Четыре года назад, май 1770 года 


Мы поможем в написании ваших работ!



ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Четыре года назад, май 1770 года



Атака по-австрийски

 

Оперный театр Габриэль, сады и крыши Версаля

 

Едва переступив порог оперного театра, переоборудованного в бальный зал, Пьетро Виравольта услышал, как вокруг восторженно перешептываются о супруге наследника.

Враг здесь, но где именно?

Пьетро повернулся лицом к придворным. Под плафонами и люстрами прозвучали первые такты. Оперный театр, недавно построенный в самом красивом дворце мира, был торжественно открыт – и по какому поводу: свадьба будущей королевы Франции! Толпа устремилась в овальный зал совершенных пропорций. Ложи обрамляли драпировки из голубого шелка; крытые зеркальные галереи бесконечно отражали сверкающие матовой позолотой скульптуры. Из-за того что паркетный пол, приподнятый у сцены, покрывал и оркестровую яму, зал казался огромным. И посреди его танцевала она! Танцевала грациозно, в великолепном платье. А между тем Мария Антуанетта уже оказалась в эпицентре неожиданного скандала Будущая супруга наследника была дочерью принца из Лотарингии, и представители лотарингской династии обратились к Людовику XV с просьбой оказать им особую честь, позволив танцевать сразу после урожденных принцев и принцесс, то есть до герцогов и герцогинь. В конце концов монарх дал согласие, и, возмущенные подобным нарушением протокола, герцогини убедили некоторых придворных не являться на бал.

Но супруга наследника, только что ставшая французской принцессой, в упоении танцевала, ничего не зная об этой битве за первенство и не обращая на окружающих ни малейшего внимания!

 

Придворные кружились в заданном ею темпе. Музыкальные волны катились из одного конца зала в другой; музыканты с жаром водили смычками. Мария Антуанетта сияла. Не лицо светилось радостью. Она скользила по паркету в парс с самим королем. В это время внук монарха Людовик Август пытался принять более естественный вид, а Виравольта оставался начеку, не сводя глаз с толпы.

 

Как его предупредил один из швейцарцев, по рукам начала ходить досадная эпиграмма.

 

Течка все сильней у австриячки.

Кобелям проходу нет от сучки.

К ним несется с лаем резвой жучки.

Ох, сильна атака венской штучки!

 

Она была подписана неким Баснописцем. Виравольта подозревал, что ее не распространял тайком какой-нибудь герцог или иной персонаж голубых кровей – выходка была слишком похабной, и никакой аристократ не решился бы пасть так низко, – хотя его венецианский опыт и подсказывал, что признаки гниения можно обнаружить и под кружевами. Было ясно одно: супруга наследника еще, можно сказать, не успела приехать, а уже сотни глаз следили за ней, ожидая, когда она сделает неосмотрительный шаг. В течение вечера пришло еще одно донесение, на этот раз от капитана гвардейцев: «Баснописец сообщает, что он сегодня будет здесь. Среди придворных».

У Виравольты на лбу выступила испарина. Он снова окинул взглядом сверкающий зал.

Супруга наследника в опасности.

 

Сцену освещали три тысячи свечей. Толпа танцевала. Пьетро посмотрел направо, налево; неужели, несмотря на все принятые меры предосторожности. Баснописцу удалось проскользнуть сюда в самый разгар торжества? В этот праздничный вечер бдительность была, против обыкновения, ослаблена, сегодня хотелось забыть о политике, о делах Франции и Европы, о государственных тайнах. Это ведь свадьба, черт возьми!

 

Разумеется, одних игривых намеков было недостаточно, чтобы насторожить Тайную королевскую службу. Но до графа де Брогли давно доходили слухи о возможных угрозах в адрес прибывшей во Францию Марии Антуанетты. Последние донесения заставили его встревожиться. Он перетасовал все текущие дела Черного кабинета, дав приоритет этому расследованию. И сегодняшняя угроза была далеко не единственной, она, казалось, подавала сигнал к действию. Баснописец неоднократно напоминал о себе, подписывая эпиграммы прозвищем, которое он выбрал потому, что имел блажь перемежать собственные вирши отсылками к басням Эзопа и Лафонтена, заканчивающимся едкой моралью. Но он не удовлетворялся угрозами и объявлениями о готовящемся покушении. Проведя расследование, Брогли обнаружил на его пути трупы кучера и лакея, убитых Баснописцем самым зверским способом. Кроме того, агенты Тайной службы заполучили некоторые документы и наброски плана Версальского дворца, подтверждающие огромный размах операции. Шла ли здесь речь о действиях одиночки или о целом заговоре? Никто не мот дать определенный ответ. Но ведь однажды простой удар в бок перочинным ножиком, нанесенный королю неким Дамианом, чуть было не привел к падению монархии. Одиночка пли иностранный агент, по всей видимости, Баснописец был злобным подстрекателем, о чем свидетельствовали его меткие остроты и саркастические высказывания о политике. Он был экстремистом, для которого все мировое зло сосредоточилось в традиционном образе австрийского врага. Он не мог согласиться с тем, чтобы в результате «противоестественного» альянса Мария Антуанетта, дочь нечестивой императрицы, взошла на французский престол.

 

Виравольта обвел взглядом ложи и фрески на потолке. Перед ним расхаживали люди. Он старался сохранять хладнокровие. К счастью, ни у кого на лице не было маски. Баснописец мог бы выбрать для осуществления своего плана один из тех маскарадов, от которых с ума сходил весь Версаль. Состоял ли он сам при дворе? Явившись сюда с открытым лицом, он, видимо, давал понять, что может находиться одновременно повсюду и нигде и что он ни перед чем не остановится. Поэтому он внушал такие опасения солдатам и гвардейцам, обеспечивавшим безопасность важных персон, начиная с супруги наследника. Неподалеку от себя Пьетро заметил Анну, которую ангажировал на менуэт один кавалер, поминутно кланяясь и выделывая различные па.

Он нахмурился; но нельзя было ни на минуту забывать, зачем он сюда пришел.

Вдруг, подняв глаза по направлению к кулисам, он увидел некий силуэт, притаившийся в густой тени.

Он?

Пьетро бросился вперед.

 

Первый театральный машинист короля Блез Анри Арно создал удивительный механизм, который позволял перестраивать зал в зависимости от характера церемоний и менять декорации в триумфальных мизансценах, как, например, в сцене из «Персея», на представлении которого весь двор присутствовал накануне. За кулисами располагались металлические колеса, при помощи которых можно было быстро поднять или опустить сцену, были свалены вперемешку блоки и тросы, а также ловушки и мотки, окруженные фрагментами декораций и ящиками, переполненными немыслимыми костюмами, деревянными марионетками, цветными афишами и другим барахлом. Это логово deux ex machina,[6]этот вертеп, занимавший пространство за сценой, под зрительным залом и достигавший даже драпировок под потолком, мог послужить и замечательным… тайником.

Пьетро подал знак другим гвардейцам, мушкетерам и рейтарам, рассредоточенным по всему оперному театру. Им было нелегко двигаться посреди бала так, чтобы не обеспокоить продолжавших кружиться гостей. Виравольта чуть было не налетел на Анну, которая, ритмично наклоняясь, танцевала менуэт. Выпрямляясь, она встретилась глазами с Пьетро. Удивленная, она принялась разглядывать напудренный парик, шпагу и французский камзол своего супруга, который только что толкнул ее и, казалось, находился в крайне возбужденном состоянии.

– Пьетро! Боже правый, что ты здесь делаешь?

– Я занимаюсь делами Франции, пока другие развлекаются, – насмешливо произнес он.

 

Обходя оркестр, он оказался в нескольких метрах от супруги наследника; скрипач рассеянно взглянул на него. Пьетро пробрался за декорации и побежал по плохо освещенному узкому проходу. Под ногами скрипели половицы. С потолка свешивался пеньковый трос. Он протиснулся вдоль кулисной рамы около десяти метров высотой, способной опускаться в недра Оперного театра. Он чуть было не наткнулся на валяющиеся на полу предметы и ударился локтем о деревянные украшения. Заметив один из люков, через которые можно было проникнуть под оркестровую яму, он начал было спускаться, но тут же передумал, увидев раскачивающийся недалеко от него трос.

Он поднял глаза.

 

И вновь он заметил прячущуюся за лебедками и блоками тень. Совсем рядом в пустоте висела морская раковина из гипса, которую использовали в «Персее». Пьетро схватил ее, заставил замереть и полез по канатам, прикрепленным к ней с двух сторон. Он оказался на высоте пяти или шести метров, среди колес механизмов. Находящиеся в равновесии доски располагались вдоль стены, между тросами и крюками. А внизу танцевали! Пьетро продвинулся к колосникам. Замеченная им тень скрылась от него. У нависающего над сценой края он обнаружил платформу, предназначенную для машинистов. Она также была скрыта от зрителей. Там стояли два ящика. Тяжело дыша, Пьетро приблизился к ним. Его взгляд упал на первый…

Музыка и шум бала заглушили его крик.

Баснописец!

 

Ящик вдруг открылся: в нем находился беглец в костюме и маске Кракена, чудовища морских глубин, которое накануне пыталось похитить у Персея Андромеду. Зеленого цвета, с глазами пресмыкающегося, с чешуйчатыми веками, плавниками у висков, жабрами, щупальцами вокруг широко раскрытой пасти, он был одет в туго подпоясанную тогу, а на боку у него висел меч. От неожиданности Пьетро чуть было не полетел вниз. Ему удалось ухватиться за трос и удержаться на платформе. В ту же минуту грустный персонаж сорвал маску, и, балансируя, Виравольта успел разглядеть другое лицо, покрытое таким ярким гримом, что оно казалось еще нелепее. Краска стекала, оставляя бороздки на щеках, глаза были обведены черным, а жуткие губы – синим.

 

Баснописец одним движением отбросил маску и полез по тросу. Пьетро разгадал его маневр слишком поздно. Он балансировал на краю платформы, возносившей его к небесам. Его напудренная голова ударилась о завитки тучки, находящейся под самым сводом театра. В ошеломлении он заметил перед собой огромный блок и сообразил, в чем дело. Его подняло вместе с кулисой «Персея». Он изо всех сил вцепился в канат, чтобы не сломать себе шею. В это время Баснописец благополучно спустился на землю по другому концу каната. Когда он выскочил на сцену, нарушив фигуру менуэта, придворные попятились. Кулиса резко взлетела вверх, вызвав переполох и обнажив вторую декорацию, находящуюся позади, на которой был изображен греческий остров, белые камни на берегу моря и какая-то покинутая Цитера вдали, а скала была опутана цепями, сковывавшими Андромеду. Дамы поднесли ручки ко рту и расхохотались, вообразив, что это некий фарс, инсценированный королем и его машинистом. Сама Мария Антуанетта бросила на паяца восхищенный взгляд и рассмеялась вслед за всеми. Затем она пустилась танцевать со своим супругом; чтобы лучше разглядеть чету их высочеств, люди бесцеремонно взбирались на диванчики. Дав несколько фальшивых нот, оркестр возобновил менуэт во всем его великолепии.

Тень проскользнула к выходу.

Беглец несся по направлению к садам, огибая северное крыло дворца; когда Виравольта, спустившись с фальшивых небес, в свою очередь оказался среди танцующих, никто не обратил на него ни малейшего внимания.

Задыхаясь, Пьетро выбежал за порог Оперного театра, увлекая за собой нескольких солдат.

 

Вот он!

Пьетро видел, как он бежал по саду, скинув тогу, под которой обнаружилась темная одежда, отбросив бутафорский меч и схватив настоящую шпагу.

Шестьдесят тысяч фонарей украшали Версаль и его сады. Как светлячки, они были подвешены в боскетах,[7]под арками, посреди квадратных и ромбовидных клумб, на фронтонах триумфальных арок, возвышающихся над Большим каналом, который в минуты спокойствия напоминал Пьетро свой венецианский прототип. Это свечение придавало всему парку вид волшебного леса. Как всегда во время важнейших празднеств, по каналу скользили гондолы под балдахинами, включая и те, что были некогда подарены самой Светлейшей Республикой. Повсюду пиротехники готовили бесчисленные ракеты, которые будут вскоре пущены к неведомым созвездиям. Мощные струи фонтанов представляли собой чудесное зрелище. Под покровом листвы играли оркестры, приглашая танцевать сотни людей, прибывших из Парижа и из глубинки.

И вот настал момент, которого все ждали, самое красивое и самое веселое развлечение: феерия!

«Нет же! Ты от меня не уйдешь… А теперь и подавно!» – думал Виравольта.

 

На какое-то мгновение Пьетро потерял беглеца из виду. Прищурившись, он вновь увидел его: отделившись от тьмы, тот наискосок проскользнул в Лабиринт. Пьетро тут же бросился следом. Расположенные там свинцовые фигурки животных придавали аллеям фантастический, неправдоподобный вид. В Лабиринт проникли и некоторые гуляющие, они дивились необычному маршруту, полному тупиков. Направо? Налево? Венецианец сразу потерял ориентацию. Налетев на плотный ряд самшитовых деревьев, он разразился бранью, к тому же спугнул любовника, пытавшегося залезть под юбки своей милашки. Он повернул назад. Чуть дальше прыснули со смеху красотки, в шутку путающие друг друга. И как только Баснописцу удалось отыскать выход из этого Лабиринта? В конце концов Пьетро выскочил оттуда. Он просто-напросто оказался на прежнем месте. Замедлив шаг, он вытер пот со лба и с горечью уставился на пряжки своих пыльных башмаков. Задыхаясь, он двинулся по направлению к дворцу.

У входа его окликнул швейцарский гвардеец:

– Мы перехватили его на краю рощи! И вынудили его свернуть с пути. Он воспользовался замешательством, чтобы снова ускользнуть!

Пьетро вновь приободрился. Если Баснописец был вынужден вернуться во дворец, скорее всего, время работало не на него. Он только что сам прыгнул в ловушку. Пьетро опять бросился бежать, а группа рейтаров следовала за ним к лестницам.

Он устремился к внутренней лестнице дворца.

Потайная дверь… Он хочет попасть на крышу!

 

Первый этаж. Второй этаж. Каждый четвертый гвардеец устремился по пятам за незваным гостем. По какому же другому лабиринту удалось Баснописцу, случайно попавшему в секретные королевские апартаменты, пробраться к потайной лестнице, ведущей к самой крыше? Изумленный до крайности, Пьетро все же был уверен, что беглец от него больше не уйдет. В свою очередь оказавшись на самом верху, в узком и темном коридоре недалеко от апартаментов Дюбарри, Пьетро заметил люк, ведущий на крышу. Он оттолкнул солдат.

– Все пути к отступлению для него отрезаны. Давайте не будем волновать толпу и затевать здесь яростный бой. – Ловким движением он открыл люк и выбрался на крышу, – Я сам им займусь.

И через мгновение он уже находился над дворцом.

 

До самого горизонта в глубь ночи простирались сады.

Вдалеке, на северо-восточном углу крыши, он увидел не решительную тень Баснописца.

Тот тщетно искал выход. Отчаявшись его найти, он повернулся… и выхватил шпагу, чтобы дать отпор Виравольте.

Бал внизу приостановился.

В три прыжка Пьетро оказался рядом с беглецом.

– Ну вот мы и встретились, – сказал он, останавливаясь в нескольких метрах от него.

– И мне так кажется, – был ответ.

Виравольта тоже вынул шпагу. Но, увидев стойку Баснописца, он нахмурился. Было ли ему… страшно? Или он лини, притворялся таким неловким?

С минуту противники примеривались друг к другу. Пьетро старался сохранять равновесие…

И вот лязг металла возвестил о начале поединка.

 

Как будто для того чтобы поприветствовать дуэлянтов, по небу вновь прокатились раскаты грома. Мгновение соперники находились в растерянности. Они удивленно смотрели на пламенеющую небесную твердь. Внизу пиротехники, выстроившись в ряд, как на параде, начали свою работу под аккомпанемент труб. Они зажигали ракеты вокруг фонтанов и рощ и вдоль Большого канала. Повсюду взрывались разноцветные созвездия, вся Вселенная, казалось, была раздираема на части, а чернильные тучи выбрасывали звездный орнамент. Одновременно иллюминация осветила фонтаны, из которых к небу вознеслись мощные блестящие струи. Фейерверк продолжал потрескивать, когда Виравольта и Баснописец вновь вступили в бой под доносившийся из садов гул толпы, завороженно следившей за феерическим действом.

Именно в этот момент супруга наследника решила выйти на балкон. Теперь тысячи собравшихся внизу ничего не видели, кроме нее: Мария Антуанетта присоединилась к королю и наследнику Людовику Августу. Лишь очень немногие, самые наблюдательные из всех различили на крыше темные силуэты сражающихся. Под версальским небом раздалось приветствие, от радостных криков все в садах задрожало. Принцесса, первая среди равных, в величайшем возбуждении хлопала в ладоши, намереваясь спуститься в парк, смешаться с толпой французов, которые приняли ее как свою будущую королеву! У ее ног между фонарями колыхалась толпа, фонтаны и деревья, а там, вдали, и клумбами, простирались водоемы и леса.

 

Баснописец лишь коротко вскрикнул, когда Виравольта кольнул его кончиком шпаги в самое сердце. Пьетро без труда удалось обезоружить своею противника. Темное пятно проступило на костюме ряженого. Кто помутневшие глаза закатились. Несколько секунд он оставался в том же положении, находясь на полпути между жизнью и смертью. Затем его взгляд остекленел, и он рухнул. Пьетро с трудом сумел подхватить его. Он почувствовал, что к дыханию Баснописца примешивается металлический привкус крови.

– Зачем? – спросил венецианец. – Зачем все это? Вы не умеете сражаться, не так ли?

Вдруг, несмотря на свои невообразимый грим, Баснописец показался ему искренним, и это ошеломило Пьетро. Баснописец схватил Виравольту за руку и собрал последние силы:

– У этого королевства… смердящая гангрена, Виравольта! Вы должны… знать… Мне уже поздно, но…

Пьетро успел расслышать его шепот:

– Баснописец… не умер, Виравольта. Он вернется.

Виравольте казалось, что его члены стали в тысячу раз тяжелее.

– Он вернется.

 

Пьетро встал в полный рост на темной версальской крыше. Вокруг него повсюду взрывались огни, между деревьями и фонтанами ревела толпа. Его рука, все еще сжимающая накидку Баснописца, опустилась. Он мысленно повторял последние слова призрака сегодняшней ночи.

 

«Баснописец… не умер, Виравольта. И он вернется».

 

Государственные тайны

 

Передний Мраморный двор, королевская спальня

Кабинет герцога д'Эгийона, Версаль

 

И вот как Баснописец восстал из праха.

– Пошел, живо!

Еще не взошло солнце, а везший Виравольту экипаж, запряженный четверкой лошадей, уже катился по направлению к дворцу. Солдаты сопроводили Анну и Козимо в Марли, затем, дав Пьетро пару часов поспать, увезли его, пока была еще темная ночь, по-прежнему под надежной охраной. Венецианец не сопротивлялся. Вероятно, всему этому найдется какое-то объяснение. Он слишком хорошо знал д'Эгийона и понимал, что у того в голове должны быть какие-то определенные соображения и что за этим насильственным призывом что-то скрывается. «Преступление… Но какое?» – без устали повторял он. И еще эта необъяснимая записка: «Так начнем же игру, Виравольта». Боже мой, какая фамильярность! И как Баснописец смог вернуться?

Пьетро хмуро смотрел в окно.

Не все прибывали в Версаль как Мария Антуанетта. Поворачивая с главного проспекта, по обеим сторонам которого высились элегантные особняки, путник мог вообразить, что дворец вырастает прямо из-под земли. Наблюдая за потоком карет и портшезов, скользивших по сверкающему Мраморному двору подобно гондолам, можно было представить себе тысячи галантностей и изысканно вежливых обращений. Но действительность была совсем иной. Надо признать: редко случались свадебные торжества и представлялась возможность зажечь шестьдесят тысяч фонарей! Если со стороны садов Версаль представал во всем величии национальной славы, то со стороны двора он казался клоакой.

 

Сидя в карете и глядя на погруженный в сумрак город, Пьетро думал именно об этих вопиющих контрастах. Он поглядывал на бульвары Королевы и Короля. Экипаж потряхивало Рытвины и лужи грязи превращались здесь в сточные канавы. Окрики кучеров и цоканье подков распугивали обезумевших домашних птиц, резвившихся посреди отбросов. На смену пустырям пришли хижины, которые столь же мало радовали глаз. Мимо экипажа проплывали магазинчики, таверны, ресторанчики и подозрительные кабачки; несуразные лавочки, рядом с которыми бродили голодные псы; постоялые дворы, где ютилась такая фауна, которую невозможно было бы описать ни в одном бестиарии; смрадные конюшни и не менее зловонные дворы с навозными кучами посредине. Днем это скученное, кишащее живностью пространство было переполнено разным людом: мелкими ремесленниками, каменщиками, столярами, плотниками, ярмарочными торговцами, старьевщиками, коробейниками, точильщиками, шарманщиками, мостильщиками, землекопами и жрицами любви. Сюда же, как мотыльки на огонь, слетались со всех уголков страны всякого рода авантюристы, жаждущие славы. Разбойники и бродяги грабили по харчевням сбившихся с пути прохожих. До самой Оружейной площади стояли лачуги, в которых ютились нищие. Площадь же представляла собой гигантскую стройплощадку, служащую вдобавок выгребной ямой. На проспекте Сен-Клу валялись дохлые кошки. Время от времени здесь проезжали разные важные персоны: прелаты церкви, послы, офицеры и землевладельцы. Все это скорее походило на огромный трактир, чем на окраины волшебного дворца, и лишь присутствие аристократов напоминало о том, что священная резиденция находится всего в двух шагах.

 

Таковы были подступы к Версалю. Уже сам по себе подъезд ко дворцу вызывал головокружение, так как здесь постоянно пахло мочой и калом. Каждое утро перед Министерским крылом, куда в этот момент везли Пьетро, колбасник резал и жарил свиное мясо. В самом дворце находилось около десяти тысяч человек, из них три или четыре тысячи придворных. Все они источали зловоние и потому опрыскивали свои белые руки духами, так что в кулуарах постоянно стоял легкий горьковатый аромат.

Карета остановилась на эспланаде дворца. Виравольта с улыбкой поблагодарил кучера и сошел.

«Ах! Версаль!..» – подумал Пьетро, делая глубокий вдох.

Но у него не было времени глядеть по сторонам.

– Следуйте за мной. Герцог ждет вас.

Снова он оказался в окружении солдат, вооруженных шпагами и мушкетами.

– Да, да. Иду.

 

Они прошли в передний двор. Он тоже отличался от безупречно чистой эспланады. Пьетро поглядывал на лавки, которых тут было невероятное количество. Людовик XV терпел их; в этот час они были закрыты, но в самое оживленное время дня в них торговали сувенирами и безделушками. Благородные дамы нанимали портшезы за три соля в день, чтобы не ступать по мостовым, покрытым навозом и соломой. На крыльце Министерского крыла обычно толпились ротозеи, просители и поверенные.

Солдаты из конвоя Пьетро отдали честь жандармам, несшим вахту перед Мраморным двором. Сам двор был совершенно безлюден. Не было видно стаек придворных, шептавшихся и рассуждавших о событиях, произошедших в это мрачное утро.

И все же утреннее безмолвие было нарушено.

Пьетро улыбнулся.

К нему семенил его любимый старый лакей Ландретто. Вид у него унылый, а волосы всклокочены.

– Я сразу сюда отправился, как только узнал через одного гвардейца герцога. Что же произошло?

– Эй ты, посторонись!

Но Ландретто не обратил внимания на угрожающий тон и продолжал идти с ними в ногу.

– Да, ну и вид у тебя, – сказал Виравольта своему бывшему слуге.

И в самом деле, физиономия Ландретто резко контрастировала с его одеждой из малинового бархата с золотым шитьем.

– И то хорошо, что ты хотя бы можешь идти прямо.

– Этой ночью, до того как вернуться сюда, я провел какое-то время в харчевне. Повсюду говорят, что настает конец!

– И как я вижу, ты пропустил стаканчик-другой, чтобы отвлечься от этих неприятностей…

 

Ландретто покачал головой. Виравольта сдержал улыбку. Ландретто был уроженцем Пармы и рано осиротел, как и сам Виравольта. Затем он бродяжничал на дорогах Италии, то нищенствуя, то занимаясь разбоем. В четырнадцать лет он поступил лакеем к мещанину из Пизы, затем к генуэзцу. Как-то вечером Пьетро повстречал его в Венеции. Лакей, уволенный своими господами, примостился в канаве и, надравшись кроваво-красного кьянти, признавался в любви звездам. Пьетро помог ему снова встать на ноги, и через какое-то время молодой человек поступил к нему на службу. Лакей оказывал ему неоценимые услуги, когда Пьетро трудился на благо Светлейшей Республики под псевдонимом Черная Орхидея, ведя расследования от имени дожа. «Черная Орхидея… Давно уже я не слышал, как произносят это имя», – подумал Пьетро. работая на Тайную королевскую службу, Пьетро часто использовал вместо подписи лишь простой инициал «В»; поэтому он не мог без ностальгии думать о том имени, под которым прославился.

Если Пьетро сумел сохранить величественную осанку, невзирая на возраст, то у Ландретто, напротив, появились морщины, он располнел и приобрел двойной подбородок. Вскоре после прибытия во Францию Виравольте пришлось уступить своего лакея королю. Хотя ему уже исполнилось сорок лет, Ландретто стал учителем верховой езды. Он имел определенные обязанности: отвечал за особый этап обучения пажей и должен был жить вместе с ними. Большинство из них были буйными подростками и сопротивлялись любым формам обучения. Во дворце Ландретто оказывали такие почести, какие отнюдь не были ему предопределены по рождению. В этом также помогли рекомендательные письма дожа и венецианских сенаторов. Покровительство канцлера, затем Сен-Флорентина, государственного секретаря, способствовали окончательному вознесению славного лакея на Олимп. В настоящий момент Ландретто предположительно являлся наследником одного из самых знатных семейств Пармы, по крайней мере на бумаге: благодаря этому он смог занять свой пост в королевских конюшнях при всеобщем благословении. Это был в некотором роде фиктивный пост. А для самого Виравольты это стало едва ли не оскорблением. В его глазах Ландретто оставался уличным мальчишкой, которого он подобрал в грязи.

 

– Ради всех святых, в чем вас обвиняют? – спрашивал Ландретто. – Они что, совсем рехнулись?

– По словам герцога, я замешан бог знает в какой афере. Очень скоро меня посвятят в подробности.

– Скажите, могу ли я вам чем-нибудь помочь? Я подожду.

– Ладно.

К Ландретто вернулись его былые рефлексы.

Перед тем как войти в помещение, где его ожидал д'Эгийон, Виравольта взглянул на крыло дворца, в котором располагались покои монарха.

Глядя на занавески из траурного крепа, он подумал: «Скорее всего, жить ему осталось недолго».

В эти мгновения король находился при смерти.

 

Мертвенно-бледный Людовик XV лежал в постели, не отрывая взгляда от оконных занавесок.

Когда во вторник 26 апреля во время ужина в Трианоне он не смог проглотить ни кусочка, он приписал свое болезненное состояние временной усталости. Но на следующий день у него начался жар, а еще через день его силой отправили в Версаль. Вначале он и думать не думал об оспе. Он считал, что, переболев оспой в восемнадцать лет, имеет против нее иммунитет. Первыми правду узнали придворные. И тут же начались козни и интриги: позиции клана мадам Дюбарри пошатнулись, а сторонники Шуазеля были приведены в состояние полной боевой готовности. Среди всех этих несчастий дочери короля во главе с Аделаидой проявили образцовое мужество. Они оставались в его покоях, чтобы поддержать его в этом испытании, пока он еще не знал, какой диагноз поставили ему светила медицинского факультета. То, что от него скрывали ист и иное положение вещей, безусловно, свидетельствовало о бережном к нему отношении, но, если бы эта игра затянулась, король Франции мог бы умереть без исповеди. К счастью, Людовик был способен прийти к заключению о своем состоянии и без посторонней помощи.

Оспа.

Пытаясь сосредоточиться, он смотрел на шторы.

 

Вечером 3 мая король вызвал к себе мадам Дюбарри, которую он ценил больше всех остальных. «Не будем повторять скандал Метца. Я принадлежу Господу и моему народу. Завтра вам следует удалиться». Фаворитке оставалось лишь поклониться. В тот же день, после службы, проведенной прямо в его спальне, король причастился в присутствии сто преосвященства де Бомонта и своего духовника, кардинала де ла Рош-Эмона. Однако в этот момент он еще надеялся поправиться, и даже позже, когда ему помогли добраться до окна, чтобы увидеть, как мадам Дюбарри садится в карету, увозящую ее к месту уединения в Рюэй. Но сейчас, когда перед ним проплывали эти образы – легкое колыхание ее платья, изящная ножка, белая рука, опирающаяся на деревянный проем дверцы, прощальный взгляд, брошенный на королевское окно, – у него больше не оставалось сомнений: это мимолетное видение его возлюбленной было последним. «Предаю себя Божьей милости! И твоей, Жанна Дюбарри, там, в ином мире, возможно!» Многие считали, что его любовница была позорным клеймом на облике Франции. Для него же в ней заключался едва ли не единственный смысл жизни. Это было именно так.

Занавески заколыхались, и образ графини постепенно померк.

 

За два дня до этого он потребовал своего духовника, от надежды переходя к смирению и черпая в серьезности момента неожиданное спокойствие. Несмотря на некоторую слабость характера, он был королем и христианином. Он исповедался в грехах аббату Моду. Конечно, в этом можно было усмотреть легкую исповедь, совершенную на смертном одре после целой жизни, прошедшей если не в насмешках над предписаниями Церкви, то в попытках обойти некоторые из них. И все-таки он был искренен. Он просил у Бога прощения за то, что его поведение компрометировало его народ. Никогда уже после этих признаний он не смог бы воссоединиться с графиней; но в то же время он обрел покой. Он нашел в себе силы прошептать своей дочери Аделаиде:

– Я еще никогда не чувствовал себя столь умиротворенным.

 

Людовик старался не закрывать глаза. Его голова раскалывалась. В висках пульсировала кровь. Боль пронзала все тело. Взор заволакивала мгла, которая была непохожа на ночную тьму. Из последних сил он пытался не отводить взгляда от пляшущего узора на шторах. За ними продолжалась жизнь. Стоит лишь повернуться, и он увидит мадам Дюбарри в расцвете ее молодости. Но… он был здесь не один. Кто же окружал его в предсмертные часы на этой театральной сцене? Скорее всего, здесь был аббат. Кардинал и врачи медицинского факультета… О, он их много перевидал, этих врачей в черных сутанах! Больше ему не хотелось никого видеть – просто зацепиться за эти шторы, забыть о короне, которая так давно тяготила его. Его взгляд помутнел – слишком сильный жар, слишком, слишком…

 

«Любил ли меня народ?» – задавал себе вопрос монарх. Какую память он оставит после себя? Его укоряли за шалости, за то, что он недолюбливал светскую жизнь. Но знали ли они, что представляет собой день короля? Вся жизнь подчинена протоколу и общественным ритуалам. Он был на престоле в течение пятидесяти девяти лет, из них самостоятельно правил тридцать один год. В эпоху «короля-солнца» все сверяли время по часам Мраморного двора, и каждый, у кого был календарь и часы, мог, по выражению Сен-Симона, и на расстоянии трехсот лье точно сказать, чем занят король. Ну да! Питая глубокое уважение к делу своего славного предшественника, Людовик XV почти не занимался нововведениями, если не считать оперный театр Габриэль. Но он попытался избавиться от некоторых предписаний этикета, предпочитая удовольствия, доставляемые вольным образом жизни. Он любил находиться в своих апартаментах с близкими людьми. Почти на полгода он исчезал в Парк-о-Серф, Шуази или Ла Мюетт. Разумеется, придворные не покидали дворец, который оставался центром власти, но они от нее отдалялись. Супруга наследника жить не могла без Парижа. Двор следовал за ней. И дворец пустел, оживая лишь во время торжественных праздников.

 

Наверно, он казался слишком вялым. Он потерял Квебек, не смог воспрепятствовать ослаблению Канады и Луизианы. В Атлантике все еще господствовали англичане, и он не смог спасти Новую Францию. К тому же ему не удалось подавить религиозные войны внутри королевства. Францию раздирали на части. Но, в конце концов, не все было так мрачно! Это он сделал так, что французское влияние все еще ощущалось по всей Европе; повсюду красовались маленькие Версали. Он завоевал Лотарингию и Корсику, защитил ученые общества, создал многочисленные высшие школы и королевские академии. Неустанно совершенствовалась система образования. У него была одна из лучших в мире администраций: управляющие финансами, чиновники ведомства, строящего мосты, служащие полиции, первоклассные инженеры! С помощью канцлера Мопу он взялся, правда, с некоторым опозданием, за дерзкие преобразования. Его ошибки были плодом упущений, а не неверных суждений. Он часто импровизировал, вновь возвращаясь к противостоянию с парламентом. Но самым главным было, скорее всего, то, что он пренебрегал своими символическими обязанностями. Он не стремился к общению, не прикасался к заразным больным. Он вел себя как обыкновенный деист[8]и деспот, равнодушный к мнению своих подданных. Не обращал он особого внимания и на этих философов, которые беспрерывно нападали на него, на него или на его режим, что было одно и то же.

 

«Боже, как мне плохо, как больно…»

Занавески мерно колыхались.

Несмотря ни на что, он старался быть искренним и справедливым. Положа руку на сердце, он, конечно, предпочел бы веселую компанию своих фавориток в Парк-о-Серф суровым министрам. Но, готовясь к переходу в иной мир, он думал, что для Франции и монархии он все же останется Возлюбленным.

Люди, сидящие возле его изголовья, люди, которых он уже мог различить, видели, как шевелились его губы, как он говорил сам с собой, как пытался слабо улыбнуться.

Возлюбленный…

 

– Господин маркиз Пьетро Виравольта де Лансаль!

Перед Пьетро распахнулись двустворчатые двери.

Обычно герцог д'Эгийон занимал иной кабинет, а не это импровизированное бюро, расположенное поблизости от королевских покоев, в Министерском крыле, и выходившее на Мраморный двор. Но из-за чрезвычайных обстоятельств, вызванных смертельной болезнью монарха, все обычаи были нарушены. В кабинете государственного секретаря царила атмосфера нервного возбуждения. На его письменном столе, украшенном золотыми гвоздями, громоздились пухлые папки. Другие теснились на книжных полках рядом с томами по географии, истории, праву и военной стратегии. На камине, рядом с холодно взиравшей бронзовой Дианой, была развернута карта Европы. Усеянный континентами глобус только и ждал, чтобы до него дотронулась чья-нибудь энергичная рука или обратил внимание один из сильных мира сего.

Герцог д'Эгийон стоял у окна перед слегка раздвинутыми шторами.

– Виравольта! Вот и вы.

Ледяным тоном он пригласил его присесть.

 



Поделиться:


Последнее изменение этой страницы: 2016-12-28; просмотров: 119; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.147.104.120 (0.12 с.)