ТОП 10:

Действия Боевой группы Б при Эреле, Пон-Эбере и на Вентских высотах



 

Восьмого июля, после обеда, мой непосредственный командир майор Арлингтон, начальник мастерской ремонтного батальона, приказал мне прибыть к 17.00 в штаб Боевой группы Б (БгБ). Каждое подразделение боевой группы имело своего офицера связи, и нас, вместе с офицерами штаба, собрали на инструктаж у командующего БгБ генерала Боуна.

В кратком вступительном слове генерал известил нас, что мы готовы применить к делу долгие годы боевой подготовки. По его мнению, войска находились в полной готовности, боевой дух был на высоте, а оснащение можно было считать превосходным. Я с некоторой тревогой вспомнил катастрофические потери, которые БгА понесла в первом же бою. Однако к нам только что поступило несколько новых танков М4А1 с орудиями калибра 76 мм, которые, по моему мнению, должны были лучше показать себя против немецкой бронетехники. Во всяком случае, они должны быть более эффективны, нежели короткоствольные 75‑мм пушки М2.

Разведка доложила о перемещениях противника и представила данные о германских позициях вдоль реки Вир, а также к югу и северу от Эреля. Затем отдел ОБП проинструктировал нас относительно общего плана операции. Как оказалось, линия фронта к северу и западу от Сен-Ло (ключевым центром связи между подразделениями 7‑й армии вермахта) была крайне извилиста, и перед собственно штурмом города следовало захватить определенные высоты в его окрестностях. Захватить Сен-Ло было критически необходимо, чтобы вырваться из Нормандии.

Оперативный план требовал в первую очередь занять высоты к северо-западу от города. 30‑я дивизия уже начала атаку этим утром, переправилась через Вир близ Эреля и, продвинувшись почти на три километра, заняла оборонительные позиции вокруг деревни. Боевая группа Б должна была переправиться через Вир в ночь на 9 июля и встать лагерем за позициями дивизии, прежде чем предпринять наступление на рассвете. Предполагалась, что эта операция несколько спрямит линию фронта и позволит 1‑й американской армии штурмовать Сен-Ло с более удобных позиций.

После инструктажа я доложил об услышанном майору Арлингтону. Примерно к восьми часам вечера на дороге Изиньи — Сен-Ло начали выстраиваться автоколонны. Группа офицеров связи формировалась сразу же за штабной колонной.

Наступление более походило на дорожную пробку: то встали, то поехали. По мере того как мы продвигались вперед по дороге и колонна прирастала, поддерживать уставной интервал между машинами становилось невозможно. К этому времени мы уже привыкли, что наши батареи периодически открывают огонь по немецким позициям. Чем ближе мы подъезжали к перекрестку с дорогой от Эреля на Ле-Дезер, расположенному в восьми километрах южнее Изиньи, тем сильнее становилась пальба.

Внезапно послышался нарастающий гул и три взрыва — немецкие снаряды рвались в роще приблизительно в девяноста метрах справа от нас. До этой минуты стрельба велась только с нашей стороны; теперь война повернулась и иной стороной. Под артогнем оказались мы сами.

Добравшись до перекрестка, колонна повернула направо, в направлении Эреля. Артиллерийский огонь противника становился все более мощным, впрочем, я не уверен, целились ли в нас или в пехоту. Так или иначе, а колонна, то растягиваясь, то сжимаясь на манер аккордеона, продвигалась к эрельскому мосту.

В какой-то момент я обнаружил себя во главе группы связи, прямо за принадлежащим БгБ полугусеничным бронетранспортером медицинской службы с красным крестом на борту. Я рассудил, что, если держаться к нему поближе, будет надежнее. Несмотря на все усиливающийся артиллерийский огонь противника, меня странным образом успокаивал дневной инструктаж, согласно которому БгБ должна была вступить в настоящий бой только следующим утром.

На подъездах к мосту, в сотне метров от окраины Эреля, мы проехали мимо старого трактира. Дом горел, на широком дворе, поблизости от брошенного джипа, валялись обнаженные тела двоих молодых американских солдат. Похоже было, что они укрылись от обстрела во дворе трактира, но снаряд ударил в стену дома, и взрывную волну отразило прямо на них. Удар вышвырнул обоих из машины и сорвал с них одежду. Страшно обожженную кожу покрывали багряно-черные пятна. Отсветы пожара плясали на телах, превращая их в сюрреалистически раскрашенные куклы. Отвернувшись, я заметил, что Смита, моего шофера, тоже мутит. Этим солдатикам даже в смерти не досталось хоть капли человеческого достоинства. Меня захлестнули омерзение и почти нестерпимая тоска. Мы оба (и я, и шофер) в ту минуту чувствовали себя очень смертными…

Прямое попадание немецкого снаряда снесло часть одного из пролетов каменного моста через Вир. Танки и полугусеничные бронетранспортеры по-прежнему шли через мост, но колесные машины пересекали реку по наплавному мосту в сотне метров ниже по течению. Перебравшись через мост, мы снова присоединились к танковой колонне, но военные полицейские пропускали машины по одной, загоняя их в интервалы между тяжелой техникой. Поэтому грузовик медицинской техники мне пришлось пропустить вперед. Когда нам дали наконец отмашку, перед нашим джипом оказался приписанный к штабу БгБ средний танк. Не уверен, к лучшему оно было или к худшему.

Колонна двигалась по узкой дороге, огибавшей с севера невысокий холм в центре городка. По обе ее стороны барьерами воздвигались живые изгороди. И стоило нам въехать в этот коридор, как воцарился кромешный ад. В тот момент мы не знали, что, как раз когда мы начинали переправу, немцы контратаковали к северу и к югу от города. Покуда колонна протискивалась узкой дорогой, мы находились между американскими и немецкими позициями: противник скрывался за живой изгородью с севера, наши — с юга.

По счастью, насыпи в основании живых изгородей были высоки, и стрельба велась в основном над нашими головами. Колонна медленно змеилась вверх по склону холма. Внезапно над башней переднего танка просвистел немецкий снаряд, который разорвался, врезавшись в ствол дерева по другую сторону живой изгороди. Хотя верхний башенный люк был открыт, командир танка не пострадал, поскольку был укрыт башенной броней с головой.

Хотя дело было ночью, на проселочной дороге, большая часть окрестных домов полыхала, и огни пожаров позволяли кое-как оглядеться. Мы не рисковали включать даже светомаскировочные фары, и приходилось быть очень осторожными, чтобы не столкнуться со впереди идущей машиной. Нам было проще: танк, за которым мы следовали, был так велик и шумен, что держаться от него на безопасном расстоянии было нетрудно. Зато нам приходилось быть внимательным, чтобы не позволить лейтенанту Фостеру, офицеру связи из 23‑го бронетанково-инженерного батальона, протаранить наш джип своим.

Когда мы добрались до вершины холма, военный полицейский указал нам участок по левую руку от дороги, где оказался лагерь штаба Боевой группы Б. На каком основании квартирьер выбрал именно его, было непонятно: обращенный к противнику пологий склон холма находился под прямым обстрелом немецкой артиллерии. Вдобавок это был сад: вражеские снаряды рвались в ветвях, осыпая землю ливнем смертоносных осколков.

Мой шофер, Смит, остановил машину на самом краю участка. Выбравшись наружу, мы принялись окапываться. Кремнистый известняк под ногами с трудом поддавался лопате, но мы рыли изо всех сил — саперной лопаткой, киркой и даже собственными касками. Всякий раз, как слышался вой летящего снаряда, мы ныряли головами в окоп. Должно быть, мы походили в те минуты на пару страусов, уткнувшихся клювами в песок и выставивших в воздух зады.

Уже позднее мы узнали, что немцы в ту ночь исхитрились взгромоздить 75‑миллиметровую противотанковую пушку PAK 41 на церковную колокольню в четырехстах метрах от нашего лагеря[11]. А поскольку колокольня была выше нашего холма, противник мог стрелять по нам прямой наводкой. Если бы не покров темноты, весь штаб БгБ был бы стерт с лица земли.

За два часа тяжелого труда мы со Смитом выдолбили себе окоп на двоих: шириной почти в метр, длиной почти в два, а глубиной — сантиметров в тридцать — тридцать пять: то есть достаточно большой, чтобы защитить не только наши макушки, но и задницы. Ближе к рассвету один из наших танкистов засек пушку на колокольне и вывел ее из строя одним выстрелом. После этого интенсивность обстрела заметно снизилась.

На восходе солнца БгБ выдвинулась вперед и атаковала по расходящимся направлениям. По мере того как боевые части продвигались на юг, артиллерийский огонь на нашем участке в значительной мере стих. Мы выбрались из окопа и огляделись. Под живой изгородью рядом с нами лежали двое погибших пехотинцев из 30‑й дивизии — убитых, очевидно, прошедшей ночью. Мы кликнули санитаров, но тем оставалось только вызвать похоронную команду, чтобы та убрала тела.

Я занялся поисками майора Дика Джонсона, командира ремонтной роты 33‑го бронетанкового полка. Как старший офицер службы снабжения в боевой группе, он в первую очередь нес ответственность за немедленную эвакуацию нашей подбитой техники. Мне же по должности полагалось согласовывать с ним действия службы снабжения. Здоровяк-майор отличался хорошим чувством юмора и заслужил глубокое уважение подчиненных своей компетентностью. Я прошелся по лагерю, окликая майора по имени, и вдруг услышал голос из-под легкого танка:

— Купер, где вы там?

Я заглянул под танк. Майор лежал, закутавшись в спальник, рядом с танкистами.

— Майор, какого черта вы там делаете?

— Заполз сюда вчера, когда пытался укрыться от тех снарядов, которые рвались в воздухе. А вы как думали?

Взглянув на танк, я увидел, что на его лобовой плите висит 45‑килограммовый заряд тола, приспособленный для прорыва живых изгородей.

— Вы не заметили, — спросил я, — что на этом танке укреплен заряд для подрыва бокажей?

— Если бы его задело осколком, нас бы всех разнесло в клочья! — пробормотал майор, поспешно выползая из-под танка. — Черт, если бы я ее заметил, на милю бы сюда не подошел!

Первый сборный пункт аварийных машин (СПАМ) мы организовали на южном склоне того же холма, у дороги, проходившей через Эрель в направлении шоссе Сен-Жан-де-Дэ. К 9.00 тягачи-эвакуаторы Т2 ремонтников 33‑го полка начали подвозить первые танки, подбитые в начале боя. Первой жертвой оказался средний танк М4, при этом тело одного из танкистов так и оставалось внутри. По словам выживших членов экипажа, их подбили на шоссе. Немецкие артиллеристы, судя по всему, не стали стрелять, покуда танк не приблизился к ним буквально на полсотни метров, после чего всадили в танк два 75‑мм бронебойных снаряда из противотанковой пушки PAK 41. Заметить настолько приземистую пушку было почти невозможно, покуда не наедешь на нее… Первый снаряд перебил ведущий вал М4, обездвижив танк. Второй ударил по касательной в лобовую броню башни над головой стрелка, убив его на месте.

Избегая смотреть на тело в башне, я вскарабкался на нее, чтобы оценить причиненный танку ущерб. Второй снаряд попал в башню на вершине большой кривизны, где толщина брони составляла от 63 до 88 миллиметров, а угол падения снаряда на броню составлял не более 15°. На офицерских курсах нас учили, что критический угол составляет 38°, если он ниже — снаряд обычно рикошетирует. Особенно верно это было по отношению к снарядам американских танковых пушек М2, с их низкой начальной скоростью.

Осмотрев лобовую часть танка, я обнаружил, что первый снаряд попал в главную передачу — тяжелый броневой короб, содержавший в себе трансмиссию и дифференциал, соединенный с гусеницами. Снаряд попал прямо в вершину короба главной передачи в точке, где толщина брони была максимальна, составляя приблизительно 115 миллиметров. Он пробил броню, прошел через 30‑сантиметровый слой машинного масла (значение вязкости которого составляло 50), перерубил стальной карданный вал толщиной в 140 миллиметров, затем прошел еще через 20 или 25 сантиметров машинного масла и пробил 25‑миллиметровую броневую плиту, защищающую отделение водителя танка сзади. К этому времени он потерял всякую пробивную силу и уткнулся в пол под сиденьем — между ногами у водителя. Поскольку снаряд был бронебойный, он даже не взорвался. Что касается второго снаряда, то хотя он и срикошетировал, силы его удара оказалось достаточно, чтобы проломить в броне щель шириной в семь сантиметров и длиной около двадцати пяти. Стрелка убила взрывная волна, которая прошла прямо через его смотровую щель. Стало ясно, что починить танк в полевых условиях не удастся — следовало выточить новые опоры. Машину пришлось оттаскивать в ремонтную роту.

 

Пороки танка М4 «Шерман»

 

К этому времени на СПАМ поступило уже немало танков с разнообразными повреждениями. Те, что были эвакуированы из колонны, шедшей по шоссе Сен-Жан-де-Дэ — Сен-Ло, пострадали в основном от противотанковых орудий и огня танков противника; те же, что поступали с направления Эрель-Пон-Эбер, были, как правило, подбиты немецкими противотанковыми гранатометами — панцерфаустами . Они легко пробивали броню наших танков, невзирая на ее усиление напротив сиденья водителя и снарядных полок по бокам. Становилось очевидно, что панцерфаусты мощнее наших, американских, «базук».

По мере того как на СПАМ поступали подбитые танки и бронемашины, как выносили из них растерзанные, изувеченные тела, ужас войны понемногу пропитывал меня. Когда танкист оказывался на пути взрывной волны, порою тело, а особенно часто — голова, взрываясь, разбрызгивали кровь, мозги и ошметки мяса по всему боевому отделению. Зрелище было ужасающее… Ремонтным бригадам приходилось залезать внутрь и убирать останки. Части тел старались по возможности собирать вместе и складывали их под навесом, чтобы передать похоронным командам. Потом крепким моющим средством, дезинфектантом и водой боевое отделение танка отмывали, как могли, чтобы забраться внутрь танка для проведения ремонта.

Часто град осколков пробившего броню снаряда перерубал электрические провода, невзирая на броневую оплетку. От короткого замыкания танк мог загореться. Если экипаж успевал, прежде чем выпрыгнуть, рвануть скобу огнетушителя, пламя быстро гасло, и внутренности машины не выгорали полностью. Если же этого не было сделано, то танк выгорал изнутри дотла; от страшного жара броня «отпускалась», теряла закалку, и восстановить машину было уже невозможно.

После окончания ремонта боевое отделение танка заново красили, но, невзирая на это, порою запашок смерти пропитывал всю машину. Тогда новые экипажи опасались брать выделенный им танк, суеверно опасаясь разделить судьбу погибших в нем товарищей.

…Увидав нарастающие потери боевой техники, я осознал, что наши танковые войска стали жертвой чудовищного обмана со стороны нашей же службы снабжения. На летних курсах, проводившихся на Абердинском полигоне в 1939 году, я узнал, что общий годовой бюджет на разработку новых танков составлял на тот момент всего 85 000 долларов. Мне казалось, что за прошедшие пять лет колоссальная конструкторская и промышленная мощь Соединенных Штатов должна была полностью восполнить это отставание! Однако изоляционистский Конгресс межвоенного периода полностью уничтожил технический потенциал армии, и в особенности — танковых войск. Немногие инженеры, наделенные в достаточной мере воображением, чтобы выдавать новые идеи, вскоре упирались в бюджетный потолок.

В начале тридцатых талантливый молодой инженер по имени Джон Уолтер Кристи создал абсолютно новую модель подвески и шасси. Его конструкция включала оригинальную торсионную подвеску опорных катков, поддерживавших гусеничные траки. Такая подвеска могла гасить гораздо более сильные колебания и потому давала большую плавность хода по пересеченной местности, чем подвеска на спиральных пружинах, использованная на наших танках М4. Кроме того, гусеницы легко снимались, и танки Кристи могли двигаться по асфальтированным дорогам, как колесные машины, на скорости до 100 километров в час. Для своего времени это была новаторская концепция, а инженеров с Абердинского полигона сдерживало не столь радикально настроенное начальство, предпочитавшее не раскачивать лодку.

Разочарованный отсутствием интереса со стороны американцев, Кристи отправился со своим изобретением в Россию, где колоссальные преимущества его системы были признаны, а сама подвеска — принята на вооружение. Эта система также была успешно использована и в конструкции многих немецких танков эпохи Второй мировой. Помимо большой плавности хода, опорные катки подвески Кристи могли перекрываться, что позволяло увеличить ширину траков. В результате увеличивалась площадь опоры и падало давление на грунт, что позволяло немецким танкам преодолевать болотистые участки с большей легкостью, нежели американским. В нескольких сражениях этот недостаток нашей техники оказывался критическим. Лишь в самом конце войны мы осознали свою ошибку и начали использовать подвеску Кристи на новых М4, М26 и всех последующих моделях танков[12].

Нам всегда твердили, что, невзирая на все недостатки М4, это все же неплохой танк, вполне сравнимый с немецкими моделями, с которыми мы столкнемся в Северной Европе. И в Штатах, и в Англии нам доводилось читать множество отчетов службы снабжения о немецкой бронетехнике — в основном о танке PzKpfw IV, который мы обычно называли просто «четверкой». Первоначально на «четверке» стояла короткоствольная пушка, сходная с 75‑миллиметровой М2 наших «Шерманов»; начальная скорость ее снаряда составляла 460 метров в секунду. Затем ее сменила длинноствольная пушка KwK41 того же калибра, с гораздо более высокой начальной скоростью снаряда (915 метров в секунду). «Четверка» была танком небольшим и невысоким, и весила она всего 22 тонны, в то время как наши М4 тянули на 37,5 тонны. Вертикальный лист лобовой брони «четверки» имел толщину 100 миллиметров[13], а гусеницы были шире, чем у М4, что позволяло «четверкам» легче проходить по мягкой земле, чем нашим «Шерманам».

В то же время мы начали получать средние танки М4А1, оснащенные длинноствольной 76‑мм пушкой с дульной скоростью 810 метров в секунду. Учитывая, что проникающая способность снаряда пропорциональна квадрату его начальной скорости, даже «четверки» превосходили оба типа «Шерманов» по огневой мощи. Когда же мы столкнулись с немецкими «Пантерами» PzKpfw V, имевшими 52 тонны веса за счет 88‑миллиметровой лобовой брони, наклоненной под углом в 38° (сравните с 63 миллиметрами и 45° у М4), огневое превосходство противника становилось сокрушительным. А ведь пушка на «Пантере» стояла еще более мощная — 75‑мм KwK42 с дульной скоростью снаряда 1000 метров в секунду. Миф о том, что наши танки хотя бы отдаленно сравнимы с немецкими, был развеян полностью. Мы осознали, что сражаемся с немецкой бронетехникой, которая намного превосходит все, что мы можем ей противопоставить. В результате множество молодых американцев погибнет на поле боя…

Положение еще более усугубляли стратегические решения, принятые ранее. Прибыв в январе 1944 года в Англию, генерал Эйзенхауэр собрал часть командиров дивизий и штабных офицеров в Тидворт-Даунс — на главном базовом складе бронетанковой техники на европейском театре военных действий, где должна была пройти демонстрация всех образцов новейшей военной техники. Эта операция получила кодовое название по фамилии полковника снабжения с Абердинского полигона, приехавшего руководить проведением этой демонстрации.

Собралось множество старших офицеров американской, британской и канадской армий, не говоря о немалом числе других полевых офицеров[14]в чинах до полковника. Ремонтный батальон 3‑й бронетанковой дивизии квартировался в Кодфорд-Сент-Мэри, неподалеку от Тидворт-Даунс, и нескольких наших механиков отрядили на демонстрацию для обслуживания бронетехники, они и рассказали нам об увиденном. Когда пятьдесят лет спустя я посетил Тидворт-Даунс, местный архивист сообщил мне, что никаких воспоминаний об этой демонстрации не сохранилось, исключая запись о том, что она имела место.

Первыми были продемонстрированы образцы вооружения пехоты, включая ручное стрелковое оружие, пулеметы и минометы. В особенности впечатляло сравнение огневой мощи винтовки М1 «Гаранд» с немецким «маузером» времен еще Первой мировой[15]. Некоторую тревогу вызывало то, что наши пулеметы винтовочного калибра, тоже ровесники Первой мировой, существенно уступали немецким по скорострельности; однако ничего подобного нашему тяжелому пулемету калибра 12,7 мм у немцев не было. 60‑мм и 81‑мм минометы также были вполне сравнимы с немецкими аналогами, а химический миномет калибра 107 мм являлся превосходным оружием для постановки дымовых завес при помощи снаряженных белым фосфором мин.

Затем демонстрировали артиллерию. Хотя за отсутствием стрельбища подходящего размера показать орудия в действии не удалось, наблюдатели увидели остальные стороны работы с ними, в особенности подготовку их к бою и взятие на передок. 105‑мм, 155‑мм, 8‑дюймовая (203‑мм) и 240‑мм гаубицы, 155‑мм нарезное орудие «Длинный Том» и 8‑дюймовая пушка современных конструкций[16]были полностью моторизованы и оснащены пневматическими шинами для скоростной перевозки по шоссейным дорогам. В общем, наша артиллерия ничем не уступала немецкой, а то и превосходила ее, поскольку противник все еще во многом полагался на гужевые упряжки.

В конце концов дело дошло до бронетанковой техники. Вначале были продемонстрированы самоходные орудия. Отличным оружием оказалась М7 — 105‑мм гаубица на переработанном шасси танка М3, оснащенная турельным пулеметом калибра 0,50 дюйма (12,7 мм). На шасси среднего танка М3 базировалась и модель М12, оснащенная вместо гаубицы 155‑мм нарезным орудием системы «GPF» времен Первой мировой. Хотя по начальной скорости снаряда это орудие уступало новым «Длинным Томам», оно на деле доказало свою исключительную эффективность. Надо отметить, что оснащенный самоходками М12 991‑й дивизион полевой артиллерии оставался в составе 3‑й бронетанковой дивизии на протяжении всей Европейской кампании.

Далее последовали образцы противотанкового оружия. Маленькую 37‑мм противотанковую пушку, уже устаревшую, понемногу заменяли на 57‑мм пушку, тем не менее также уступавшую немецким PAK 41. Было показано также 90‑мм орудие двойного назначения. Первоначально эта модель разрабатывалась как зенитная пушка, но, помимо этого, ее можно было перевести в горизонтальное положение и использовать как противотанковую. В этом отношении она походила на немецкую 88‑мм пушку, однако уступала немецкому аналогу по начальной скорости снаряда и была не так эффективна в качестве противотанковой.

И наконец — танки. Вначале был показан легкий танк М5, имевший всего 38 миллиметров лобовой брони, наклоненной под углом 45°, и 25 миллиметров брони по бортам. Из вооружения на нем стояли 37‑мм противотанковая пушка в башне, два пулемета винтовочного калибра и крупнокалиберный зенитный пулемет. Два мотора «кадиллак» приводили в движение гидромеханическую трансмиссию; двигательная установка придавала танку значительную подвижность.

М5 был неплохим, быстрым легким танком (хотя и слишком легким, чтобы вступать в бой с немецкими) и уже считался устаревшим. Заменить его должен был танк М24, но производство его в США только начиналось, и первые образцы нам предстояло получить уже на полпути через Европу. Вместо самих этих танков наблюдателям показали кинохронику. По размерам М24 стоял между М5 и немецкой «четверкой», но имел более широкие гусеницы, чем оба этих танка, весил приблизительно 20 тонн и был первым американским танком, оснащенным подвеской Кристи. Его броневая защита была лучше, чем у М5, а пушка имела калибр 75 мм. Все же начальная скорость снарядов этой пушки была слишком мала, чтобы они были действенны против немецких танков.

Следующим был продемонстрирован наш основной боевой танк М4. «Шерман» имел 63 миллиметра лобовой брони, наклоненной под углом 45°, и от 38 до 51 миллиметра — по бортам и на спонсонах. Башня имела от 75 до 102 миллиметров лобовой брони, 51 — боковой, а толщина маски пушки достигала 127 миллиметров. Помимо орудия танк оснащен был двумя пулеметами винтовочного калибра: один — на шаровой опоре перед помощником водителя и второй — в башне, спаренный с пушкой. Кроме того, на башне стоял крупнокалиберный зенитный пулемет. На танке была установлена короткоствольная 75‑мм пушка М2, имевшая начальную скорость снаряда 625 метров в секунду. Узкие гусеницы М4 давали высокое давление на почву — около полукилограмма на квадратный сантиметр. Теоретически примерно такое же давление создавали башмаки человека, идущего по мягкой земле; считалось, что везде, где может пройти солдат, проедет и танк. Однако удельное давление гусениц немецких танков было почти вдвое ниже.

Затем показали модель М4А1 — по сути дела, тот же М4, но оснащенный более совершенной пушкой калибра 76 мм (имевшей более высокую начальную скорость снаряда) в соответственным образом переделанной башне. Эта модель была значительно лучше первоначального варианта «Шермана», но его орудие все же уступало немецкой KwK41. К моменту высадки в Нормандии М4А1 составляли 10—15% наших танковых сил, но затем почти все пополнения осуществлялись за счет моделей с 76‑мм пушкой.

Опыт боев в Северной Африке заставил нас запоздало признать, что броневая защита М4 и М4А1 недостаточна. Поэтому по договоренности с британской армией на главной базе снабжения в Варминстере все наши танки М4 должны были подвергнуться доработке: снаружи, напротив трех снарядных полок, наваривались дополнительные бронепластины толщиной в 25 миллиметров, и такие же, но толщиной в 6 миллиметров — изнутри спонсонов и под башней. Помимо этого, на лобовой броне были добавлены 51‑мм броневые «заплаты» над смотровыми щелями водителя и помощника водителя. Поступавшие с американских заводов новые танки получали все эти усовершенствования еще до отправки в Англию.

Следующий экспонат вызвал настоящую бурю споров, противопоставив чин и звание знаниям и опыту, а зашоренное восприятие тактической доктрины — гибкому подходу к новым, меняющимся условиям. Только что разработанный тяжелый танк М26, известный как «Першинг», был готов к производству. Доставить в Англию действующий образец модели к этому времени не получилось, но о нем продемонстрировали документальный фильм. Танк был досконально проверен и одобрен комиссиями со стороны как службы снабжения, так и бронетанковых войск. Центр танкового производства в Детройте был готов запустить модель на конвейер немедленно, как будет получено согласие Верховного Командования Союзных экспедиционных сил (ВК СЭС). В связи с важностью этого проекта Управление военного производства присвоило ему высокий приоритет, и уже разработан был график, позволяющий доставить «Першинги» в распоряжение экспедиционного корпуса ко времени вторжения.

М26 был первой совершенно новой моделью танка, которую мы создали. Вместо того чтобы по частям модифицировать старые образцы, сохраняя их прежние недостатки, М26 создавался «с нуля». Танк весил 47,5 тонны. Лобовая броня толщиной в 102 миллиметра была наклонена под тем же углом 45°. По бортам танк имел около 50 миллиметров брони, на башне — 152 миллиметра и маску пушки толщиной 127 миллиметров. Танк был вооружен пушкой М3 калибра 90 мм с начальной скоростью снаряда 870 метров в секунду, оснащенной дульным тормозом и специальной противооткатной системой. Вооружение танка дополняли спаренный с пушкой пулемет винтовочного калибра в башне и зенитный калибра 12,7 мм — на башне. Двигатель мощностью 550 лошадиных сил соединялся с гидромеханической трансмиссией. Двойные опорные катки новейшей торсионной подвески системы Кристи поддерживали широкие гусеницы, которые снижали удельное давление танка на грунт почти вдвое по сравнению со старым М4 и позволяли ему сравняться с немецкими танками по проходимости на мягкой, болотистой почве.

Удельная мощность М26 составляла приблизительно 12 лошадиных сил на тонну, в то время как М4 — только 10; на пересеченной местности и крутых склонах это придавало новой модели большую скорость и маневренность. Большая длина гусениц позволяла ему преодолевать более широкие окопы. Одним словом, М26 превосходил своего предшественника по всем параметрам. Хотя по начальной скорости снаряда он уступал немецким танкам PzKpfw V «Пантера» и PzKpfw VI «Королевский Тигр», на тот момент «Першинг» несомненно являлся нашим лучшим танком.

Полевые офицеры и боевые командиры, которым приходилось сталкиваться с немцами в Северной Африке, встретили появление М26 с восторгом. Бригадный генерал Морис Роуз, командир БгА 2‑й бронетанковой дивизии, которая на Сицилии первой встретилась в бою с немецкими «Тиграми», был убежден, что мы обязаны поставить М26 на вооружение как можно скорее. Однако старший офицер бронетанковых сил на европейском театре военных действий — генерал-лейтенант Джордж Паттон, возглавлявший американские войска в Северной Африке и на Сицилии, отнесся к М26 без энтузиазма. Паттон (без сомнения, наилучший знаток военной истории во всей американской армии и ярый приверженец устава) буквально воспринял доктрину действий бронетанковых войск и именно на ее основании критически отнесся к новому танку. Он заявил[17], что, согласно доктрине, машины в составе бронетанковой дивизии должны не вступать в прямое столкновение с противником, а по возможности обходить его и атаковать цели в тылу врага. Следует отметить, что доктрина требовала разделять бронетанковые силы на две группы. Батальоны тяжелых танков Резерва Главного Командования (РГК) полагалось придавать пехотным дивизиям для прорыва вражеских укреплений. Бронетанковым же дивизиям предписывалось наносить глубокие удары за линию фронта с целью уничтожения вражеской артиллерии и резервов, а также нарушения снабжения. По мнению Паттона, поскольку легкому «Шерману» требовалось меньше горючего, чем «Першингу», этот танк должен был оказаться быстрее, маневренней — и, значит, он лучше сможет выполнить поставленные перед бронетанковыми дивизиями задачи.

Паттон верно предполагал, что расход горючего более легкими «Шерманами» будет ниже, но при этом он не понял, что тяжелый «Першинг» имеет бо́льшую удельную мощность, маневренность, броневую защиту и огневую мощь. В способности танковых батальонов РГК в сотрудничестве с пехотой прорывать вражеские позиции он, очевидно, сомневался, и не зря: батальоны РГК так и не удалось укомплектовать тяжелыми танками, пригодными для эффективного выполнения их боевой задачи, а пехота не обучалась совместным действиям с подразделениями танковой поддержки.

Спорить с Паттоном, человеком упорным, несгибаемым и крайне самоуверенным, было исключительно сложно. Его карьера как профессионального военного была долгой и славной. В Первую мировую он командовал американскими танковыми войсками и, по рассказам свидетелей, не раз выезжал в бой на броне легкого танка. Командуя 2‑й бронетанковой дивизией в годы ее создания, он превратил ее в первоклассное подразделение. Ему удалось вырастить группу превосходных офицеров, следовавших за своим командиром с почти сектантской преданностью. Первоначальный офицерский состав 3‑й бронетанковой дивизии перешел в нее как раз из 2‑й, и многие из служивших под началом Паттона офицеров принесли на новое место его страсть к перфекционизму и боевой эффективности. Участие в операциях в Северной Африке и на Сицилии делало Паттона старшим по званию офицером, имевшим опыт командования крупными танковыми силами в бою.

Генерал Роуз и остальные полевые командиры выступили против Паттона, утверждая, что тяжелый танк М26 следует пустить в производство. Опыт боев на Сицилии и в проходе Кассерин в Северной Африке убедил их в превосходстве немецкой бронетехники и необходимости противопоставить ей наш собственный тяжелый танк. Паттон, однако, продолжал отстаивать свою точку зрения, не считая для себя зазорным поспорить. Он настаивал, что нам следует отложить производство «Першингов» и сосредоточиться на «Шерманах».

В конце концов чин и звание возобладали над сопротивлением более опытных командиров, и решено было поддержать точку зрения Паттона[18]. ВК СЭС немедленно известило Вашингтон, что производство средних танков М4 является первоочередным, а приоритет М26 понижается. Это решение оказалось одним из наиболее неудачных за всю историю Второй мировой. Его воздействие на ход надвигающегося сражения за Западную Европу оказалось катастрофическим.

 

Снайперы на ветвях

 

К полудню 9 июля к нам поступила очередная партия подбитых танков. Ремонтные команды едва успели приступить к работе, как послышался внезапный хлопок, потом звонкое «бздынь! » и жужжание. Все разом залегли. Было понятно, что мы попали под снайперский обстрел. Боевая группа А уже потеряла несколько человек от огня снайперов, и мы знали, что, отступая, немцы обыкновенно оставляли за собой стрелков, чтобы задержать наше продвижение.

Хотя теоретически механики из ремонтных команд были вооружены винтовками, на самом деле большинство на время работы бросало оружие в грузовиках. Стоило кому-то вскочить и метнуться в сторону машины, чтобы добыть оружие, как снайпер снова открывал огонь. В конце концов мы определили, что стрелок засел на дереве по другую сторону дороги, хотя указать точно, где именно, никто не смог. Высокие нормандские сосны были увешаны роскошными гроздьями омелы — растущего на ветвях растения-паразита. Деревьев и куп омелы на них было так много, что разглядеть в ветвях замаскированных снайперов было нелегко.

Под очередной выстрел из-за поворота со стороны шоссе Сен-Жан-де-Дэ — Ле-Дезер выехал полугусеничный бронетранспортер из 36‑го мотопехотного полка. Завидев, как машут руками прижавшиеся к земле механики, и услышав их крики, пехотинец за крупнокалиберным турельным пулеметом на крыше бронемашины сразу же понял, что происходит. Развернув пулемет, он дал короткую очередь по верхушке сосны. Крона словно взорвалась; наземь посыпались ветки, омела и снайпер. Вездеход при этом даже не затормозил.

После произошедшего снайперский огонь на какое-то время прекратился, и работа продолжилась. Но редкие выстрелы изредка слышались на протяжении всего дня. Снайперы унимались, только когда к сборному пункту приближались резервные части пехоты. Привыкнуть к тому, чтобы находиться под огнем, мы так и не сумели; оставалось только сносить его и продолжать работу.

К середине дня СПАМ почти заполнился танками и прочими подбитыми машинами. Хотя по временам к нам поступали грузовики или джипы, в первую очередь ремонту подлежали боевые машины — в особенности средние танки. Чтобы справиться со все усиливающимся потоком техники, нам пришлось расширить СПАМ на соседнее поле.

Тем временем рота «Би»[19]приписанного к Боевой группе Б ремонтного батальона выдвинулась на позицию в восьмистах метрах за рекой, южнее Эреля. Рядом со СПАМ находилось большое поле, и майор Джонсон сообщил мне, что хотел бы перевести лагерь роты «Би» туда.







Последнее изменение этой страницы: 2016-12-30; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 34.204.183.113 (0.02 с.)