самоходок 991‑го дивизиона с огнем танков и остановило продвижение немцев.

В это же время оперативные группы Боевой группы Б под командованием подполковника Лавледи у Пон-Эбера и полковника Ройсдена — у Вентских высот отбивали яростную контратаку немцев на юге. В отчаянных попытках отбить высоту 91 на Вентских высотах противник бросил в бой свежую дивизию «Panzer Lehr», оснащенную новой техникой и полнокровную в отношении личного состава. В конце концов ценой тяжелых потерь оперативная группа Ройсдена захватила высоту 91, но была выбита оттуда яростными атаками немецких танкистов. Перегруппировавшись, понесшая тяжелые потери оперативная группа в конце концов отбила высоту 91 снова.

В те часы выстрел снайпера убил молодого водителя в машине полковника Ройсдена; говорят, что полковник сел рядом и разрыдался. В бою солдат, невзирая на чины и звания, часто связывает тесная, сердечная дружба, и проявление чувств у нас не считалось слабостью — скорее, признаком человечности и отваги…

Во второй раз отбив высоту 91, оперативная группа Ройсдена оказалась в окружении подразделений дивизии «Panzer Lehr». Только 16 июля 30‑я пехотная дивизия прорвала кольцо и вызволила их, на чем немецкое наступление и закончилось. Обе боевые группы вернулись под управление штаба дивизии, а дивизия, в свою очередь, была приписана к VII корпусу.

Во время перегруппировки ремонтные роты дивизии работали не покладая рук. Взамен выведенных из строя поступали новые танки. К этому моменту только безвозвратные потери танков М4 «Шерман» составляли 87 единиц — не считая тех, что после ремонта вернулись в бой. Платить такой ценой за восемь километров отбитой у противника земли было, очевидно, немыслимо, и нести подобные потери дальше — тоже. Потрясение от потерь нашей и соседних дивизий усугублялось осознанием той грандиозной ошибки, которую в январе совершил Паттон на полигоне у Тидворт-Даунс. В Вашингтон были немедленно отправлены запросы с просьбами отменить это решение и по возможности быстрее доставить на европейский театр военных действий тяжелые танки М26.

 

Помимо танков и другой техники мы потеряли все девять самолетов-корректировщиков L5 «Каб», приписанных к дивизионам полевой артиллерии[26]. Каждый дивизион располагал тремя такими самолетами, которые разведывали вражеские позиции и корректировали огонь артиллерии. Конструкция этих машин требовала от пилотов лететь слишком низко над самой передовой, что делало их уязвимыми для огня стрелкового оружия.

Пилоты-корректировщики, которым обещали новые машины, потребовали дополнительных защитных мер. Едва ли не больше всего солдаты боялись ранений в паховую область. Из нарезанной с немецких бронемашин 6‑мм брони мы сварили для каждого самолета по два ковшеобразных сиденья, прикрывающих поясницу, ягодицы, пах и верхнюю часть бедер. Каждое весило килограмм под тридцать пять. Пилоты и корректировщики приняли их с благодарностью, и их боевой дух после этого немало поднялся. В конце концов пилоты приучились пролетать вдоль передовой на высоте трехсот метров и на таком же расстоянии от нее над нашими позициями. Сохраняя такую дистанцию, они могли корректировать огонь, находясь при этом вне основной сферы зенитного огня.

 

Газовая атака

 

В это же время произошло еще одно событие, которое могло иметь катастрофические последствия и весьма сильно повлияло на тактическую ситуацию. Однако я не видел, чтобы о нем упоминалось в какой бы то ни было книге или статье, за исключением истории 3‑й бронетанковой дивизии.

Ранним вечером 21 июля, еще до захода солнца, мы приехали в расположение батальонного штаба и увидали, что часовой в противогазе крутит ручной трещоткой — это был сигнал газовой атаки. Мы с водителем тут же достали свои противогазы из багажника и натянули. По всему лагерю механики бросали инструменты и бежали за сложенными в трейлере у штаба ремонтной мастерской противогазами: туда их собирали из подбитых и покинутых танков и бронемашин, чтобы потом вновь раздать солдатам.

Запас противогазов расхватывали, покуда не осталась только одна маска. В этот момент в трейлер с разных концов вбежали двое. Одним был лейтенант Рид, великан 193 сантиметров ростом и весом в 113 килограммов (мы прозвали его «Здоровяк Рид», как в комиксе «Терри и пираты»[27]). Вторым был майор Аррингтон — 173 сантиметра и от силы 73 килограмма. Оба жадно глянули на противогаз. В точности никто не знает, что подумал каждый из них, но противогаз достался лейтенанту, а майор вышел из трейлера с пустыми руками.

К счастью, газовая тревога оказалась ложной. Оказалось, что в расположении тыла батальона упал немецкий дымовой снаряд с белым фосфором; кто-то из часовых принял дым за ядовитый газ и поднял тревогу. Панику подхватили остальные часовые, и она быстро охватила все вокруг. К закату все успокоилось, но нервозность осталась, и все старались пристроить противогаз под рукой на ночь.

На случай если противник будет использовать горчичный газ[28], к ремонтным ротам было приписано по три грузовика для проведения обеззараживания. На них возили деревянные емкости с водой и несколько бочек с хлорной известью: смесью хлорной извести с водой полагалось обрызгивать зараженные машины. Разлагаясь, известь выделяла свободные радикалы хлора, которые соединялись с молекулами горчичного газа, обезвреживая его. Из-за ложной тревоги водители этих машин тем вечером особенно тщательно проверили свой груз, а один из них даже откупорил бочку с хлорной известью, чтобы проверить, что там достаточно химиката.

На ночь расчет грузовика устроился в окопе рядом с машиной. А ближе к ночи над лагерем сгустился плотный туман. Очевидно, влага попала в открытый барабан, и оттуда начал понемногу выделяться хлор. Поскольку этот газ тяжелее воздуха, то, перехлестывая через край бочки, он скатывался по бортам грузовика в окоп. Водитель, проснувшись, уловил запах хлора… Понятно, что в последующих событиях немалую роль сыграла паника предыдущих часов. Водитель от ужаса заорал и потерял сознание. Его проснувшийся помощник, находившийся в том же окопе, увидал обмякшее тело товарища, почуял хлор и посчитал водителя мертвым. Потеряв от ужаса всякое соображение, он заорал во всю глотку:

— Газ! Газ!

Последовавшее было кошмаром. Другие солдаты просыпались и тут же поднимали тревогу. Кто-то делал три выстрела в воздух, часовые вновь гремели трещотками. «Газ! Газ! Газ!» — орал какой-то радист.

В считанные секунды тревога распространилась по всему плацдарму 1‑й армии, и началось столпотворение. Солдаты выпрыгивали из окопов и с воплями метались в темноте в поисках противогазов. Если бы немцы знали, что происходит, они могли бы обрушиться на совершенно дезорганизованную армию. Лишь через некоторое время, когда газоиндикаторные наклейки часовых не поменяли цвет, как должны были при соприкосновении с отравой, солдаты начали понимать, что тревога вновь оказалась ложной.

Как могла дисциплинированная, хорошо обученная армия поддаться подобной внезапной истерии? Быть может, потому, что это поколение молодежи выросло на страшных рассказах о газовых атаках Первой мировой?

До сего дня никто в точности не знает, насколько та паника могла повлиять на оборонительные возможности армии. На следующее утро командующий Боевой группой Б генерал Трумен Будино созвал на совещание всех командиров подразделений. Он выказал свое изумление и ужас, вызванные потерей дисциплины в войсках. За все годы службы в армии он не видел ничего подобного — и не собирался в будущем ничего подобного терпеть! Генерал Будино передал офицерам прямой приказ командующего 1‑й армией генерала Омара Брэдли, который вкратце звучал следующим образом:

 

Ввиду событий предыдущего вечера я заключаю, что даже реальная газовая атака со стороны немцев принесла бы меньше урона нашим войскам, нежели вызванная газовой тревогой паника. Посему вам приказано довести до сведения всего личного состава, что с сего момента газовую тревогу поднимать категорически запрещается даже в случае действительной газовой атаки. Трещотки и прочие сигналы газовой тревоги следует собрать. Газоиндикаторные наклейки часовых разрешается оставить как средство индивидуальной защиты. Каждый солдат обязан застрелить на месте любого, кто пытается поднять газовую тревогу, вне зависимости от обстоятельств.

 

Более сурового приказа на моей памяти не отдавал ни один командующий армией. Не уверен, что у генерала Брэдли были полномочия отдать такое распоряжение, но в то время оно было полезно и, пожалуй, необходимо. Во всяком случае, мы все приняли его к сведению, и больше газовых тревог с той поры не было.

 

 

Глава 3. ПРОРЫВ

 

Подготовка: резаки

 

Следующие несколько дней были потрачены дивизией на перегруппировку. Новые пополнения вливались в состав частей, а ремонтный батальон продолжал трудиться круглые сутки, пытаясь дочинить еще не тронутые машины. Вдобавок прямо из Тидворт-Даунс на плацдарм начинали поступать новые танки и другая техника.

Прежде чем отправиться в боевые части, новые машины нуждались в переоснащении на ремонтной базе. Теоретически бронетехника доставлялась нам полностью укомплектованной, однако часть оборудования поступала в отдельных ящиках и упаковках — и тогда его приходилось вытаскивать, чистить и устанавливать. Все это можно было бы сделать и на базовом складе, что сберегло бы ремонтным командам немало времени. Однако поскольку складские рабочие не всегда были знакомы с танковым оснащением и его особенностями, то в каком бы состоянии ни поступили к нам машины, перед отправкой на передовую их все равно приходилось проверять. Нередко к рембату приписывали в помощь и танковые экипажи — только опытные танкисты знали, куда и что положено установить.

22 июля, после обеда, майор Аррингтон приказал мне, остальным двоим офицерам связи (лейтенанту Ниббелинку из БгА и лейтенанту Линкольну из боевой группы Р (БгР), а также лейтенанту Лукасу из штабной роты вместе с ним пронаблюдать за демонстрацией нового образца техники на соседнем поле. Явившись на место, мы сразу обратили внимание на группу старших офицеров, столпившихся вокруг легкого танка М5. Судя по красным меткам на бортах джипов, там собралось несколько генералов. Когда мы выбрались из джипа и подошли к собранию высоких чинов, я невольно съежился — думаю, мои товарищи-лейтенанты испытывали то же самое. На демонстрацию явились командующий нашей дивизией генерал-майор Уотсон, бригадные генералы Хики из БгА и Будино из БгБ, а также большая часть штаба дивизии.

Стоявшего в центре группы рослого офицера в «куртке Эйзенхауэра» было легко узнать. Говорили, что его украшает больше звезд, чем любого другого генерала в армии: три на тропическом шлеме, по три в петлицах и по три — на погонах. Демонстрацию посетил сам генерал Паттон, и лишь потому, что 3‑я армия еще не была сформирована, его присутствие в Нормандии оставалось тайной.

Исполненный сурового обаяния, Паттон, с его пронзительным взором, являл собою образ идеального солдата. Его манера появляться всюду в бриджах, начищенных до блеска сапогах для верховой езды и с двумя пистолетами (с рукоятками из слоновой кости) на поясе с блестящей медной пряжкой побуждала некоторых считать его модником, но она составляла часть его магнетизма. Перед Паттоном невозможно было не благоговеть; его внешность и выправка совершенно подавляли собеседника. Многие из офицеров нашей дивизии, служившие прежде под его началом, относились к Паттону как к полубогу. Подчиненные по-разному воспринимали его решительную натуру и суровость в дисциплинарных вопросах: они или ненавидели Паттона всеми фибрами души, или готовы были молиться на следы его сапог.

Пронаблюдать мы пришли за испытаниями нового навесного приспособления на танк М5, предназначавшегося для прорыва живых изгородей. До этого момента танк мог преодолеть изгородь, только следуя за бульдозерным танком, — а таких в дивизии было всего четыре.

Концепция резака пришла в голову молодому солдату из соседнего саперного батальона[29]из юношеских его воспоминаний, когда он в деревне сносил бульдозером зеленые насаждения. Устройство представляло собой стальной брус, к нижнему краю которого были под прямым углом приварены заостренные шипы 25—30 сантиметров длиной. Сварная конструкция крепилась на буксировочных серьгах на нижнем листе лобовой брони, прикрывавшем коробку передач. Прежде танк при попытке протаранить живую изгородь только вставал на дыбы, поскольку туго сплетенные корни укрепляли основание ограды. Теперь же шипы в основании нового резака впивались в их массы, не позволяя танку заваливаться на корму и в то же самое время подрубая часть скрепляющих изгородь корней, а инерция танка сносила участок изгороди целиком.

Опыт удался превосходно с первой же попытки: танк безо всякого труда одолел изгородь. Перспективы были очевидны: вместо того чтобы дожидаться бульдозерных танков, теперь было возможно прорывать живые изгороди сразу во многих местах. Когда Паттон довольно кивнул, мы поняли, что дело пойдет. Генерал Уотсон вызвал полковника Смита, начштаба дивизии, и приказал разработать план по немедленной установке резаков. Полковник Смит и отдел оперативной и боевой подготовки подсчитали, что дивизии потребуется 57 подобных приспособлений. И, поскольку на следующий день назначено было большое наступление, требовались они безотлагательно.

Полковник Коуи, хотя он не имел ни малейшего понятия, сколько человеко-часов потребует сварка и установка одного резака или хотя бы когда мы сможем добыть достаточно стали, заверил генерала Уотсона, что к семи часам завтрашнего утра его люди соорудят и поставят 57 резаков. Планы завтрашнего наступления строились на этом скоропалительном обещании. Всем было понятно, что решительность полковника пришлась генералу Паттону по душе, но выполнять его обязательства предстояло низшим чинам.

Полковник Коуи подошел к нам и поинтересовался у майора Аррингтона, сколько в нашей дивизии имеется сварочных аппаратов. Аррингтон ответил, что 42 — включая и те, которыми располагал ремонтный батальон, и те, что остались за ремонтными командами в боевых частях. Коуи пообещал, что полковник Смит передаст все аппараты нам. Дальнейшие события могли послужить примером тому, как следует осуществлять план в самых неблагоприятных условиях. Под базу переоснащения мы заняли несколько брошенных гаражей в Сен-Жан-де-Дэ. Пробоины в крышах заткнули снятым с грузовиков брезентом; им же занавесили дверь для затемнения. Начальником производства назначили уорент-офицера[30]Дугласа, на гражданке — опытного, дипломированного сварщика.

Отведя нас в сторону, майор Аррингтон отдал отдельные распоряжения. Лейтенант Линкольн должен был отогнать конвой грузовиков с резаками и горелками в зону высадки «Омаха» и вывезти с берега по возможности больше немецких стальных надолбов. Лейтенант Лукас должен был возглавить другой конвой — до Шербура, где ему следовало вывезти все швеллеры и двутавры от 102 до 305 миллиметров шириной со складов крупного сварочного цеха на южной окраине города. И то и другое следовало доставить в Сен-Жан-де-Дэ как можно скорее. Мне майор Аррингтон поручил связаться с майором Джонсоном, офицером по автотранспорту 33‑го бронетанкового полка, и попросить его, чтобы все танки его части прибыли в Сен-Жан-де-Дэ к 23.30. Машины 33‑го полка должны были пойти по конвейеру Б, а 32‑го бронетанкового — по конвейеру А, в другом здании, и прибыть на место им следовало только к полуночи.

К тому моменту, когда первые танки 33‑го полка добрались до Сен-Жан-де-Дэ, все было уже организовано. В гаражах установили переносные электрогенераторы «Онен», чтобы обеспечить сварщиков освещением. Поблизости дежурили дополнительные машины 486‑го зенитного батальона — для прикрытия от немецких самолетов на случай, если те заметят отсветы дуговых разрядов от сварки.

Чертежей у Дугласа не было; уорент-офицер просто набросал эскизы на листках из блокнота и раздал их рабочим. Одна группа вырезала части и сметывала их вместе. Сварщики завершали работу, после чего уже другая группа крепила резаки на буксировочных скобах танков. Тем временам Дуглас и его команда доработали конструкцию, прибавив к ней плужники на боковых шипах, — это помогало прорываться через изгородь еще быстрее.

Сварщики работали всю ночь и к рассвету успели изготовить и установить целых семь резаков, и еще несколько было недоделано. В итоге оказалось, что на один резак уходило 40 человеко-часов труда. Это значило, что 40 сварщиков могли делать в среднем один резак в час, хотя производство тормозилось тем фактом, что среди резаков не нашлось бы двух вполне одинаковых.

К счастью, туман и облачность задержали бомбардировку, и наступление отложили на двое суток. Сварщики продолжали работать круглосуточно, без перерывов. Некоторые трудились так долго и усердно, что временно слепли от пламени дуговой сварки, и их приходилось сменять. Потерянное от перенапряжения зрение возвращалось к ним лишь со временем.

 

Планирование операции «Кобра» и прорыв у Сен-Ло

 

На совещании офицерского состава БгБ генерал Будино обрисовал положение перед началом операции «Кобра». Военная разведка донесла, что за день до того произошло покушение на жизнь Гитлера. Хотя подробности оставались невнятны, было известно, что взорвалась бомба, однако сам Гитлер избежал серьезных ранений.

Я поразился тому, что информация достигла нас так быстро. Я тогда и понятия не имел, что англичане в ходе операции «Ультра» раскололи немецкие шифры. Генерал Будино предупредил нас, что, хотя некоторые полагали, что покушение на жизнь Гитлера могло быть началом мятежа в рядах немецкого генералитета, уверенным в этом быть невозможно и рассчитывать на подобный ход событий не стоит.

Начальной целью операции «Кобра» (такое название получил план) было нанести сокрушительный удар по передовым позициям немецкой армии и одновременно — по тылам, чтобы разгромить резервы противника. Опыт боев в Нормандии ярко продемонстрировал, что атака сквозь ряды живых изгородей быстро захлебывалась. Наступление теряло темп, позволяя противнику контратаковать растянувшиеся, наиболее уязвимые в этот момент части. Чтобы наступление увенчалось успехом, необходимо был подавить боевые возможности немецких резервов.

Начальный прорыв должен был совершить VII корпус 1‑й армии под командованием генерал-майора Джозефа Коллинза (по прозвищу «Разящий Джо») — крайне решительного офицера, который блестяще показал себя в боях на тихоокеанском театре военных действий. В Нормандии он уже успел продемонстрировать свой напор во время стремительного захвата Шербура. Ему были приданы 1, 4, 9 и 30‑я пехотные дивизии (все четыре — первоклассные части), а также 2‑я и 3‑я бронетанковые, единственные во всей армии США «тяжелые» бронетанковые дивизии, оснащенные по усиленному штату. Кроме того, в состав VII корпуса были включены несколько дивизионов корпусной и армейской артиллерии.

390 танков в составе тяжелой бронетанковой дивизии по огневой мощи равнялись тридцати артиллерийским дивизионам. Если прибавить к ним три наших собственных дивизиона артиллерии, два приданных и 703‑й противотанковый дивизион, наша общая огневая мощь соответствовала 36 артиллерийским дивизионам. 2‑я бронетанковая дивизия имела равную силу, и, учитывая 12 артиллерийских дивизионов каждой из четырех пехотных дивизий и дополнительные части корпусной и армейской артиллерии, VII корпус мог сосредоточить огневую мощь девяноста артиллерийских дивизионов на крайне узком участке фронта.

9‑я и 30‑я пехотные дивизии сосредоточились на пятачке вдоль северной части дороги Перье — Сен-Ло, а 1‑я и 4‑я пехотные дивизии их поддерживали. В то же время обе бронетанковые дивизии (2‑я и 3‑я) сосредоточились в Буа-дю-Оме — густо поросшей лесами обширной местности к северу от дороги Ле-Месниль — Сен-Жан-де-Дэ, приблизительно в двух с половиной километрах к северу от передовых позиций пехоты, на дороге, идущей от Перье на севере через линию фронта на Сен-Ло. Основным направлением наступления должно было стать шоссе, проходящее через позиции пехоты в направлении Мариньи.

Главной целью огневой подготовки была выбрана узкая полоса длиной около 8200 метров и шириной примерно 900 (то есть на 450 метров в обе стороны от обочин), проходящая вдоль дороги на юг. Помимо артиллерийского обстрела, 8‑я и 9‑я воздушные армии должны были подвергнуть ковровой бомбардировке этот участок, а также его продолжение на восток от Мариньи до Каниси еще на шесть с лишним километров. На тот момент это должна была быть величайшая воздушная бомбардировка в истории войны — и первый случай, когда бомбардировка вместе с артиллерийским обстрелом и огнем пехоты были бы сосредоточены на столь малой площади.

И словно бы возложенная на военно-воздушные силы задача — сосредоточить такую бомбовую нагрузку на столь тесном пятачке — была недостаточно сложной, на них возлагалась и дополнительная ответственность — по возможности не задеть дорогу, уходящую от передовой на юг, в сторону Мариньи. Воронки от разрывов на дороге замедлят торопливое продвижение танковых колонн и следующих за ними моторизованных частей.

Из-за низкой облачности наступление пришлось задержать на три дня. Наконец, хотя в воздухе еще висели легкий туман и морось, метеорологи ВВС заверили нас, что небо прояснится к утру, к началу наступления. Той ночью вся дивизия сосредоточилась на крошечном пятачке в Буа-дю-Оме. Танки, бронетранспортеры, самоходки и автомобили стояли бампер к бамперу — 4400 машин, вопреки всему, чему нас учили, втиснутых на площадь чуть более двух с половиной квадратных километров. Риск оправдывало только то, что в дневное время немецкие Люфтваффе мало тревожили нас, а сосредоточить силы подобным образом пришлось бы в любом случае, чтобы провести наступление достаточно быстро.

 

Опасности курения в окопе

 

Ремроту Б и капитана Рокмора перевели в БгР, а к боевой группе Б приписали ремроту «Си» под командованием капитана Сэма Оливера. Смит, мой шофер, вернулся в противотанковую секцию штабной роты, а я получил нового водителя — Вернона, из роты «Си». Этот долговязый мальчишка из Теннесси приглянулся мне тем, что весьма гордился чистотой и полной исправностью своей машины.

Ремрота «Си» встала на ночь лагерем прямо перед расположением 391‑го дивизиона полевой артиллерии. Вскоре Вернон наткнулся на два вырытых бок о бок, совершенно нетронутых немецких окопа; ловушек мы не обнаружили и решили, вместо того чтобы копать убежища самим, воспользоваться готовыми.

Меня несколько пугала перспектива прятаться в немецком окопе, но когда я забрался внутрь и огляделся, то был впечатлен. Полностью закрытый, если не считать узкого лаза, окоп на одного человека имел более двух метров в длину, шестьдесят сантиметров в ширину и метр двадцать сантиметров — в глубину. Пол был выровнен, а вдоль стенки тянулась канавка глубиной в ладонь — если в окоп просочится вода, она будет скапливаться там, а пол останется относительно сухим. Очевидно, у немцев, которые ночевали здесь, было время навести порядок.

Я зашвырнул вещмешок в окоп, забрался внутрь за ним следом и прикрыл вход своей полупалаткой. При свете фонарика я стянул башмаки, снял форму и, сложив, пристроил ее под голову, оставшись только в исподнем и носках. Пистолет 45‑го калибра и наплечную кобуру я накрыл каской и положил у лаза.

Вытянувшись в спальном мешке и переведя дух, я решил закурить перед сном — привычка, которую я приобрел еще кадетом в Виргинском Военном институте. Курить в комнатах после отбоя запрещалось, и всякий раз нам казалось, будто нам что-то сходит с рук. Один из двоих парней, с которыми я делил тогда комнату, Джимми Эллисон, курил, второй — Томми Опи — нет, но он присоединялся к разговору, и мы долго болтали в темноте. Мы называли это «полночный перекур». Джимми попал на флот; Томми погиб, когда служил в ВВС. Хотя жизнь кадета в ВВИ была нелегка, ее нельзя было сравнить с ночевкой в окопе: там, по крайней мере, у нас была свежая постель и ежедневный душ.

Стоявший лагерем рядом с нами 391‑й артиллерийский дивизион почти всю ночь вел редкий огонь на воспрещение. По временам немцы по звуку выстрела и вспышкам засекали позиции батареи и выпускали по ним несколько залпов. Тогда 391‑й ненадолго замолкал, чтобы вскоре загрохотать вновь. К пальбе я быстро привык. Вытянувшись, я с непередаваемым наслаждением закурил и, должно быть, тут же задремал, потому что мне снилось, будто меня клеймят раскаленным железом, как в запомнившемся мне фильме «Алая буква»[31]. Во сне я ощущал нестерпимый жар под сердцем, и мне даже казалось, что я чувствую запах тлеющей плоти.

Очнувшись, как от толчка, я опустил взгляд и увидел, что на моей груди тлеет кружок сантиметров двадцать в поперечнике. Должно быть, во сне я выронил сигарету, и от нее занялась капковая набивка спального мешка. Выскочив из спальника, я пулей вылетел из окопа и ринулся к ближайшей полевой кухне за водой. Подхватив первую же попавшуюся в темноте канистру, я помчался назад, чтобы залить тлеющий спальный мешок. Уже у самого лаза я схватился за крышку канистры — и понял, что взял канистру бензина, а не воды. Если не считать крышек, они были совершенно одинаковые.

Мало того, что бензин от огня взорвался бы, прикончив на месте меня и подпалив лес, — скорей всего, немцы открыли бы артиллерийский огонь, что привело бы к чудовищным жертвам. Я помчался обратно к полевой кухне, взял канистру воды (на этот раз проверив крышку) и вернулся, чтобы устроить потоп. Растянувшись в промокшем насквозь спальнике, я был настолько счастлив спасению от адского пламени, что без труда заснул.

 

Хотя ремонтные команды продолжали трудиться, не зная отдыха, к рассвету 26 июля они успели установить менее половины из планировавшихся 57 резаков. Оставшиеся танки еще предыдущим вечером вернулись в район сосредоточения, но сварщики продолжали работать над ними. Даже после начала наступления механики везли за собой части недоделанных резаков, чтобы позднее установить их на уже намеченные для этого машины.

Те резаки, что уже были пущены в ход, показали свою действенность и помогли снизить потери наших танков. Немцы не могли более предсказывать, где будет прорвана живая изгородь, — резаки были закреплены на защищающей трансмиссию броне так низко, что вражеские танкисты не могли разглядеть сквозь изгородь, на каких танках они стоят, а на каких — нет. В целом проект продемонстрировал изобретательность американского солдата и его способность к импровизации.

 

На заре 26 июля в воздухе еще висел легкий туман, но вскоре он растаял под солнцем, и мы поняли — день будет ясный. Пехоте и бронетанковым частям раздали зеленые люминесцентные полотнища для опознания передовых частей и танков взамен красных, которыми пользовались вначале, — их можно было спутать с красными нацистскими флагами, под которыми, бывало, шли в бой немецкие танкисты[32].

Рота снабжения трудилась не покладая рук, чтобы обеспечить снарядами все танки и артиллерийские батареи. Танки и самоходки М7 заполняли свои снарядные укладки, чтобы, когда начнется наступление, иметь полный боекомплект. Все, что не влезало, складывали на грунт и расстреливали при артподготовке. Тем временем начавшийся ночью редкий огонь на воспрещение продолжался.

 

Бомбардировка

 

Артподготовка началась в десять часов утра — за полчаса до начала воздушного налета. Туман совершенно рассеялся. Поскольку даже в идеальных условиях бомбежка настолько лесистой местности — задача непростая, их бомбардирам могло пригодиться любое преимущество.

Самолеты-разведчики L5 «Каб» сновали вдоль линии фронта на высоте около трехсот метров. Полагаю, и наводчики, и пилоты чувствовали себя намного увереннее на бронированных сиденьях. Первоочередными мишенями считались вражеские противотанковые батареи, и в особенности — немецкие универсальные 88‑мм пушки.

Первое звено бомбардировщиков B‑26 прошло над нами на высоте чуть более 3000 метров. Эскадрильи двигались в тесном строю колонны эскадрилий с интервалами от 800 до 1200 метров. Эта колонна серой лентой протянулась через все небо, до самого горизонта. На ум мне пришли слова царя Леонида перед битвой в Фермопилах: когда ему сказали, что бессчетные стрелы персов закроют солнце, он ответил лишь: «Тем лучше. Будем сражаться в тени».

Непрерывный гул моторов перекрывался лишь грохотом артиллерийских залпов и чудовищными разрывами на земле. Немногие уцелевшие после артподготовки зенитные 88‑мм орудия открыли огонь по самолетам ведущего звена, когда те пролетали над своей целью. Три самолета в головной эскадрилье получили попадания — и казалось, что они просто развалились в воздухе. Но торжество противника оказалось недолгим. Самолеты-разведчики тут же засекли вспышки выстрелов, и на них немедленно была обрушена вся огневая мощь девяноста дивизионов полевой артиллерии. Пушки были уничтожены в несколько секунд. С этого момента, стоило немецкому противотанковому или зенитному орудию открыть огонь, его немедленно уничтожали.

Невзирая на всю подготовку, не обошлось без ошибок. Пилоты перепутали дорогу Буа-дю-Оме — Пон-Эбер с дорогой Перье — Сен-Ло, которая и была мишенью. Очевидно, пыль и вздымаемые взрывами обломки засыпали часть сигнальных полотнищ. В результате часть бомб оказалась сброшена по нашу сторону фронта: 9‑я пехотная дивизия потеряла около шестисот человек. Одна бомба упала в расположение нашей 3‑й бронетанковой дивизии, но серьезного ущерба не нанесла. Генерал-лейтенант Лесли Макнейр, командующий сухопутными вооруженными силами, прибыл из Вашингтона в Нормандию, чтобы пронаблюдать за ходом операции; бомба попала в его окоп на Вентских высотах. Макнейр оказался самым высокопоставленным из погибших в бою американских офицеров за время Второй мировой…

На то, чтобы отбомбиться, девяти сотням средних бомбардировщиков B‑26 первой волны потребовалось больше часа. Но если их атака показалась нам впечатляющей, то мы ошибались. По пятам за средними бомбардировщиками последовали тысяча семьсот высотных бомбардировщиков B‑17 и B‑24 из состава 8‑й воздушной армии, шедших на высоте около шести тысяч метров. К этому времени зенитная артиллерия противника была практически уничтожена и почти не вела огонь. А поскольку английские аэродромы отделяло от их цели менее тысячи километров, то самолеты могли взлететь с полной бомбовой нагрузкой (от шести до восьми тонн) за счет экономии на топливе.

Каждый бомбардировщик нес 227‑килограммовые фугасные и 68‑килограммовые осколочные бомбы. Взрыв фугасной бомбы оставлял после себя воронку глубиной 4,5—6 метров и вдвое больше в поперечнике. Требовалось не так уж много фугасов, чтобы полностью перепахать небольшое поле. Прямое попадание фугаса разносило танк на куски; разорвавшись в пяти-шести шагах от него, бомба срывала с танка гусеницы и переворачивала. В небольшом городке вроде Мариньи один фугас мог снести целый квартал, и после бомбардировки от Мариньи остались только развалины. Когда американские войска вошли наконец в город, с трудом можно было определить, где раньше проходили улицы.

68‑килограммовая осколочная бомба имела тяжелый стальной корпус с насечками наподобие ручной гранаты, при взрыве он разлетался множеством небольших, смертоносных осколков. За два часа бомбардировки фугасные и осколочные бомбы с B‑17 уничтожили в зоне поражения все… Даже в районе нашего сосредоточения в Буа-дю-Оме, за полтора километра от передовой, мы чувствовали, как вздрагивает при каждом взрыве земля.

И только затем показались семьсот истребителей P‑47. Перед ними стояла задача прикрывать фланги уходящих в прорыв бронетанковых дивизий, покуда пехота не займет отбитую у врага территорию.

В целом 3300 самолетов в течение трех часов сбросили 14 000 тонн бомб. До самой Хиросимы эта бомбардировка оставалась самой мощной в истории войны.

 

Новые задачи ВВС

 

Результаты бомбардировки были очевидны и сокрушительны. ВВС и артиллерия сровняли с землей все вдоль дороги южнее Буа-дю-Оме до самого Мариньи. В некоторых местах пострадало дорожное полотно, но в целом шоссе осталось вполне проходимым и для колесной техники.







Последнее изменение этой страницы: 2016-12-30; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.227.249.234 (0.313 с.)