ТОП 10:

Сила таланта и правда нужна, чтоб ожил образ, сойдя с полотна



Бананито так и остался стоять с раскрытым ртом, слушая, как Джельсомино и Кошка-хромоножка наперебой рассказывали друг другу о своих приключениях. Он все еще держал в руке нож, хотя забыл, зачем взял его. - Что вы намеревались делать ножом? - с беспокойством спросила Кошка-хромоножка. - Вот как раз об этом я сам себя спрашиваю, - ответил ей Бананито. Но достаточно ему было окинуть взглядом свою комнату, чтобы снова впасть в самое безнадежное отчаяние. Его картины были столь же плохи и безобразны, как в одной из предыдущих глав нашей книги. - Я вижу, вы художник, - сказал с уважением Джельсомино, который наконец сумел сделать для себя это открытие. - Да, я тоже так думал, - с грустью заметил Бананито, - я считал себя художником. Но вижу, что, пожалуй, мне лучше сменить ремесло и выбрать взамен такое занятие, чтобы никогда не возиться больше с кистями и красками. Стану-ка я, например, могильщиком и буду иметь дело только с черным цветом. - Но и на кладбище растут цветы, - заметил Джельсомино. - На земле ничего нет сплошь черного и только черного. - А уголь? - спросила Хромоножка. - Если уголь зажечь, то он горит красным, белым и голубым пламенем. - А как же чернила? Ведь они черные - и все тут, - не унималась Кошка-хромоножка. - Но черными чернилами можно описать красочные и затейливые истории. - Сдаюсь, - сказала тогда Кошка. - Хорошо, что я не поспорила на одну лапку, а то осталась бы теперь с двумя. - Ну что ж, убедили, - вздохнул Бананито. - Поищу себе какое-нибудь другое занятие. Пройдясь по комнате, Джельсомино остановился перед портретом человека с тремя носами, который перед этим вызвал удивление Кошки-хромоножки. - Кто это? - спросил Джельсомино. - Один очень знатный придворный. - Счастливец! С тремя-то носами он, должно быть, чувствует в три раза сильнее все запахи мира. - О, это целая история, - промолвил Бананито. - Когда он поручил мне написать его портрет, то поставил непременное условие, чтобы я нарисовал его обязательно с тремя носами. Мы спорили с ним до бесконечности. Я хотел нарисовать его с одним носом, как и подобает. Потом я предложил ему в крайнем случае сойтись на двух носах. Но он заупрямился. Или три носа, или не надо вовсе никакого портрета. Пришлось согласиться с заказчиком. Видите, что получилось? Какое-то страшилище, которым впору пугать капризных детей. - А эта лошадь, - спросил Джельсомино, указывая на другую картину в мастерской, - она тоже придворная? - Лошадь? Разве вы не видите, что на картине изображена корова? Джельсомино почесал за ухом. - Может быть. Но мне все же сдается, что это лошадь. Вернее, она скорее бы походила на лошадь, будь у нее четыре ноги. А я насчитал целых тринадцать. Тринадцати ног вполне хватило бы, чтобы нарисовать три лошади, да еще одна нога осталась бы про запас. - Но у коров тринадцать ног, - заспорил Бананито. - Это известно каждому школьнику. Джельсомино и Хромоножка, вздохнув, переглянулись и прочли в глазах друг у друга одну и ту же мысль: "Если бы это была кошка-врунишка, мы смогли бы научить ее мяукать. А вот как научить уму-разуму несчастного живописца?" - По-моему, - сказал Джельсомино, - картина стала бы еще красивее, если убрать у лошади несколько ног. - Еще чего! Вы хотите, чтоб я стал посмешищем для всех, а критики, которые пишут статьи об искусстве, предложили бы упрятать меня в сумасшедший дом? Теперь я вспомнил, зачем мне понадобился нож. Я решил изрезать на мелкие кусочки все свои картины, и ничто меня уже не в силах остановить. Художник с ножом в руке решительно подошел к картине, на которой в неописуемом беспорядке красовались тринадцать ног у лошади, именуемой автором коровой. С грозным видом он поднял руку, чтобы нанести первый удар, но остановился, словно передумав. - Труд стольких месяцев! - вздохнул он. - Как тяжело уничтожать картину собственными руками. - Вот слова, достойные мудреца, - сказала Хромоножка. - Когда я заведу себе записную книжку, то непременно запишу их туда на память. Но прежде чем изрезать картину на куски, не лучше ли вам прислушаться к доброму совету Джельсомино? - Ну конечно! - воскликнул Бананито. - Что я теряю? Порезать картину я всегда успею. И он ловко соскоблил ножом часть краски, пока не исчезли пять из тринадцати ног. - Мне кажется, что картина стала значительно лучше, - подбадривал художника Джельсомино. - Тринадцать минус пять будет восемь, - заметила Кошка-хромоножка. - Если бы на картине были изображены две лошади - извините, пожалуйста, я хотела сказать, две коровы, - то восемь ног было бы в самый раз. - Так что же, стереть еще, пожалуй? - спросил Бананито. И, не дожидаясь ответа, он соскоблил ножом еще пару ног. - Горячо... горячо!.. - радостно воскликнула Кошка. - Мы почти у цели. - Ну, как теперь? - Оставьте пока четыре ноги, а там мы посмотрим, что из всего этого получится. Когда на картине осталось наконец четыре ноги, в комнате неожиданно послышалось радостное ржание, и в тот же миг с полотна на пол спрыгнула лошадь и прошлась легкой рысью по мастерской. - Уф, как здорово! Я начинаю себя чувствовать гораздо лучше, чем на картине, где мне было так тесно и неудобно. Пройдясь перед зеркалом, висевшим в оправе на стене, она оглядела себя с ног до головы и удовлетворенно заржала: - Какая красивая лошадь! Я действительно выгляжу хорошо! Синьоры, не знаю, как и чем вас отблагодарить. Если вам представится случай побывать в моих краях, я вас с удовольствием покатаю. - В каких таких краях? Эй, стой, остановись! - закричал Бананито. Но лошадь уже была за дверью на лестничной площадке. Послышался цокот четырех ее копыт, когда она вприпрыжку спускалась с этажа на этаж, и вскоре наши друзья смогли увидеть из окон, как гордое животное пересекло переулок и стремительно удаляется, торопясь поскорее покинуть пределы города. Бананито покрылся испариной от волнения. - В конце концов, - произнес он, немного придя в себя, - это действительно была лошадь. Раз она сама себя так назвала, я должен ей верить. Подумать только, что в школе, показывая ее на картинке, меня учили произносить букву "к". Ко-ро-ва! - Дальше, дальше, - мяукала Кошка-хромоножка, охваченная нетерпением, перейдем теперь к другой картине. Бананито подошел к верблюду со множеством горбов. Их было столько, что они напоминали барханы в пустыне. Художник принялся соскабливать эти горбы, и наконец их осталось только два. - Я вижу, что-то начинает получаться, - говорил он, лихорадочно работая. Пожалуй, и эта картина вовсе уж не так дурна. Как вы полагаете, она тоже оживет в конце концов? - Да, если будет достаточно красива и правдива, - сказал ему в ответ Джельсомино. Но ничего не произошло. Верблюд невозмутимо и равнодушно оставался на холсте, как будто для него ничего не изменилось. - Хвосты! - закричала вдруг Кошка-хромоножка. - У него их три! Хватит на целое верблюжье семейство. Когда лишние хвосты исчезли, верблюд величаво сошел с холста, облегченно вздохнул и бросил благодарный взгляд в сторону Кошки-хромоножки. - Как хорошо, любезнейшая, что вы напомнили про хвосты! Я рисковал навсегда остаться на этом чердаке. Не знаете ли, где тут поблизости располагается пустыня? - Одна в центре города, - сказал Бананито, - это так называемая городская пустыня. Но в это время она закрыта. - Мастер имеет в виду городской сад, - объяснила верблюду Кошка-хромоножка. - Настоящие пустыни находятся не ближе, чем за две-три тысячи километров отсюда. Но постарайся не попасться на глаза здешней полиции, иначе тебя упрячут в зоопарк. Прежде чем уйти, верблюд также посмотрелся в зеркало и нашел, что он красив. Вскоре он легкой рысью пересек переулок. Увидевший его ночной сторож не поверил своим глазам и принялся сильно щипать себя, чтобы проснуться. - Видать, старею я, - решил он, когда верблюд скрылся за поворотом, - раз засыпаю во время дежурства и мне снится, будто я в Африке. Нужно быть внимательнее, а то меня уволят. А Бананито продолжал действовать, и теперь его не остановила бы ни угроза смерти, ни анонимное письмо. Он бросался от одной картины к другой, соскабливая ножом лишние детали и радостно крича: - Вот это настоящая хирургия. Я за десять минут сделал больше сложных операций, чем профессора в больнице за десять дней. Картины, когда они очищались от переполнявшей их лжи, становились поистине прекрасными, правдивыми и оживали прямо на глазах. Собаки, овцы, козы прыгали с полотен и шли бродить по свету в поисках счастья или просто мышей, если это были кошки. Бананито изрезал в мелкие клочья только одну картину. Это был портрет придворного, пожелавшего быть нарисованным с тремя носами. Действительно, была немалая опасность того, что, оставшись с одним носом, придворный, пожалуй, тоже сойдет с холста и задаст нагоняй художнику за то, что тот ослушался его приказаний. Джельсомино помог мастеру нарезать из портрета конфетти. Тем временем Кошка-хромоножка принялась бродить по мастерской взад и вперед, что-то разыскивая. По ее разочарованной мордочке нетрудно было догадаться о постигшей ее неудаче. - Лошади, верблюды, придворные, - ворчала она себе под нос, - и ни одной корочки сыра. Даже мыши и те стараются держаться подальше от чердака. Никому не нравится запах нищеты, а голод хуже, чем яд. Шаря в темном углу, она нашла покрытую пылью картину. На оборотной стороне ее обосновалась сороконожка, которая, почуяв опасность, шмыгнула в сторону на всех своих сорока ногах. Их на самом деле было сорок, так что Бананито никого не обидел бы, если б ошибся в счете. Под слоем пыли на картине можно было разглядеть такое, что при очень большом воображении могло сойти за накрытый к обеду стол. Например, на блюде красовалось диковинное животное, которое, пожалуй, могло быть жареной курицей, будь у него только две ножки. Но их было нарисовано столько, что само изображение было сродни сороконожке. "Вот картина, которую я не прочь увидеть в жизни такой, как она нарисована, - подумала Хромоножка. - Курица с двадцатью ножками. Какое удобство для семьи, хозяина таверны или голодной, как я, кошки! Но ничего, если даже их останется две, этого будет достаточно, чтобы славно перекусить втроем". Она поднесла Бананито картину и попросила его пустить в ход свой нож. - Но ведь курица вареная, - возразил художник, - ее никак нельзя оживить! - А нам и нужна вареная, а не живая, - ответила Кошка-хромоножка. На это замечание Бананито не нашел что сказать. К тому же он вспомнил, что, поглощенный своими картинами, не ел со вчерашнего вечера. Курица не ожила, но все равно отделилась от холста дымящаяся и такая ароматная, с хрустящей румяной корочкой, как будто ее только что вынули из духовки. - Как живописец ты, безусловно, еще добьешься успеха, - сказала Хромоножка, жадно впиваясь зубами в крылышко (две куриные лапки она уступила Джельсомино и Бананито), - но как повар ты уже превзошел все мои ожидания. - Неплохо бы запить куриное жаркое каким-нибудь соком, - заметил Джельсомино, принимаясь за еду. - Но в этот час, вероятно, все магазины закрыты. Впрочем, даже если бы они и работали, нам бы от этого легче не стало, ведь денег-то у нас все равно нет. Тут Кошку-хромоножку осенила блестящая мысль, и она сказала Бананито: - Почему бы тебе не нарисовать сейчас небольшую бутылку сока или минеральной воды? - Попробую, - ответил художник в порыве охватившего его вдохновения. Он нарисовал бутылку шипучего апельсинового сока. Когда он напоследок добавил несколько мазков желтой солнечной краски, сок в бутылке забулькал, зашипел, пенясь, и если бы Джельсомино не схватил вовремя бутылку за горлышко, то сок, бивший с холста сильной струёй, залил бы весь пол в мастерской. Три друга славно поужинали, запивая жаркое апельсиновым соком, и сказали немало добрых слов о живописи, прекрасном пении и кошках. Однако, когда заговорили о кошках, Хромоножка вдруг загрустила. Пришлось долго ее упрашивать, чтобы она поделилась своей печалью. - Все дело в том, - грустно промолвила она, - что я кошка ненастоящая, вроде тех животных, которые полчаса назад были на картинах. У меня только три лапы. И я даже не могу сказать, что четвертую я потеряла на войне или мне ее отрезало трамваем. Это была бы ложь. Вот если бы Бананито... Этих слов было достаточно. Художник тут же взялся за кисть и в один миг нарисовал кошачью лапу, которая пришлась бы по вкусу даже Коту в сапогах. И что самое замечательное, лапа сразу же приросла к нужному месту, и Кошка-хромоножка вначале робко, а потом все более уверенно принялась ходить по комнате. - Ах, как прекрасно! - мяукала она. - Я себя чувствую заново рожденной и настолько изменилась, что хотела бы даже переменить имя. - Ну и голова! - воскликнул, однако, Бананито, стукнув себя по лбу. - Я тебе нарисовал лапу масляными красками, а ведь остальные у тебя нарисованы мелом. - Ничего страшного не произошло, - сказала Кошка-хромоножка, - пусть остается как есть. И горе тому, кто тронет мою новую лапу. Я сохраню также и свое старое имя. Если вдуматься хорошенько, оно мне очень подходит. Ведь от писания на стенах правая передняя лапа стерлась у меня по крайней мере на полсантиметра. На ночь Бананито решил во что бы то ни стало уступить свою кровать Джельсомино, а сам улегся на полу на куче старых холстов. Кошка-хромоножка удобно устроилась в кармане пальто художника, висевшего у двери, и видела сны один слаще другого.

Купив газету "Образцовый лжец", Хромоножка расстроилась вконец

Рано утром, вооружившись кистью, красками, холстом и вдохновением, Бананито вышел из дому. Ему не терпелось показать горожанам свое мастерство. Джельсомино еще спал, и Кошка-хромоножка вышла проводить художника и по дороге дала ему несколько дельных советов... - Рисуй цветы и продавай их. Я уверена, что ты вернешься домой с ворохом фальшивых денег, которые столь необходимы в этой необычной стране. Но рисуй такие цветы, которые еще не распустились в эту пору, потому что уже распустившиеся цветы продаются на лотках у цветочниц. И вот еще один совет: не вздумай рисовать мышей, иначе перепугаешь насмерть всех женщин в городе. Меня, правда, мыши вполне устраивают. Расставшись с художником, Хромоножка купила газету, думая, что Джельсомино будет приятно узнать мнение журналистов о его концерте. Газета называлась "Образцовый лжец" и, разумеется, вся была полна лживых сообщений или фактов, пересказанных шиворот-навыворот. Там, например, была заметка, озаглавленная "Крупная победа бегуна Персикетти". Вот текст этого странного сообщения: "Известный чемпион по бегу в мешках Флавио Персикетти победил вчера на девятом этапе в беге вокруг королевства, опередив на двадцать минут Ромоло Барони, пришедшего вторым, и на тридцать минут пятнадцать секунд Пьеро Клементини, оказавшегося третьим. В группе бегунов, прибывших через час после победителя, перед самым финишем вырвался вперед Паскуаллино Бальзимелли". "Что же здесь странного? - спросите вы. - Бег в мешках - это такое же спортивное состязание, как и всякое другое. На него даже интереснее смотреть, чем на мотоциклетные или автомобильные гонки". Согласен. Но читатели газеты "Образцовый лжец" отлично знали, что никакого бега в мешках никогда и не происходило. А Флавио Персикетти, Ромоло Барони, Пьеро Клементини, Паскуаллино Бальзимелли да и вся группа бегунов никогда в жизни не влезала в мешки, и им даже не снилось обгонять друг друга или перед самым финишем вырываться вперед. Вот как на самом деле все обстояло. Ежегодно газета устраивала бег в мешках по этапам, в которых никто никогда не принимал участия. Некоторые честолюбивые граждане, желая увидеть собственное имя на газетной полосе, платили за свое участие в беге и каждый день вносили определенную сумму денег, чтобы считаться победителем. Кто вносил больше, тот и провозглашался очередным чемпионом. Газета при этом не скупилась на слова, прославляя чемпиона, и называла его то "истинным героем", то "бегуном высшего класса". Победа находилась в прямой зависимости от поступления денежных взносов. В те же дни, когда поступления были скудными, газета в отместку писала, что команда дремала в пути, а первоклассные бегуны и рядовые спортсмены бездельничали. Позор таким. И чемпионам Персикетти и Барони придется приналечь на следующем этапе, если они дорожат своей честью и расположением зрителей. Синьор Персикетти был владельцем кондитерских фабрик, и его имя, напечатанное в газете, служило хорошей рекламой для пирожных, производимых его кондитерами. Поскольку он был очень богат, то почти всегда обгонял других и приходил первым. На финише его "целовали и воздавали ему почести", а по ночам болельщики исполняли серенады под окнами его дома. Так, во всяком случае писала газета. И нет нужды говорить о том, что ретивые болельщики, которые были неспособны играть даже на барабане, преспокойно похрапывали в своих постелях. На той же странице Кошка-хромоножка прочла еще один заголовок: "Не произошло никакой катастрофы на улице Корнелия. Пять человек вовсе не погибли, а десять других не получили ни малейшего ранения". В заметке говорилось: "Вчера на десятом километре улицы Корнелия два автомобиля, шедших на большой скорости в разном направлении, вовсе не столкнулись. В несостоявшемся столкновении не погибло пять человек (следуют имена). Другие десять человек не получили ранений, и поэтому не было никакой надобности помещать их в больницу (следуют имена)". К сожалению, это был не вымысел, а сообщение шиворот-навыворот, в котором с точностью передавалось как раз обратное тому, что произошло в действительности. Таким же способом сообщалось и о концерте Джельсомино. В заметке, например, писалось, что "известный тенор молчал от первой до последней минуты своего концерта". В газете была также помещена фотография разрушенного театра, под которой было написано: "Как всякий читатель может видеть своими ушами, с театром не произошло решительно ничего". Джельсомино и Кошка-хромоножка вдоволь позабавились, читая газету "Образцовый лжец". В ней была и литературная страница, на которой было напечатано такое стихотворение: Как-то повар из Вероны Поболтать решил с вороной: "Ах, какая благодать Полный рот камней набрать И как здорово потом Зубы чистить молотком!" - Здесь не сказано, что ответила ворона, - заметила Хромоножка. - Но я представляю: ее карканье, наверно, было слышно от Апеннин до самых Анд. На последней странице, в самом низу, была опубликована короткая заметка под таким заголовком: "Опровержение". Джельсомино прочел вслух: "Самым решительным образом опровергается тот факт, будто бы сегодня в три часа ночи полиция арестовала в Колодезном переулке синьору тетушку Кукурузу и ее племянницу Ромолетту. Разумеется, они не были помещены около пяти часов утра в сумасшедший дом, как этого кое-кому хотелось бы". Подпись: "Начальник полиции". - Начальник лжецов! - гневно воскликнула Кошка-хромоножка. - Это значит, что бедняжки действительно сидят за решеткой вместе с сумасшедшими. Я почти уверена, что все это произошло по моей вине. - Посмотри-ка, - прервал ее Джельсомино, - читай дальше. Еще одно опровержение. Теперь уже речь шла о самом Джельсомино: "Совершенно не соответствует действительности то, что полиция якобы разыскивает известного тенора Джельсомино. Для этого нет никаких причин, потому что Джельсомино совсем не обязан отвечать за ущерб, который не был нанесен им городскому театру. Поэтому кто бы ни узнал, где скрывается Джельсомино, пусть не заявляет об этом полиции, иначе он получит строгий нагоняй". - Дело осложняется, - заметила Хромоножка. - Тебе лучше сидеть дома, а я пойду и узнаю новости. Джельсомино не хотелось сидеть сложа руки, но ему все же пришлось согласиться, что Кошка-хромоножка была права. Отпустив ее, он улегся на кровать и, набравшись терпения, приготовился провести бездельничая весь день.







Последнее изменение этой страницы: 2017-01-20; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 52.3.228.47 (0.008 с.)