ТОП 10:

ПОЧЕМУ, КОГДА ВАС ОСКОРБИТ А, НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО СЕЙЧАС ЖЕ ОСКОРБЛЯТЬ Б



Генерал Мастерсон въехал в редут. Солдаты, собравшись кучками, громкоразговаривали и жестикулировали. Они показывали друг другу убитых,перебегали от трупа к трупу. Они оставили без присмотра свои грязные,накалившиеся орудия, забыли, что нужно надеть плащи. Они подбегали кбрустверу и выглядывали наружу, а некоторые соскакивали в ров. Человекдвадцать собрались вокруг знамени, в которое крепко вцепился руками мертвец. - Ну, молодцы,- весело сказал генерал,- пришлось вам потрудиться. Они застыли на месте; никто не отвечал; появление высокого начальства,казалось, смутило и встревожило их. Не слыша ответа на свое милостивое обращение, обходительный генералпросвистел два-три такта популярной песенки и, подъехав к брустверу,посмотрел поверх его на убитых. Через секунду он рывком повернул коня ипоскакал прочь от насыпи, ища кого-то глазами. На хоботе одного из лафетовсидел офицер и курил сигару. Когда генерал подлетел к нему, он встал испокойно отдал честь. - Капитан Рэнсом! - Слова сыпались резко и зло, как удары стальныхклинков.- Вы стреляли по нашим солдатам - по нашим солдатам, сэр; вы меняслышите? Бригада Харта! - Генерал, я это знаю. - Знаете? Вы это знаете, и вы спокойно сидите и курите! О черт,Гамильтон, тут есть от чего выйти из себя.- Эти слова были обращены кначальнику полевой жандармерии.- Сэр... капитан Рэнсом, потрудитесьобъяснить, почему вы стреляли по своим? - Этого я не смогу объяснить. В полученный мною приказ эти сведения невходили. Генерал явно не понял ответа. - Кто первый открыл огонь, вы или генерал Харт? - спросил он. - Я. - И неужели вы не знали... неужели вы не видели, сэр, что бьете посвоим? Ответ он услышал поразительный: - Я это знал, генерал. Насколько я понял, меня это не касалось. Потом, прерывая мертвое молчание, последовавшее за его словами,добавил: - Справьтесь у генерала Камерона. - Генерал Камерон убит, сэр, он мертв - мертв, как вот эти несчастные.Он лежит вон там, под деревом. Вы что же, хотите сказать, что он тожепричастен к этому ужасному делу? Капитан Рэнсом не отвечал. На громкий разговор собрались его солдатыпослушать, чем кончится дело. Они были до крайности взволнованы. Туман,немного рассеявшийся от выстрелов, теперь снова окутывал их так плотно, чтоони сходились все теснее, пока около сидевшего на коне судьи и спокойностоявшего перед ним обвиняемого почти не осталось свободного пространства.Это был самый неофициальный полевой суд в мире, но все чувствовали, чтоофициальное разбирательство, которое не замедлит последовать, толькоподтвердит его решение. Он не имел юридической силы, но был знаменателен какпророчество. - Капитан Рэнсом! - воскликнул генерал гневно, хотя в его голосеслышалась почти что мольба.- Если вы можете добавить хоть что-нибудь, чтопоказало бы ваше необъяснимое поведение в более благоприятном свете, прошувас, сделайте это. Совладав с собой, великодушный солдат хотел найти оправдание своейбессознательной симпатии к этому храброму человеку, которому неминуемогрозила позорная смерть. - Где лейтенант Прайс? - спросил капитан. Названный офицер выступил вперед; окровавленная повязка на лбупридавала его смуглому мрачному лицу очень неприятный вид. Он понял смыслвопроса и заговорил, не дожидаясь приглашения. Он не смотрел на капитана, ислова его были обращены к генералу: - Во время боя я увидел, как обстоит дело. и поставил в известностькомандира батареи. Я осмелился настаивать на том, чтобы прекратить огонь.Меня оскорбили и отослали на место. - Известно ли вам что-нибудь о приказе, согласно которому я действовал?- спросил капитан. - Ни о каких приказах, согласно которым мог действовать командирбатареи,- продолжал лейтенант, попрежнему обращаясь к генералу,- мне неизвестно ничего. Капитан Рэнсом почувствовал, что земля ускользает у него из-под ног. Вэтих жестоких словах он услышал голос судьбы; голос говорил холодно,равнодушно, размеренно: "Готовьсь, целься, пли!" - и он чувствовал, как пулиразрывают на клочки его сердце. Он слышал, как падает со стуком земля накрышку его гроба и (если будет на то милость всевышнего) как птица поет надзабытой могилой. Спокойно отцепив шпагу, он передал ее начальнику полевойжандармерии.

* ПЕРЕСМЕШНИК *

перевод Ф.Золотаревской Время действия, - теплый воскресный день ранней осени 1861 года. Местодействия - лесные дебри в горной области юго-западной Виргинии. РядовойГрейрок, солдат федеральной армии, удобно расположился под громадной сосной.Он сидит на земле, упираясь спиной о ствол; ноги вытянуты вперед, ружьележит на коленях, руки, крепко стиснутые, покоятся на дуле винтовки.Затылком он прислонился к дереву, отчего фуражка сдвинулась на лоб, почтиприкрыв глаза; при первом взгляде на него можно подумать, что он спит. Но рядовой Грейрок не спал; уснув, он рисковал бы нанести серьезныйущерб интересам Соединенных Штатов, так как находился довольно далеко отсвоих позиций и легко мог попасть в плен или погибнуть от руки врага. К томуже ему сейчас было совсем не до сна. Причиной его душевного смятенияпослужило следующее обстоятельство: прошлую ночь он находился в дозоре и былпоставлен часовым на этом самом месте. Ночь была ясная, хотя и безлунная, нов мрачном лесу тьма казалась особенно непроглядной. Дистанция между постомГрейрока и постами справа и слева была очень велика, так как пикеты быливыдвинуты далеко вперед, на излишне большое расстояние от лагеря, иназначенному в дозор подразделению трудно было охватить весь участок. Войнаеще только началась, и в походных лагерях распространено было ошибочноемнение, будто ночью, во время сна, лучше выставить редкую цепь дозора ксамым неприятельским позициям, чем окружить лагерь вблизи более плотнойцепью. И действительно, необходимо было как можно раньше предупреждатьвойска о появлении противника, ибо в те времена в лагерях имели привычкураздеваться на ночь - что было уж совсем не по-солдатски. Когда в памятноеутро 6 апреля, в битве при Шейло, солдаты генерала Гранта напоролись наштыки конфедератов, они были совершенно раздеты, как самые обыкновенныештатские. Однако следует признать, что произошло это отнюдь не по винепикетов. Упущение было в другом: пикетов не существовало вовсе. Впрочем,это, пожалуй, неуместное отклонение от темы. Я и не помышляю о том, чтобывызвать интерес читателя к судьбе целой армии. Речь пойдет о судьбе рядовогоГрейрока. После того как его оставили в субботнюю ночь на этом безлюдномпосту, Грейрок в течение двух часов стоял неподвижно, прислонившись к стволубольшого дерева, и напряженно вглядывался в темноту, стремясь распознатьзнакомые предметы,- ведь днем он стоял в дозоре на этом же самом месте. Носейчас все выглядело по-иному; он не различал подробностей, а видел лишьгруппы предметов, очертания которых он прежде, отвлеченный множествомдеталей, не заметил и которые теперь не узнавал. Ему казалось, будто раньшеих вовсе не было здесь. Кроме того, пейзаж, сплошь состоящий из деревьев икустарников, всегда лишен четких очертаний; он сливается в нечтонеопределенное, и трудно бывает сосредоточить на чем-нибудь внимание.Прибавьте к этому мрак безлунной ночи, и вы поймете, что одного природногоума и городского воспитания окажется недостаточно, чтобы сохранитьориентировку в подобных условиях. Вот так-то и случилось, что рядовойГрейрок, напряженно вглядывавшийся в темноту и неблагоразумно покинувшийсвой пост, чтобы обследовать едва различимую окрестность (для этого онтихонько обошел вокруг дерева), не смог затем сориентироваться и тем самымстал почти бесполезен в качестве часового. Он заблудился, находясь на посту! Он не знал, с какой стороны ожидатьнападения неприятеля и в какой стороне находится спящий лагерь, забезопасность которого он отвечал головой. Осознав всю нелепость своегоположения и поняв, что его собственная жизнь также находится под угрозой,рядовой Грейрок пришел в сильнейшее волнение. Он не успел подавить тревогу,так как именно в тот момент, когда он представил себе всю затруднительностьсвоего положения, послышался шорох листьев и хруст сломанной ветки. Сзамирающим сердцем обернулся он на эти звуки и увидел во мраке неясныеочертания человеческой фигуры, - Стой! Кто идет? - грозно, как и повелевал долг, окликнул человекарядовой Грейрок, сопровождая свой приказ резким щелканьем затвора. Ответа не было; наступило минутное замешательство, а затем, если ответи последовал, он был заглушен выстрелом часового. В безмолвии ночного лесазвук выстрела прозвучал оглушающе; не успел он замереть, как на негооткликнулись дозорные справа и слева, сочувственно присоединившись к пальбе.В каждом из этих часовых все еще сидел штатский, и все эти два часа онивидели в своем воображении полчища врагов, населяя ими окружающий лес, авыстрел Грейрока превратил это иллюзорное наступление в ощутимую реальность.Выстрелив, все дозорные, едва дыша от страха, поспешно отошли к лагерю -все, кроме Грейрока, который не знал, в каком направлении ему отступать. Когда солдаты в проснувшемся лагере, так и не дождавшись неприятеля,снова разделись и улеглись спать, а линия пикетов была опятьпредусмотрительно выставлена, обнаружилось, что рядовой Грейрок все этовремя непоколебимо оставался на своем посту. За это он удостоился похвалысвоего командира, как единственный солдат этого преданного воинства,обладающий столь редким мужеством. Тем временем рядовой Грейрок был заняттщательными, но безуспешными поисками бренных останков незваного гостя,которого он, как подсказывало ему чутье меткого стрелка, несомненно настигсвоей пулей. Грейрок был одним из тех прирожденных стрелков, которыестреляют почти вслепую, интуитивно чувствуя цель, и бывают равно опасны какднем, так и ночью. Добрую половину своего двадцатичетырехлетнегосуществования он был грозой всех тиров в трех городах. Не имея возможностипредъявить подстреленную дичь, Грейрок благоразумно умолчал о недавнемпроисшествии и с радостью увидел, что его товарищи и командир вполнеестественно предполагают, будто он не заметил ничего угрожающего, разостался на месте. Как бы там ни было, одобрение начальства он заслужил ужетем, что не покинул своего поста. Но все-таки рядовой Грейрок отнюдь не был удовлетворен своим ночнымприключением и на следующий день под каким-то удобным предлогом попросилпропуск для выхода из лагеря, на что генерал, учитывая его доблестноеповедение минувшей ночью, немедленно дал согласие. Грейрок отправился на томесто, где он накануне так отличился, и, сказав стоящему там часовому, будтоищет потерянную вещь,- что, в сущности, было истинной правдой,возобновилпоиски человека, которого он, по его предположениям, застрелил. Если же тотбыл только ранен, то Грейрок надеялся отыскать его по кровавому следу. Однако и при свете дня он преуспел в этом не больше, чем ночью.Осмотрев довольно обширное пространство и бесстрашно проникнув в глубьрасположения войск конфедератов, Грейрок отказался от поисков и, несколькоусталый, глубоко разочарованный, уселся под большой сосной, там, где мы егои застали в начале повествования. Не следует думать, что огорчение Грейрока было сродни разочарованиюкровожадного убийцы, лишенного возможности полюбоваться видом своей жертвы.В больших ясных глазах этого юноши, в его тонко очерченных губах и высокомлбе читалась совсем иная повесть. И действительно, характер его представлялсобою на редкость счастливое сочетание мужества и чувствительности, отваги ичестности. "Мне досадно,- говорил он себе, сидя на самом дне золотистой дымки,которая, точно призрачное море, заливала лес.- Досадно, что я не нашелчеловека, убитого моей рукой! Неужто я и вправду хотел бы лишить человекажизни, исполняя свой воинский долг, хотя мог и без этого выполнить его? Чегоже мне надо? Ведь если и была какая-нибудь опасность, мой выстрелпредотвратил ее, а именно это от меня и требовалось. Нет, право же, я рад,что не погубил без нужды человеческую жизнь. Но я оказался в ложномположении. Я удостоился похвалы командиров и зависти товарищей; весь лагерьтолько и говорит о моей храбрости. Это несправедливо. Я, конечно, не трус,но теперь меня хвалят за поступок, которого я не совершал или совершил нетак, как это себе представляют. Все думают, будто я мужественно остался напосту и не стрелял: между тем именно я открыл стрельбу и не отступил в общейпанике только потому, что не знал, в какую сторону бежать. Как же мне теперьбыть? Объяснить, что я увидел врага и выстрелил? По ведь то же самое говориткаждый из дозорных, и никто этому не верит. Зачем же говорить правду,ставящую под сомнение мое мужество, если она все равно произведетвпечатление лжи? Фу, до чего неприглядная получается история. Нет, явсе-таки хотел бы отыскать мою жертву". И, продолжая думать об этом своем желании, рядовой Грейрок, разморенныйистомой летнего дня, убаюканный тихим гудением мошкары в благоухающихветвях, уснул тут же под деревом, позабыв об интересах Соединенных Штатов ипредоставив врагам полную возможность захватить себя в плен. И ему приснился сон. Он видел себя ребенком, живущим в далекой прекрасной стране на берегубольшой реки , по которойвеличественно проплывали огромные пароходы, вздымая кверху черные клубыдыма, возвещавшие о появлении судов задолго до того, как они огибалиизлучину, и отмечавшие их путь после того, как они давно уже скрылись извиду. И всякий раз, когда мальчик, стоя на берегу реки, любовалсяпароходами, бок о бок с ним находился тот, кому он отдал сердце и душу,- егобрат. Они были близнецами. Вместе бродили они по берегу реки, вместеобходили все поля, лежащие чуть подальше от побережья, вместе собиралипряную мяту и пахучие ветки сассафраса на высоких холмах, за которымипростиралось Таинственное Королевство и с которых, если глядеть на юг, надругой берег, можно было увидеть кусочек Заколдованной Страны. Единственныедети матери-вдовы, блуждали они, взявшись за руки, по залитым светомтропинкам, по мирным долинам, и каждый день новое солнце озаряло перед ниминовый мир. И через все эти счастливые дни проходила одна нескончаемаямелодия - нежная, звонкая трель пересмешника, жившего в клетке над дверьюдомика. Она наполняла собою минуты раздумий в этом сне, звуча точномузыкальное благословение. Веселая птичка постоянно пела; бесконечныевариации звуков, казалось, вылетали из ее горла с каждым биением сердца, безвсяких усилий, журча и переливаясь, точно воды бурного ручейка. Ясная,звучная мелодия была поистине душою этой мирной картины, объяснениемсокровенного смысла всех тайн жизни и любви. Но наступило время, когда дни в сновидении заволокли тучи печали,пролившиеся потоками слез. Добрая мать умерла, домик на лужайке, у берегабольшой реки, развалился, а братья были отданы на воспитание двумродственникам. Уильям (которому снился этот сон) отправился в многолюдныйгород в Таинственном Королевстве, а Джон переправился на другой берег реки,в Заколдованную Страну, и был увезен в отдаленную местность, где, по слухам,жили недобрые люди со странными обычаями. Именно ему при разделе имуществаумершей матери досталось единственное семейное сокровище - пересмешник.Детей можно было поделить, а птицу - нет, и вот ее увезли в незнакомый край,и она навсегда исчезла из жизни Уильяма. Однако и потом, в годы одиночества,песня пересмешника слышалась ему во всех его снах и, казалось, всегдазвучала в ушах и в сердце. Родственники, усыновившие мальчиков, были врагами и не поддерживалимежду собою никаких отношений. Некоторое время дети обменивались письмами,полными мальчишеской бравады, хвастливых рассказов о новых яркихвпечатлениях и преувеличенно красочных описаний их новой, богатой событиямижизни и нового покоренного ими мира. Но постепенно переписка становилась всеболее редкой, а с отъездом Уильяма в другой, столичный город и вовсепрекратилась. Но и потом в ушах его, не переставая, звучала песняпересмешника, а когда она оборвалась, Грейрок открыл глаза, увидел леснуюполяну и понял, что проснулся. Багряное солнце низко опустилось на западе, косые лучи его отбрасывалиот каждого ствола гигантской сосны столб тени, уходящей сквозь золотистуюдымку далеко на восток, где свет и тень сливались в неразличимом сумраке. Рядовой Грейрок вскочил, осторожно огляделся вокруг, вскинул на плечовинтовку и зашагал к лагерю. Он проделал уже около полумили и проходил мимогустого лаврового кустарника, когда из зарослей выпорхнула птица и, усевшисьна ветке высокого дерева, залилась ликующей, нескончаемой песней, какую лишьона одна из всех божьих созданий способна пропеть во славу своего творца.Ничего особенного в этом не было, птичка просто открывала клюв и распевала.Однако человек остановился, точно пораженный громом. Он уронил винтовку,взглянул вверх на птицу, закрыл лицо руками и зарыдал, как ребенок! В этотмомент он и вправду мыслями и душою перенесся в дни своего детства на берегбольшой реки, за которой простиралась Заколдованная Страна. Затем усилиемволи он взял себя в руки, поднял винтовку и, вслух обзывая себя идиотом,двинулся дальше. Проходя мимо просеки, углублявшейся в самую гущу зарослей,он заглянул туда. Там, на земле, распластав руки, запрокинув голову иотвернув в сторону бледное лицо, лежал его двойник! На груди его, на серойсолдатской куртке, темнело единственное пятнышко крови. Это был труп ДжонаГрейрока, умершего от огнестрельной раны. Он еще не успел остыть. Стрелок нашел свою жертву! Когда злополучный солдат опустился на колени перед этим апофеозоммеждоусобной войны, звонкоголосая птица высоко на ветке умолкла и,освещенная буйным заревом заката, бесшумно улетела в величественную леснуюдаль. В этот вечер на перекличке в лагере федеральных войск никто неотозвался на имя Уильяма Грейрока. И никто никогда больше на него не отзывался,

* НАСЛЕДСТВО ГИЛСОНА *

перевод Е.Калашниковой Дела Гилсона были плохи. Так гласило краткое, холодное, хоть и нелишенное некоторой доли сочувствия, заключение маммон-хиллского "света" -вердикт респектабельной части общества. Что касается его противоположной,или, лучше сказать, противостоящей части, представители которой с налитымикровью глазами беспокойно толкутся у стойки в "мышеловке" Молль Гэрни, в товремя как столпы респектабельности пьют бренди с сахаром в роскошном салунемистера Джо Бентли,- там, в общем, держались того же мнения, хотявысказывали его несколько более энергично, с помощью образных выражений,которые здесь нет надобности приводить. Одним словом, в вопросе о ГилсонеМаммонхилл был единодушен. И следует признать, что с мирской точки зрениядела мистера Гилсона обстояли действительно не совсем благополучно. В тоутро, о котором идет речь, он был доставлен мистером Брентшо в город ипублично обвинен в конокрадстве; и шериф уже прилаживал к Дереву новуюверевку из лучшей манильской пеньки, а плотник Пит, в перерывах междуочередными возлияниями, прилежно трудился над изготовлением соснового ящикаприблизительно по мерке мистера Гилсона. Поскольку общество уже изрекло свойприговор, Гилсона теперь отделяла от вечности лишь официальная церемониясуда. Вот немногие краткие сведения о подсудимом. Его последнимместожительством был Нью-Джерузалем, на северном рукаве Каменной речки;оттуда он и прибыл на вновь открытый прииск Маммон-хилл, совсем незадолго доначала "золотой лихорадки", вследствие которой местность, поименованнаявыше, почти совершенно обезлюдела. Открытие новых россыпей пришлось весьмакстати для мистера Гилсона, ибо как раз около этого временинью-джерузалемский комитет общественного порядка дал ему понять, что радиулучшения - и даже сохранения - своих жизненных перспектив ему лучшепереселиться в другое место; а в списке мест, куда он мог бы переселитьсябез риска для себя, ни один из старых приисков не значился, поэтому вполнеестественно, что он избрал Маммон-хилл. Вышло так, что в скором времени заним последовали все его судьи, и это принуждало его к некоторойосмотрительности; но доверия общества он так и не снискал, поскольку никто иникогда не слышал, чтобы он хоть день честно трудился на каком-либо поприще,дозволенном строгим местным кодексом нравственности, за исключением игры впокер. Ходили даже слухи, будто он непосредственно причастен к недавнимдерзким кражам, произведенным с помощью щетки и таза в золотопромывныхжелобах. Среди тех, в ком подозрение созрело в твердую уверенность, особенновыделялся мистер Брентшо. При всяком удобном и неудобном случае мистерБрентшо изъявлял свою готовность доказать связь мистера Гилсона с этиминеблаговидными ночными проделками, а также открыть солнечным лучам прямойпуть сквозь тело каждого, кто сочтет уместным высказать иное мнение,- отчего никто так заботливо не воздерживался в его присутствии, как миролюбивыйджентльмен, которого это ближе всех касалось. Но каково бы ни было истинноеположение вещей, достоверно одно: что Гилсону случилось в один вечерпроиграть в "фараон" у Джо Бентли больше "чистого песочку", нежели он, посвидетельству местных историографов, честно заработал игрой в покер за всевремя существования поселка. И в конце концов, мистер Бентли - быть может,из опасения потерять более выгодное покровительство мистера Брентшо -категорически отказался допускать Гилсона к игре, со всей прямотой ирешительностью дав ему понять, что привилегия проигрывать деньги в "этомучреждении" является благом, зависящим от, логически вытекающим из иосновывающимся на общепризнанной коммерческой честности и безупречнойобщественной репутации. Тут Маммон-хиллу и показалось своевременным вмешаться в судьбуличности, которую его наиболее уважаемый гражданин почел своим долгомзаклеймить ценой немалого личного убытка. В частности, выходцы изНью-Джерузалема понемногу утеряли прежнюю терпимость, порожденнуююмористическим отношением к промаху, который они совершили, изгнавнежелательного соседа оттуда, откуда вскоре сами уехали, туда, куда вскоресами переселились. В конце концов, Маммон-хилл пришел к единодушному мнению.Лишних слов не было сказано, но мысль о том, что Гилсон должен быть повешен,носилась в воздухе. Однако в этот столь критический для него момент он сталявлять признаки некоторой перемены в образе жизни, если не мыслей. Возможно,причина была в том, что, лишившись доступа в "учреждение" Джо Бентли, оннесколько утратил интерес к золотому песку. Так или иначе, желобов никтобольше не тревожил. Но избыточная энергия подобной натуры нелегко поддаетсяобузданию, и Гилсон, пусть лишь в силу привычки, все еще держалсяизвилистого пути, по которому прежде следовал к выгоде мистера Бентли. Посленескольких пробных и почти бесплодных попыток в области разбоя на большойдороге - если кто-нибудь отважится столь грубо назвать невинную склонностьпошаливать на перекрестках - он предпринял две или три скромных вылазки всферу конокрадства, и как раз во время одной многообещающей операцииподобного рода, когда, казалось, попутный ветер нес его к желанным берегам,он потерпел крушение. Ибо однажды, мглистой лунной ночью, мистер Брентшо,проезжая верхом по Маммон-хиллской дороге, поравнялся с человеком, по всейвидимости спешившим покинуть пределы округи, положил руку на поводья,соединявшие запястье мистера Гилсона с мундштуком гнедой кобылы мистераХарпера, фамильярно потрепал его по щеке стволом крупнокалиберногоревольвера и спросил, не окажет ли он ему честь проехаться вместе с ним вобратном направлении. Да, плохи были дела Гилсона. Наутро после ареста он предстал перед судом, был признан виновным иприговорен к смерти. Для окончания рассказа о его земном странствии остаетсятолько повесить его, чтобы затем более подробно заняться его духовной,которую он с великим трудом составил в тюрьме и по которой, руководствуясь,очевидно, какими-то смутными и неполными представлениями о праве поимщика,он завещал все свое имущество своему "законому душеприкащику", мистеруБрентшо. Однако завещание вступало в силу лишь при том условии, если наслед-ник снимет тело завещателя с Дерева и "упрячет в ящик". Итак, мистера Гилсона я было хотел сказать "кокнули", но боюсь, что этобеспристрастное изложение фактов и так уже несколько перегруженоколлоквиальными выражениями; к тому же способ, которым воля закона былаприведена в исполнение, более точно выражается термином, употребленнымсудьей при оглашении приговора: мистера Гилсона "вздернули". В надлежащее время мистер Брентшо, быть может несколько тронутыйбесхитростной лестью завещания, явился к Дереву, чтобы сорвать вызревший нанем плод. Когда тело было снято, в жилетном кармане нашли должным образомзасвидетельствованную приписку к упомянутому уже завещанию. Сущностьоговорки, в ней заключавшейся, являлась достаточным объяснением причин,побудивших завещателя скрыть ее подобным образом; ибо, если бы мистеруБрентшо прежде были известны условия, на которых ему предстояло сделатьсянаследником Гилсона, он, без сомнения, отклонилбы связанную с этимответственность. Вкратце содержание приписки сводилось к следующему. Поскольку некоторые лица в разное время и при различных обстоятельствахутверждали, что завещатель ограбил их золотопромывные желоба, то если втечение пяти лет, считая со дня составления настоящего документа, кто-либодокажет основательность своих претензий перед законным судом, этот последнийимеет получить в качестве возмещения убытков все движимое и недвижимоеимущество, принадлежавшее завещателю в момент смерти, за вычетом судебныхиздержек и известного вознаграждения душеприказчику, Генри Клэю Брентшо;причем в случае, если бы таких лиц оказалось два или более, имуществонадлежит разделить между ними поровну. В случае же если бы никому не удалосьподобным образом доказать виновность завещателя, все состояние, за вычетомвышеупомянутых судебных издержек, поступает в личное распоряжение и полнуюсобственность названного Генри Клэя Брентшо, как то предусмотрено духовной. Синтаксис этого примечательного документа оставлял, пожалуй, место длякритики, однако смысл его был достаточно ясен. Орфография не следовалакакой-либо общепринятой системе, но, будучи в основном фонетической, недопускала двух толкований. Как выразился судья, утверждавший завещание,понадобилось бы пять тузов на руках, чтоб взять такой кон. Мистер Брентшодобродушно улыбнулся и, с забавной кичливостью выполнив печальный ритуал,дал привести себя с соблюдением всех формальностей к присяге, какдушеприказчик и условный наследник, согласно закону, наспех принятому (понастоянию депутата от Маммон-хиллского округа) неким развеселымзаконодательным органом; каковой закон, как обнаружилось позднее,способствовал также созданию двух или трех прибыльных и необременительныхдолжностей и заодно утвердил ассигнование солидной суммы из общественныхсредств на строительство одного железнодорожного моста, который, вероятно, сбольшей пользой мог быть сооружен на линии какойнибудь действительносуществующей железной дороги. Разумеется, мистер Брентшо не рассчитывал получить какие-либо выгоды отэтого завещания или впутаться в какие-либо тяжбы в связи с его нескольконеобычной оговоркой. Гилсон, хоть ему частенько подваливала удача, былчеловек такого рода, что податные чиновники и инспекторы рады были, если неприходилось за него доплачивать. Но при первом же поверхностном осмотресреди бумаг покойного обнаружились документы, удостоверяющие его правособственности на солидную недвижимость в Восточных Штатах, и чековые книжкина баснословные суммы, помещенные в нескольких кредитных учреждениях, менеещепетильных, нежели учреждение мистера Джо Бентли. Ошеломляющая новость немедленно распространилась, повергнув Маммон-хиллв состояние лихорадочного возбуждения. Маммон-хиллский "Патриот", редакторкоторого был одним из вдохновителей процедуры, закончившейся отбытиемГилсона из Нью-Джерузалема, поместил хвалебный некролог, не преминувпривлечь внимание читателей к позорному поведению своего собрата,Сквогэлчского "Вестника", оскорбляющего добродетель низкопоклонной лестью поадресу того, кто при жизни с презрением отталкивал этот гнусный листок отсвоего порога. Однако это все не смутило охотников предъявить претензиисогласно смыслу завещания; и как ни велико было состояние Гилсона, онопоказалось ничтожным в сравнении с несметным числом желобов, которым якобыобязано было своим происхождением. Вся округа поднялась как один человек! Мистер Брентшо оказался на высоте положения. Искусно пустив в ход некиескромные вспомогательные средства воздействия, он спешно воздвиг надостанками своего благодетеля роскошный памятник, гордо возвышавшийся надвсеми незатейливыми надгробиями кладбища, и предусмотрительно приказалвысечь на нем эпитафию собственного сочинения во славу честности,гражданской добродетели и тому подобных достоинств того, кто навеки почилпод ним, "пав жертвой племени ехидны Клеветы". Далее он привлек самые выдающиеся из местных юридических талантов кзащите памяти своего покойного друга, и в течение пяти долгих лет все судыштата были заняты разбором тяжб, порожденных завещанием Гилсона. Тонкомусудейскому пронырству мистер Брентшо противопоставил судейское пронырствоеще более тонкое: домогаясь оплачиваемых услуг, он предлагал цены, которыенарушили равновесие рынка; когда судьи являлись к нему в дом,гостеприимство, оказываемое там людям и животным, превосходило все,когда-либо виденное в штате; лжесвидетельские показания он опрокидывалпоказаниями более ловких лжесвидетелей. Не в одном лишь храме слепой богини сосредоточивалась борьба - онапроникала в печать, в гостиные, на кафедры проповедников, она кипела нарынке, на бирже, в школе, в золотоносных ущельях и на перекрестках улиц. И впоследний достопамятный день, когда истек законный срок всех претензий позавещанию Гилсона, солнце зашло над краем, где нравственное чувство умерло,общественная совесть притупилась, разум был принижен, ослаблен и затуманен.Но мистер Брентшо торжествовал победу. Случилось так, что в эту ночь затопило водой часть кладбища, в углукоторого покоились благородные останки Милтона Гилсона, эсквайра. Вздувшийсяот непрестанных ливней Кошачий Ручей разлился по берегам сердитым потоком,вырыл безобразные ямы всюду, где когда-либо рыхлили землю, и, словноустыдившись совершенного святотатства, отступил, оставив на виду многое, чтодо сих пор было благочестиво сокрыто в недрах. Даже знаменитый памятникГилсону, краса и гордость Маммон-хилла, более не высился незыблемым укором"племени ехидны"; под напором воды он рухнул на землю; поток-осквернительобнажил убогий полусгнивший сосновый гроб - жалкую противоположность пышногомонолита, который подобно гигантскому восклицательному знаку подчеркивалраскрывшуюся истину. В эту обитель скорби, влекомый какою-то смутной силой, которую он непытался ни понять, ни преодолеть, явился мистер Брентшо. Другим человекомстал мистер Брентшо за это время. Пять лет трудов, тревог и усилий пронизалисединой его черные волосы, согнули прямой стан, заострили черты и сделалипоходку семенящей и неверной. Не менее пагубно сказались эти годы жестокойборьбы на сердце его и рассудке: беспечное добродушие, побудившее его в своевремя принять бремя, возложенное на него покойником, уступило местопостоянной и глубокой меланхолии. Ясность и острота ума сменились старческойрасслабленностью второго детства. Широкий кругозор сузился до пределов однойидеи, и на месте былого невозмутимого скептицизма в его душе теперь билась итрепетала, точно летучая мышь, навязчивая вера в сверхъестественное,зловещая тень надвигающегося безумия. Нетвердое во всем прочем, его сознаниес болезненным упорством цеплялось за одну мысль. То была непоколебимаяуверенность в полной безгрешности покойного Гилсона. Он так часто присягал вэтом перед судом и клялся в личной беседе, столько раз, торжествуя,устанавливал это дорого доставшимися ему свидетельскими показаниями (в этотсамый день последний доллар гилсоновского наследства пошел в уплату мистеруДжо Бентли, последнему защитнику гилсоновской чести), что, в конце концов,это стало для него чем-то вроде религиозного догмата. Это была главная,основная, незыблемая жизненная истина, единственная беспорочная правда вмире лжи. В тот час когда он задумчиво сидел над поверженным памятником, пытаясьпри неверном свете луны разобрать слова эпитафии, которые пять лет назадсочинял с усмешкой, не уцелевшей в его памяти, глаза его вдруг наполнилисьслезами раскаяния при мысли о том, что это он сам, его ложное обвинениепослужило причиной смерти столь достойного человека; ибо в ходе судебнойпроцедуры мистер Харпер, движимый особыми (ныне забытыми) побуждениями,заявил под присягой, что в известном случае с гнедой кобылой покойныйдействовал в полном согласии с его, Харпера, желаниями, довереннымипокойному под строгим секретом, который тот сохранил ценою собственнойжизни. Все то, что мистер Брентшо впоследствии сделал ради доброго именисвоего благодетеля, показалось ему вдруг несоизмеримо ничтожным - жалкиепопытки, обесцененные своекорыстием. Так он сидел, терзаясь бесплодным раскаянием, как вдруг на землю передним упала легкая тень. Он поднял глаза на луну, висевшую низко надгоризонтом, и увидел, что ее словно бы заслоняет какое-то негустоерасплывчатое облако; оно, однако, не стояло на месте, и, когда передвинулосьнастолько, что луна выглянула из-за его края, мистер Брентшо различилчеткие, вполне определенные контуры человеческой фигуры. Видение становилосьвсе ярче и росло на глазах; оно приближалось к нему. Ужас сковал все егочувства, от страшных догадок помутилось в голове, но все же мистер Брентшосразу заметил - а может быть, вообразил, что заметил,странное сходство этогопризрака с бренной оболочкой покойного Милтона Гилсона, каким тот был, когдаего сняли с Дерева пять лет тому назад. Сходство было полное - вплоть довыкатившихся остекленевших глаз и темной полосы на шее. На нем не было нишляпы, ни пальто, как не было и на Гилсоне, когда руки плотника Пита бережноукладывали его в простой дешевый гроб (кто-то давно уже оказал и самому Питуэту добрососедскую услугу). Привидение - если это действительно былопривидение - держало в руках какой-то предмет, которого мистер Брентшо немог разглядеть. Оно все приближалось и наконец остановилось у гроба состанками мистера Гилсона, крышка которого слегка сдвинулась, и у краяобразовалась щель. Призрак наклонился над щелью и высыпал туда из небольшоготаза что-то темное, затем, крадучись, скользнул назад, к низине, в которойрасположена была часть кладбища. Там вода, отступив, обнажила множествооткрытых гробов и теперь журчала меж ними, протяжно вздыхая и всхлипывая.Нагнувшись к одному из них, дух тщательно смел в таз все его содержимое изатем, возвратившись к своему гробу, снова, как и прежде, опорожнил таз надщелью. Эта таинственная процедура повторялась у каждого из вскрытых гробов,причем порой призрак погружал наполненный таз в воду и слегка тряс его,чтобы освободить от примеси земли; но то, что оседало на дне, он неизменносносил в свой гроб. Короче говоря, нетленный дух Милтона Гилсона промывалпрах своих ближних и, как запасливый хозяин, присоединял его к своемусобственному. Быть может, то было лишь создание помутившегося рассудка в объятомжаром мозгу. Быть может, то была мрачная комедия, разыгранная существами,чьи бесчисленные тени толпятся на грани потустороннего мира. Про то знаетлишь бог; нам же известно только одно: когда солнце нового дня позолотилоразрушенное маммон-хиллское кладбище, самый ласковый из его лучей упал набледное, неподвижное лицо Генри Брентшо, мертвеца среди мертвецов.

* ПРОСИТЕЛЬ *

перевод Н.Волжиной Отважно ступая по наметенным с вечера сугробам впереди сестренки,которая пробиралась по следам брата и подзадоривала его веселыми возгласами,маленький краснощекий мальчуган, сын одного из самых видных гражданГрэйвилла, споткнулся о какой-то предмет, лежавший глубоко под снегом. Внастоящем повествовании автор ставит себе целью объяснить, каким образомэтот предмет очутился там. Те, кому посчастливилось проходить через Грэйвилл днем, не могли незаметить большое каменное здание, венчающее невысокий холм к северу отжелезнодорожной станции, то есть по правой руке, е






Последнее изменение этой страницы: 2016-09-18; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.226.243.10 (0.011 с.)